Секунда на подачу

***

Холод ударил в лицо неожиданно. То был не мороз, а тот резкий, настороженный воздух, который бывает только у выходов из больших аэропортов. Он пах чужими городами, чужими голосами и чем-то ещё, чем Даня никак не мог научиться дышать. Шаг в сторону, чемодан качнулся, колесо заело. Как назло. Опять. — Дань, аккуратнее, — сказала мама позади, а он только кивнул. Он не смотрел на неё. Вообще ни на кого не смотрел. Глаза цеплялись за огни парковки — скучные, растянутые, одинаковые. Рыжие волосы парня заметно растрепались после перелёта, глаза были наполнены подавленностью и тоской. Тоской по дому. Только сейчас он осознал, что всё это — по-настоящему. Не будет никакого «волшебного щипка», который разбудит его от кошмара, а после он потянется в своей уютной кровати, поправит подушку, и поблагодарит Вселенную за то, что это был всего лишь сон. Нет. Вселенную благодарить было не за что, разве что корить и ненавидеть, а его уютная кровать навсегда осталась в Санкт-Петербурге, так же как и частичка души. И это был не сон. Ему казалось, что он оставил что-то невероятно драгоценное там, — между багажной лентой и автоматической дверью. Что-то, что было уже поздно вернуть. — Сын, ты идёшь? — Голос отца звучал так, будто он не спрашивал, а напоминал, что выбора нет. Данила снова кивнул, не глядя. Поднял ворот куртки. Сделал вдох. Тёплый воздух аэропорта остался позади, двери закрылись с тихим шипением. Снаружи было ярко и громко. Машины. Крики встречающих. Чей-то смех. Казалось, что весь мир живёт в ускоренном режиме, а он будто замедлен. У обочины стояло большое, белое, слегка облупившееся от солнца такси. Таксист, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и добродушными глазами, пытался поднять их самый тяжёлый чемодан, тот самый, который Даня ещё дома еле закрыл. — Whoa, heavy one! — пробормотал тот, цепляясь колесами чемодана за металлический край багажника. Кашин без слов поставил свой рюкзак на землю и шагнул ближе. — Давайте я, — сказал он тихо, но уверенно. Таксист лишь облегчённо улыбнулся и отступил. Руки сами нашли правильный угол, тело привычно перенесло вес, чемодан плавно вошёл в багажник. За ним второй. Третий почти залетел в машину, даже не ощущался в сильных руках парня. Таксист хлопнул дверью багажника. — Nice one, kid! Much obliged! — сказал он и Даня впервые за долгий день улыбнулся уголком губ. Но улыбка быстро упала обратно. Пора ехать. Он сел на заднее сиденье. Мама рядом. Отец впереди, уже что-то обсуждает с таксистом про район, куда едут. Про то, что погода отличная. Про то, что сын — спортсмен. Про то, что “нам бы без пробок”. «Сын-спортсмен» молча смотрел в окно, поджав губы. Дорога была утомительной, но в каком-то смысле спасающей. По пути Данила ловил себя на том, что высчитывает время прибытия так же отчаянно, как сапёр считает секунды до разминирования бомбы. С той разницей, что время здесь означало не спасение, а момент, когда его старая жизнь исчезнет окончательно. Мама тихо положила руку ему на колено. Он вновь кивнул. Как будто этот взгляд его голубых глаз, полный тревоги и скуки по дому, был не больше чем обыкновенная ностальгия. Та же ностальгия, которая послышалась в голосе отца, когда он пробормотал на русском: — В Питере, конечно, такой погоды и раз в 10 лет не бывает… — банально, но честно. Такси то ускорялось, то замедлялось, огибая кварталы. Домики мелькали — жёлтые, бежевые, оранжевые. Газоны, одинаково подстриженные. Водостоки вдоль дорог. Американские флаги у некоторых крылец. Собаки на прогулке. Велосипедисты в шлемах. Чем-то напоминало городок из фильма «Шоу Трумана», который Даня смотрел с отцом, когда был помладше. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее сжимался его желудок. Тем сильнее он стискивал зубы. Тем сильнее хотел убежать. Как будто он поднимался на высокий трамплин, с которого всё равно придётся прыгнуть.

***

Такси свернуло на тихую улицу, где уже почти стемнело. — Это наш? — спросила мама. Отец кивнул. Данила мысленно выругался. Дом стоял на углу — двухэтажный, светло-серый, с белыми рамами и аккуратной верандой. Не слишком большой, но ухоженный. Типичный для этого района, вероятно, но для Дани как декорация из американского фильма. Дом оказался светлым и неожиданно просторным. Белая штукатурка на фасаде слегка отсвечивала в полуденном солнце, словно его только что покрасили. Перед входом лежала аккуратная плиточная дорожка, по которой было приятно идти, а по бокам росли низкие кусты с крупными, блестящими листьями. Пальмы по бокам покачивались на ветру, воздух пах тёплым деревом и сыростью, а если прислушаться, можно было услышать стрекотание сверчков. Или хруст побелевших костяшек пальцев рыжеволосого, когда тот достал свой чемодан из багажника и сжал ручку со всей силы. — Welcome home, — сказал таксист, получая оплату, и уехал. Мама открыла дверь ключом. Даня переступил порог последним. Внутри пахло… чисто. Гостиная была залита солнечным светом. Стены — молочные, спокойные, почти обесшумляющие пространство. На полу лежал светлый ламинат. Ничего лишнего: большой диван, низкий стол, полка под телевизор. Всё выглядело новым, но немного пустым, словно ждало своих первых вещей, которые придадут дому характер. Кухня была совмещена с гостиной. Серые шкафы, широкая рабочая поверхность, глубокая раковина из нержавеющей стали. Из небольшого окна открывался вид на задний двор. Там виднелась деревянная терраса и крошечный пальмовый кустик, который смешно покачивал листьями от любого ветерка. На втором этаже Даня нашёл свою комнату. Дверь открылась бесшумно. Это заставило его вспомнить о его скрипучей двери в комнате в Питере. Он бы никогда не подумал, что будет с тоской вспоминать скрип двери. Комната была практически квадратной, с высоким потолком и большим окном, через которое наружный свет ложился густым, почти белым прямоугольником на стену. У стены стояла кровать, рядом — простой письменный стол. В углу был пустой шкаф, который пока ждал своих первых вещей. Комната казалась голой. Но Даня почувствовал, что именно здесь он будет жить, спать, уставать, мечтать и собирать себя заново после каждой тренировки. И это ощущение почему-то понравилось ему больше, чем всё остальное в доме. Присев на край кровати, он решил оценить мягкость матраса. Предвзятое «сойдёт» пронеслось в мыслях парня, прежде чем он достал первый чемодан и принялся обустраиваться: сложил футболки в шкаф, расставил книги на полку, поставил на стол маленькую, дешёвую лампу. Когда дошёл до второго чемодана, открыл — и замер. Наверху лежал чехол от ракетки. Данила посмотрел на него так, будто увидел старого друга, которого боялся встретить. Сердце дрогнуло, невольный тяжелый выдох сорвался с губ. Кашин протянул руку к чехлу и расстегнул его. Он вынул ракетку медленно, почти с благоговением. Рука сама легла на рукоять, обмотанную изношенной, знакомой до каждой ворсинки синтетой. Шероховатость в том самом месте, где лежал большой палец. Это была его ракетка. Та самая. И в этот момент что-то в нем надломилось. Память ударила так резко, что он чуть не выронил ракетку. Тренер. Последняя тренировка. Его слова: “Не потеряй себя, где бы ни оказался.” Он моргнул, и глаза предательски защипало. Желчно, горячо. А что если… Что если тут всё иначе? Тут другая страна, город, другие корты, другие люди. Тут никто не знает, кем он был дома. Никто не помнит его победы и поражения. Никто не знает, как он играл, как его учили, каким он стал. А если он вдруг перестанет быть тем Даней, который держит эту ракетку? А если всё пропадёт? Ослабнет? Сотрётся? Рыжеволосый провел большим пальцем по рукояти. В этой ракетке было всё – его жизнь, его мечты, его страсть, его личность. В этой ракетке был семнадцатилетний, напуганный переменами Данила Кашин. Тот же Данила, что когда-то жил от тренировки до тренировки и не представлял своей жизни где-то, помимо Питера. Теперь то время казалось чем-то невыносимо далёким от него, чем-то что он оставил в 13.000 километрах от Флориды, в заснеженном Санкт-Петербурге. Сейчас эта ракетка была просто куском карбона и струн. Очень дорогим, очень качественным, но… бесполезным. Что она могла ему дать здесь, в этой пустой комнате, в этом чужом городе? Кто здесь знал его тренера? Кто помнил его коронную подачу? Кому было дело до того, как он умеет работать у сетки? Он сжал рукоять так, что кости на пальцах побелели. Пусто. Не пришло ни уверенности, ни силы, ни того самого чувства, которое он безнадежно искал в вещах из чемодана. Теперь эта ракетка была не ключом к будущим победам, а якорем, который намертво цеплял его за прошлое.  Она была самым тяжелым предметом, который он привез с собой. Не физически, а грузом ожиданий. Его ожиданий. Ожиданий родителей. Ожиданий, что все останется по-прежнему. Но ничего прежнего не осталось. Кашин просто сидел на кровати, окруженный осколками прошлого, помещенными в хаос из новизны и смотрел на ракетку в своих руках. На самый главный и самый болезненный вопрос, который он привез с собой через океан… Как начать всё сначала?