Сожительство

— Окна и двери запри ночью. Он хрипит из темноты. Он носит имя, данное тобой. Фауст. И не потому что на твоей полке стоит прочитанный роман, а просто потому что ему идёт. Или тебе так кажется. — Что на этот раз? – спрашиваешь его ты с вздохом, потому что он в последнее время часто просит тебя закрыться в четырёх стенах уже вашей квартиры. — Охота. Вот так просто. Он не очень многословный, но вы делите одну жилплощадь достаточно долго, чтобы понимать его. Ночью снова будут крики ужаса и боли пьяниц и несчастных подростков, которым хватило мозгов нарушить комендантский час. Только один нюанс нервирует. — Чего ты так ненасытен в последнее время? — Твоя ебучая диета. В один момент, эксперимента ради, тебе захотелось Фауста перевоспитать. Ну, мотивы у тебя немного более эгоистичные. Но справедливости ради, кому бы хотелось постоянно слышать металлическую вонь в квартире – особенно на кухне – при этом понимать, что никакие чистящие средства и проветривание не помогут? Уже обои пахнут кровью. Ты гостей не ждёшь, нет кого-то, перед кем пришлось бы стыдиться. Но желудок иной раз воротит, и в горле скапливается желчь. Ты всё никак не адаптируешься. При этом твой эксперимент явно провальный. Фауст теперь агрессивнее. И уходит много воды и мыла, чтобы его отмыть от грязи и ароматов. Тебе бы даже шнобелевская премия не досталась. В вашей квартире свет не горит после захода солнца. Фауст сказал, что у него аллергия (нет, он так не говорил, это ты так интерпретируешь). Так что единственный признак того, что на пятом этаже старой хрущёвки кто-то живёт – свечи. Тебе пришлось долго перебирать варианты, чтобы найти тот самый, в котором свечи стоят в тех местах, где не упадут, при этом освещая достаточно пространства. Фауст, видимо, с этим мириться может, раз не жалуется. Он смотрит на тебя из темного коридора своими белыми зрачками-точками. Тебя это не пугает. Это стало чем-то привычным. — Ну чего стоишь? Хочешь телевизор посмотреть, так иди сюда. — Тише сделай. От этих голосов меня тошнит. Ты фыркаешь, бормочешь про себя «неженка» (он слышит, вы оба знаете), но всё таки берёшь пульт и убавляешь громкость. На экране шел какой-то боевик категории B с режущей уши озвучкой, неизвестными актёрами, созданный рукой такого же неизвестного творца. Ты меняешь позу на диване, попутно слушая, как Фауст чем-то гремит на кухне. Наверное, ищет сахар. Парадокс заставляет хихикать. Холодное синее освещение старого телевизора делает твоё лицо призрачным, неестественным. Сама эта хрущевка ощущается неестественной. Она на отшибе города, так что на работу тебе приходится добираться на автобусе, вставая в самую рань. Соседи лишь выглядят как люди. Есть пенсионеры, есть одиночки как ты, есть молодые семьи. Но у них всех глаза слишком стеклянные, бездушные. Они улыбаются, но скорее натягивают кожу, чтобы показать зубы. А напротив вашего района пустырь. Твои окна на него выходят. И на балконе ты каждый раз представляешь, как однажды из некошенной травы на тебя что-то или кто-то взглянет. Но сейчас это кажется всё слишком неважным. Ты не хочешь морочить голову в выходной. Ты лишь хмыкаешь, когда слышишь из кухни, как Фауст порвал пакет и жевал сладкий песок.