Взаимоисключающие

      Новый Вамп’Ир дышит гарью и смертью. Рагна блуждает по нему бледной тенью, как если бы нахождение в таком месте могло принести успокоение. Как если бы она не внесла свой — довольно весомый — вклад в это дыхание смерти.       По крайней мере, это позволяет оказаться подальше от союзников. Рагна не слишком хороша в том, чтобы скрывать свои эмоции, а внутри у нее сейчас все перепутано. И к тому же страх и неприязнь в глазах людей вытягивают последние силы. Напоминают, что сама она больше не человек.       Потому она и возвращается в опустевший Новый Вамп’Ир.       Рагна не знает, что теперь делать. Не знает, кто она теперь. Она сражалась против вампиров, будучи вампиром сама. Ей не нравится Хелиос — она не может даже толком объяснить себе, чем именно. Не нравится то, чем после обращения стала Милена. Рагна слишком мало знает о своем создателе, увидев его лишь дважды и слыша много противоречивого о нем от других, чтобы делать хоть какие-то выводы. Не знает, что чувствовать по поводу того, чем он ее сделал — чужой в обществе других вампиров, вызывающей страх у людей, но в то же время понимает, что умирала тогда, и он спас ее как мог.       Одним словом, Рагне кажется, что она ничего в этом мире не знает.       В очередной раз остановившись в одном из туннелей-переходов этой мрачной крепости — проводя рукой по каменной стене, думая о деревне, которая тут когда-то стояла, о мире без вампиров, который ей не довелось узнать — Рагна вдруг замечает движение на площади перед собой. Сразу отступает, прячется за край стены: старая, еще человеческая привычка, с превращением в вампира только обострившаяся.       И лишь после этого всматривается в источник движения: высокая фигура, облаченная в черные одежды, одновременно и чужеродная, и гармоничная посреди разоренной крепости. Рагна озадаченно замирает, не зная, как реагировать.       Ауберон, с его мягким голосом и острым языком, не нравится ей тоже.       Рагна почти окликнула его — и в последний момент остановилась. Что-то удержало ее — может, то, как странно Ауберон смотрел на нее своими прозрачными глазами. Может, то, как он появился в их лагере и пропал из него без всякой видимой причины. Может, то, как в его речи, вполне, казалось бы, искренней, словно звучала какая-то фальшивая нота. Может, слова Хелиоса о том, как после битвы без следа исчезла Милена…       Рагне кажется, что Ауберон может знать что-то об этом. Рагна — не без оснований — уверена, что даже если знает, все равно не скажет.       Пока она размышляет, что делать, до слуха доносится шорох, знаменующий появление еще одного вампира. А вслед за этим — голос. Последний, который Рагна слышала в своей человеческой жизни.       — Ты…       — Ты. Здесь. Опять. В том самом месте, где все начиналось.       В следующий миг Рагна впервые понимает сполна, какая сила сокрыта в обратившем ее вампире. Когда силуэт ее создателя, высоченный, но худой даже под всеми слоями одежды и брони, перемещается в мгновение ока, невидимо даже для вампирского глаза, и Ауберона — самого немаленького — сметает как пушинку.       Он ударяется спиной о каменную стену с глухим звуком, но без крика, без стона — вообще никак не показав боли, только зажмурившись на мгновение. Рагна невольно ощущает укол сочувствия — пусть Ауберон у нее доверия не вызывает, причин для такого обращения с ним, безоружным, не проявляющим враждебности, она не видит. И понять такую реакцию своего создателя тоже не может.       — Какого хрена ты тут делаешь? — и голос Первородного звучит скорее рычанием дикого зверя.       — В данный момент? Вишу прижатый к стене. Будет славно, если ты меня хотя бы поставишь.       Удивительно, но Первородный слушается. Продолжает держать за грудки и вжимать в стену, но действительно опускает на мостовую.       — Какого хрена ты здесь?       — Да так. Решил понаблюдать. Как рушится королевство, выстроенное плодом зубов твоих. Неудачным, кстати.       Рагна вдруг догадывается, что на самом-то деле Ауберона ситуация не особенно тревожит. Что его безоружность не значит беспомощность — ровно наоборот. Ауберон ведь сведущ в магии. Проклятые близнецы оружие носили — при их-то могуществе, а он не считает нужным.       И становится кристально ясно, что если дело дойдет до битвы между этими двумя, рядом лучше не оставаться.       — Ты сказал, что уйдешь на тысячу лет!       — Ты поверил.       — Безумный, лживый, подлый сукин сын!       — Я тоже скучал.       Рагна ожидала, что они вопьются друг другу в глотки — но никак не это.       Сразу хочется оказаться где-то подальше. И дело даже не в том, что они оба мужчины. Просто в этом поцелуе столько всего — и раздражения, и горечи, и обиды, и какой-то больной нежности — что он точно не предназначен для посторонних глаз. Слишком личное, слишком интимное читается в нем.       И в то же время она не может отвести взгляда. Рагна не видит лица своего создателя — только кончик длинного носа, но видит, с какой неожиданной мягкостью его руки, отпустив наконец черную ткань, обхватывают лицо, как легко и естественно руки Ауберона ложатся на его талию, слышит перезвон кольчужных звеньев под пальцами…       Эти двое целовались непозволительно долго. Как будто через этот поцелуй вели разговор, слышный только им и более искренний, чем все слова, сказанные раньше. Как если бы после этого появились ответы на все вопросы.       Когда они наконец отрываются друг от друга, над Новым Вамп’Иром уже начинает сгущаться ночь.       Первородный замирает. Перебирает волосы, проводит пальцами по виску — и выглядит до странного нерешительным. Неуверенным. Потерянно звучит и его голос.       — Ты вернулся. А я каким-то образом не знал об этом.       — Значит, все идет согласно моему плану, — пожимает плечами Ауберон. Чуть смещается — не в попытке высвободиться, скорее, наоборот — чтобы вцепиться покрепче.       Он смотрит на Первородного так, словно больше ничего не существует. И выплевывает неожиданно зло:       — Я думал, что ты мертв. Я вернулся только чтобы узнать, что Хелиос и Аларик тебя убили. Что эти ничтожества…       — Пес с ними обоими. Аларик мертв, Хелиос…       — Вышел сухим из воды, — шипит Ауберон, и его обычно спокойный голос полон яда. — И строит из себя теперь саму святость. Я думал, что ты умер. А потом появилась эта девчонка. Такая юная. И так очевидно обращенная тобой.       Рагна запоздало догадывается, что речь идет о ней. Запоздало осознает, что под ядом в голосе прячется горечь. И вспоминает, как, глядя снизу вверх на Ауберона, стоящего на стене своей башни, казалось, заметила, как у него чуть дрогнули руки.       Лица Первородного по-прежнему не видно, но Рагна замечает, как тот чуть напрягается. Не отстраняется, просто напружинивается, и это выглядит не как реакция на опасность. Скорее как… удивление?..       — Ты сам пытался меня убить.       — Пытался. Это не значит, что я готов позволить это каким-то…       Только теперь Рагна понимает, насколько… безэмоциональным выглядело лицо Ауберона прежде, как будто все, что оно изображало, было лишь тенью, бледной имитацией. Только теперь, видя, сколько эмоций вспыхивает и перетекает из одной в другую, когда он смотрит в лицо Первородного.       Который, похоже, словам про попытки его убить не придает никакого значения. Держит лицо Ауберона в ладонях так, будто не верит, что видит его. Будто боится, что тот растворится в воздухе. Проводит по тронутым сединой волосам. Рагне почему-то кажется, что с сожалением.       — Ты изменился.       Ауберон тянется к капюшону, скидывает его, заправляет за ухо пепельно-русую прядь — и Рагна с удивлением видит, что у ее создателя, такого высокого и с таким глубоким голосом… лицо юноши. Едва ли старше ее самой. Бледное и изможденное, но лицо совсем молодого человека — с очень-очень печальными усталыми глазами.       — Ты тоже. Хоть по тебе и не так заметно.       Они так и стоят, хватаясь друг за друга. Картина… странная: два вампира в разоренном городе, связанные не то враждой, не то страстью, не то всем сразу. Странная картина, но по-своему даже красивая.       — И что дальше? — тихо спрашивает Первородный.       — Не знаю. Мои планы тебе не понравятся. А ты дальше двух шагов не планируешь. Как всегда.       Голос у Ауберона снова спокойный. Ровный. Но пальцы его сжимаются чуть сильнее. Как будто в предчувствии беды.       — Мы опять будем по разные стороны, да?       — Если только ты не поумнеешь.       — Скорее если ты не умеришь свое самолюбие.       — То есть шансы примерно одинаковы.       Еще одна звенящая напряжением пауза. У Рагны сжимается сердце от того, сколько усталости и безнадежности она слышит в голосе своего создателя. Не верящего, похоже, в свои же слова.       — Мы могли бы... просто исчезнуть. Мир огромный, нашлось бы место подальше от этого всего.       — И отказаться от всех своих замыслов?       — Которые тебя погубят.       Ауберон на это лишь фыркает — словно сама идея, что хоть что-то в этом мире способно его погубить, абсурдна по своей сути.       — И ты сам так не сможешь. Без своего бесконечного бега. Нам просто все наскучит. Обоим. Вместе или порознь.       Первородный невесело хмыкает — и кивает.       — Два столетия прошло, а мы все такие же тупицы.       Ауберон ухмыляется.       — Говори за себя, — но руки сжимает так, словно боится отпустить хоть на мгновение.       Он выглядит на удивление... искренним. Словно с него разом слетела половина его высокомерия. Или, скорее, под этим, похоже, природным высокомерием проступило нечто другое. Нечто глубоко запрятанное, запертое, подавленное. Слишком драгоценное, чтобы просто выбросить за ненадобностью.       Между ними есть... что-то. Нет, разумеется, между ними — эта запретная страсть, ее и Безглазые не упустили бы, услышали бы в негромких голосах. Но есть и что-то еще — что-то, что ускользает от Рагны, что-то, чего она не может понять. Просто не знает чего-то критически важного о своем создателе и об этом скрытном затворнике — помимо того, что увидела сейчас.       — Ничем хорошим это не кончится, — а теперь и глубокий низкий голос звучит совсем юношеским.       — Полагаю, что так.       Еще один поцелуй. Яростный, жадный… отчаянный.       Руки Первородного скользят по плечам, груди, минуют пояс со странной пряжкой и замирают на бедрах — и Ауберон, способный одним лишь взглядом внушить желание отойти на два шага, тянется к ним сам, отзывается на прикосновение как на самое естественное, что только есть в этом безумном мире. Раздраженно дергает кольчугу, пытаясь просунуть под нее руки и прикоснуться самому. Выдыхает так шумно, что на площади отзывается эхо, когда Первородный отрывается от его губ и вжимает в стену плотнее, когда голос, упавший еще на полтона, режет напряженную тишину:       — Знал бы ты, что я хочу с тобой сделать.       Если бы Рагна не видела их сейчас, то сочла бы это угрозой. Но любого, у кого есть глаза, этот тон не обманет.       — Так делай, а не болтай попусту.       — Прямо здесь?       — А когда тебя это останавливало?       И почему-то не возникает сомнений, что неподходящее место их не остановит.       Вот теперь точно надо уходить. Не то чтобы ей совсем не интересно — вообще-то безумно интересно, как, — но Рагна понимает, что вот этого ей видеть определенно не стоит. Потом не сможет выкинуть из памяти и сохранить лицо при встрече, если таковая состоится хоть с кем-то из них. Да и просто невежливо, в конце-то концов.       Хруст предательского камешка под ногой подобен раскату грома.       Две пары мерцающих бледным светом глаз устремляются на нее, и Рагна готова сгореть со стыда — даром что краснеть она больше не умеет. Тараторит на одном дыхании:       — Ничего не видела, ничего такого не знаю, и вообще не уверена, мужчина мой создатель или женщина!       — А вот последнее было обидно, — изрекает Первородный, а у Ауберона на мгновение мелькают под усами клыки — прежде чем он прячет улыбку.       — Надо же. Похоже, ради разнообразия ты сам выбрал обратить кого-то умного.       — Надо же: ты решил кого-то похвалить.       Рагна переступает с ноги на ногу — эти двое не отшатнулись друг от друга, как можно было бы ожидать, но воздух все равно едва ли не трещит от напряжения.       — Я просто пойду…       — Ступай, — снисходительно разрешает Ауберон. И ухмыляется так, будто у него все под контролем. — Все равно тебе никто не поверит.       Она не умеет перемещаться туманом, как старшие вампиры — а потому разворачивается и уходит быстрым шагом, не только не получив ответов на старые вопросы, но и обретя охапку новых.       На первый взгляд ей показалось, что эти двое друг друга ненавидят до смерти. Потом — что любят отчаянной обреченной любовью.       Теперь ей кажется, что порой это совсем не взаимоисключающие понятия.