Вытянуть из пустоты

Невысокий рыжеволосый парень стоял на крыше низкого здания. Внизу люди спешно возвращались домой или, быть может, торопились на встречу с семьей или возлюбленными. Никто не обращал на него внимания. Никто не останавливался, чтобы задрать голову и увидеть одинокую фигуру. Волосы парня, едва достававшие до подбородка, слегка колыхались от вечернего бриза, идущего с моря. В его глазах отражались лучи закатного солнца. На фоне голубизны безразличных глаз огни заката выглядели чересчур живо. Он стоял практически неподвижно, пустым взглядом поглощая великолепную картину, которой был лишён всю свою короткую жизнь. Медленно скрывающееся в воде солнце должно было пробуждать приятные эмоции — радость или восхищение. Но тьму в душе не могло разогнать нечто столь примитивное. Когда солнце наконец утонуло, показалось, будто оно захлебнулось, а яркие брызги — его кровь от предсмертных мук. Бескрайние воды Токийского залива простирались тёмными волнами с редкими бликами. Они были такими мрачными и в то же время куда более близкими. Хотелось сделать шаг, пройти по воздуху, как по невидимой дорожке, а потом — отменить действие способности и рухнуть в глубокие тёмные воды. Как подбитая птица, с широко расставленными руками погрузиться на дно. Кем он был? Он и сам не мог ответить на этот вопрос полноценно и правдиво. Он — то, что Они создали. Но кто он? И кто Они? Вместо того чтобы проделать столь манящий путь до воды, он отворачивается. Легко отталкиваясь от зданий, он устремляется в даль, противоположную от вод. У него нет желаний. Не должно было быть, по крайней мере. Ни сейчас, ни вообще. Его имя — Чуя. Не всем из них довелось получить имя. На самом деле имена были лишь у троих. Всех их редко собирали вместе, но с каждым годом их становилось меньше. И вот, когда осталось только трое, а учёные-создатели были достаточно уверены, что те не смогут повлиять друг на друга, их собрали вместе и им наконец даровали имена. Каждый получил одинаковую фамилию — Накахара. Фамилию главного учёного, как признание их в качестве удачного эксперимента. Чуя шёл по тёмным переулкам. То тут, то там попадались лужи и неприятно пахнущие мусорные контейнеры. Ещё час назад он закончил предыдущее задание по убийству, а уже сейчас направлялся на следующее. Под его длинным пальто скрывались ножи, пистолеты и даже всевозможные яды на всякий случай. Убивать — это норма. Так делают все животные в этом мире. Люди — тоже животные. Воспринимал ли Чуя людей как кого-то достойного жизни изначально? Или они должны были это право заслужить? Нет, ничего такого. Убийство — это норма, они происходят каждый день и не являются чем-то необычным. Кто-то умирает по чужому желанию, а Чуя лишь должен это желание исполнить. Ведь это норма. Норма. Тогда почему в такие моменты в нём всегда загорается и тут же потухает что-то? Это жалость? Он не знает, что такое жалость. Ведь он — идеальный исполнитель желаний власть имущих. И всё же... Человек лет тридцати истекает кровью. На его теле множество ранений от ножа, а кости в руках и ногах перемолоты в фарш. Ещё немного — и одно из запястий может отвалиться вовсе. —Остановись, грёбаное чудовище! — вопит мужчина и тут же кашляет кровью. Он просит остановиться, но сегодня его очередь умереть. Такова судьба. Такова жизнь в этом мире. Кто-то живёт, кто-то убивает, а кто-то умирает. Это норма. Но почему же тогда каждый раз... —Я не чудовище, — произносит Чуя, замахиваясь клинком для последнего удара. В сердце. — Я всего лишь человек. Противный чавкающий звук разносится по старому пыльному складу.Жизнь покидает чужое тело. Чуя резко вынимает клинок. Глядя на растерзанное тело, он то и дело сравнивает себя с хищником, вспоминает похвалу создателя. И в то же время где-то в глубинах сознания он всегда на секунду представляет себя этим окровавленным телом. Это вызывает странные чувства. Он не знает, что это. Он никогда не жил среди обычных людей, не имел друзей и не знал радостей. О существовании таких понятий он узнал лишь недавно, когда его продали Портовой Мафии. Он больше не был заперт в белых стенах. После выполнения миссий его не запирали в одиночестве «для профилактики нормальности». С тех пор в глаза порой бросались такие «радости жизни», как закат. Но почему-то той самой радости они не приносили. Его новый босс, новое обращение... Всё было непривычно. Он всё ещё не мог привыкнуть. Новый хозяин не интересовался, каков он; ему было важнее, что он приобрёл живую безжалостную машину для убийств, и теперь активно её эксплуатировал. Но Чуя не жаловался. Он никогда не жаловался, ведь даже не знал, что это значит. Ему пора вернуться в новый «дом». Прошлое место ни один нормальный человек не назвал бы домом. Белые стены с крошечными окнами у потолка, люди в белых халатах. Гнетущая тоска и одиночество... Чуя никогда не знал, что это, но теперь, осознав, понял — они были с ним всегда. И сейчас они неизменно тянули его к смерти. Но долг всегда был выше. Убийство — смысл его существования. Все эти весёлые, смеющиеся, просто эмоциональные люди казались не просто странными инородными объектами. Чуя воспринимал их как добычу. Ведь они были ненормальны. На самом деле ненормальным был он. Чуя, как тень, приблизился к общежитию. На его одежде не было ни единой капли крови. Управление гравитацией — его способность позволяла остановить любые брызги. С привычным безразличным лицом он поднялся по лестнице. Второй этаж. Вот он уже стоит напротив двери. За ней — отнюдь не белые стены, а достаточно уютное помещение. Чуя не знал, что такое уют. Вся эта обстановка казалась ему чем-то инородным, тем, от чего хотелось бы избавиться. Но всё это принадлежало боссу, а значит, было неприкасаемо. В иерархии человечества Чуя стоял на второй ступени: ниже власть имущих, но выше жертв. Он был убийцей. Того момента, когда Чуя оказался в лаборатории, он уже не помнил. В том месте годы сливались воедино, были одинаково серыми. Он лишь отчётливо помнил, как в восемь лет ему даровали способность. Это было больно, но в итоге она стала неотъемлемой частью его самого. Тогда его стали тренировать серьёзнее, и тогда же перешли к практике убийств. Он был окружён людьми, но всегда оставался одинок. Сейчас всё так же, с одной лишь разницей: люди теперь не учили его, а избегали. Его боялись? Так и должно быть. Чуе четырнадцать. Он в Портовой мафии уже две недели, но сегодня в кабинете босса — неожиданно новое лицо. —О-о, так это и есть та самая машина для убийств? Ну и коротышка же, — парень лет восемнадцати строил из себя дурака, но его тёмный взгляд говорил правду. Он был опасен. Он стоял на второй ступени, а возможно, и на первой. —Приветствую вас, босс, — Чуя перевёл взгляд на начальника и, как обычно, совершенно безэмоционально произнёс стандартное приветствие. Ему не было дела до этого парня, как и до его... оскорблений? Это было ерундой, совершенно недостойной внимания. Чуе не нравилось, когда его называли монстром или чудовищем, но всё, что было связано с внешностью, являлось лишь констатацией факта. Дазай, не увидев желанной реакции в виде хоть какого-то проявления гнева, скорчил странную, разочарованную мину и повернулся к боссу. В тот день их назначили напарниками. Это было странно. Теперь этот парень таскался за Чуей повсюду, то и дело болтая всякую ерунду — о коллегах, об окружающей обстановке, о самоубийстве. И постоянно пытался его оскорбить. Признаться честно, он начинал раздражать. Но Чуя, закалённый тренировками, уверенно держал беспристрастное лицо и ровный голос. На самом деле он был куда более дисциплинированным, чем все вокруг. Не зря Дазай Осаму говорил, что тот напоминает робота. Однажды они договорились встретиться у воды. Вернее, Дазай сообщил место, а Чуя просто не стал возражать. Они стояли у начала пирса, и в скором времени должен был загореться новый алый закат. Дазай увлечённо рассуждал над фотографиями, пытаясь вычислить, кто мог убивать членов мафии. Чуя же слушал, время от времени бросая взгляд на закат и тут же переводя его на воду. Внезапно глубина показалась ему ещё более манящей, чем прежде. Несколько шагов по пирсу, один — в сторону, и вода примет его в свои ледяные объятия. Возможно, он слишком задумался, и Дазай заметил его взгляд. — Ах, чудесная картина, не правда ли? Отличное место для самоубийства! — как обычно, то ли всерьёз, то ли в шутку, произнёс Осаму. — И впрямь отличное, — неожиданно для Дазая выдал Чуя. Рыжий редко говорил не по работе, а уж на такую тему... Впервые за действительно долгое время Осаму был искренне удивлён. Пустой взгляд его напарника вторил своему владельцу: не будь в нём крепких внутренних установок, он бы уже захлебнулся в этих тёмных водах. Для Осаму игра со смертью была развлечением. Для его напарника это было единственным настоящим желанием, отделённым от него непробиваемой стеной долга. И, возможно, в тот момент Дазаю впервые захотелось не упиваться чужими эмоциями, а подарить их самому. Этот парень был слишком несчастен. Он не должен был умереть так рано, прожив такую жизнь. Дазай не стал много болтать, как обычно. Он неаккуратно запихнул фотографии во внутренний карман пальто и, засунув руки в карманы, вальяжно зашагал прочь по набережной, бросив через плечо: —Мы идём есть вкусную еду. Ты платишь. В его голосе не было привычной шутливости, а взгляд словно бы притушился. Но самым странным было то, что они раньше никогда не ели вместе. Его слова были приказом? Чуя не знал. Он неосознанно воспринимал Дазая как стоящего выше, поэтому последовал за ним без возражений. Впрочем, он никогда и не спорил; когда был не согласен, то просто говорил «нет». Огни города ярко сверкали в ночной темноте, пока двое парней неторопливо шли к уютному ресторанчику. Чуя ещё не знал, что завтра Дазай поведёт его к игровым автоматам, послезавтра — в красивый парк с гирляндами, а через день после он впервые посмотрит фильм со счастливым концом. Однажды, гораздо позднее, Чуя впервые улыбнётся. Ещё позже — засмеётся. И однажды почувствует тепло чужих губ. Губ того, кто решил вытянуть его из затягивающей пустоты прошлого. Дазая Осаму, который выбрал жизнь — и не дал умереть другому.