The Last Door

В конце концов, Джонатан перестал пытаться забыть. Его замок разума был и так полон запертых дверей — к чему было добавлять новые? Было слишком изнурительно пытаться отделить каждое ужасное событие от других и запереть их, и даже попытка втиснуть все эти события в одну комнату оказалась бесполезной. Воспоминания проникали в его сознание, словно черная едкая грязь, сочащаяся по полу, которую он невольно разносил по всем залам, пока полы в каждой комнате не почернели от его следов, его отпечатков пальцев, самого его присутствия. В итоге он смирился и забросил свои скитания, заходя в замок своего разума лишь в одну комнату: туда, где сидела Мина, печатая, с закатанными рукавами, с непослушными прядями волос, касающимися щеки, и где она время от времени останавливалась, чтобы размять руки. Джонатан не прикасался к ней, зная, что лишь запачкает ее этой чернотой, что ползет по полу и стенам и обвивает ножки ее стола, словно щупальца. Но когда он был здесь, когда видел ее и слышал, все становилось более терпимым. Хотя забыть он не мог, он научился притуплять чувства. Новые воспоминания, которые были навязаны его телу, не воспринимались как отдельные события, а были размытым пятном, которое он мог бы назвать кошмаром, если бы оно не было таким тусклым и серым. Сладострастные речи Дракулы за ужином всплыли в памяти Джонатана, когда он склонился над столом и укусил скатерть, чтобы не закричать. Но оба события воспринимались его разумом одинаково тускло и утомительно. Единственными воспоминаниями, что выделялись на этом фоне, были вечера, когда Дракула, после того как овладевал им с жестокостью у стены, или на стуле, или на полу, или в его собственной постели, собирал его и усаживал с собой — либо на диван в библиотеке, либо в свое большое кресло у камина в столовой. Джонатан покорно сидел у него на коленях, измученный и разбитый, а Дракула ласкал его и шептал на ухо сладкие слова, часто до самого рассвета. Он так отчаянно хотел ненавидеть каждое мгновение с тем, кто его насиловал, кипеть от ярости, и все же не мог. Он был человеком, и его разум с теплотой откликался на нежные прикосновения и ласковые слова, цеплялся за них и впитывал крупицы добра, в конце концов переставая обращать внимание на то, откуда эти крупицы берутся. Не было никакого избавления от мучений, кроме того, что давал Граф, а быть абсолютно несчастным он бы не вынес. Иногда, когда слабость одолевала его, он закрывал глаза, прижимался к холодной коже и притворялся, что он дома и в безопасности, что он прижался к Мине, что кошмар кончился. Но кошмар не кончался никогда. Одной ночью, когда Дракула имел его на коленях перед камином, Джонатан не выдержал и отступил в свой замок разума. Он быстро прошел по почерневшим залам, разыскивая ту единственную открытую дверь, что не была полна дурных воспоминаний. Он нашел Мину там, как обычно, она печатала, тихо напевая — народную балладу «Барбара Аллен», как он спустя некоторое время понял. Он свернулся калачиком на полу, скользком от черной жижи его воспоминаний, и сосредоточился лишь на стуке ее пальцев по клавишам и ее тихом напеве. У нее был самый прекрасный голос… В этот миг он пребывал в таком умиротворении, что не заметил, что происходило с его физическим телом — что движения Графа прекратились, а рука, сжимавшая его лицо, ослабила хватку. «А, — произнес Граф, — так вот куда ты уходишь». Джонатан широко распахнул глаза, но обнаружил себя не в физическом теле, а все еще в замке сознания, лежащим на полу рядом с Миной — и Дракулой. Граф возвышался в комнате, бросая тень на ничего не подозревающую Мину, оглядываясь вокруг с поджатыми губами и свирепым блеском в глазах. Джонатан вскрикнул и отполз назад, поскальзываясь на той грязи, в которой только что лежал. Как он… Неужели он и вправду здесь, или это лишь ужасная фантазия? Джонатан попытался очнуться, разорвать чары, но больше не чувствовал своего физического тела. Теперь он был здесь, лишь в своем разуме, и Дракула был здесь с ним, внимательно глядя на Мину и приближаясь к ней шаг за шагом. «Так значит, это, — произнес Дракула, — должно быть, твоя очаровательная невеста». Джонатан застыл на месте, когда Граф провел кончиком пальца под ее подбородком, и черное пятно расползлось по коже Мины в месте его прикосновения. «Остановитесь!» — взмолился Джонатан, вскакивая на ноги и кинувшись к Дракуле, чтобы в отчаянии ухватиться за его плащ. Он усвоил — о, как хорошо он усвоил, — что простые мольбы с наибольшей вероятностью дадут ему желаемое. Джонатан схватил обе руки Дракулы, оттягивая их от Мины, пытаясь заставить его посмотреть на себя. «Прошу, господин», — сказал он, прижимаясь всем телом к своему похитителю и обвивая руками его шею. «Умоляю, оставьте ее». Дракула попытался высвободиться, но Джонатан вцепился в него, поднимаясь, чтобы целовать его шею, подбородок, все, до чего мог дотянуться. Дракула издал низкий, почти рычащий звук, схватил Джонатана за руки, оттолкнул и держал на вытянутой руке. «Когда я оказываю тебе гостеприимство, я вижу пустоту в твоих глазах, — голос Дракулы прозвучал сурово. — Крайне невежливо с твоей стороны. Я давно задавался вопросом, когда так внезапно исчезаешь, но не мог этого разглядеть. Теперь ты заставил меня последовать за тобой сюда, Джонатан Харкер». Джонатан сглотнул; они все еще стояли не полностью отвернувшись от Мины, а она продолжала печатать и напевать, черное пятно на ее подбородке начало расползаться, словно гангрена. Он снова сосредоточился. «Простите меня, — сказал он, поглаживая руки Дракулы, хотя те сжимали его так сильно, что на коже остались синяки. — Я… Я был неблагодарным. Клянусь, в будущем я никогда не буду воспринимать ваше гостеприимство как должное». Дракула ослабил хватку, но его взгляд вновь скользнул по Мине, и у Джонатана ёкнуло сердце. Он заговорил тем же опасным, низким голосом: «Какие чары она на тебя наложила, что ты так к ней тянешься?» Джонатан протянул руку и повернул лицо Дракулы обратно к себе, приподнялся для нового поцелуя, нежно и открыто прижался губами к его щеке, пытаясь хоть как-то отвлечь его внимание. Граф оттолкнул его. — «Ответь мне». Что он мог сказать? — «Я… Я скучаю по ней, сэр». Дракула взял его за подбородок и долго смотрел на него, прежде чем заговорить. «Я понимаю, что быть смертным — значит быть неудовлетворенным, мистер Харкер. Но должен ли твой разум блуждать так сильно? Должна ли власть той, что так далеко, быть столь сильной?» Джонатан пытался расшифровать странное выражение на его лице. Он выглядел почти… обиженным. «Вы ревнуете». Он не собирался говорить это вслух, но слова сами сорвались с губ к его ужасу. Возможно, так оно и работало здесь, в его сознании — ни одна мысль не была скрыта от его похитителя. Глаза Графа на мгновение вспыхнули, а его хватка на Джонатане усилилась. Джонатан рефлекторно всхлипнул, заметив, что графу нравится слышать этот звук. Сработало, потому что взгляд Дракулы смягчился. «Гостеприимный хозяин не должен ревновать», — сказал Дракула, начиная высвобождать руки Джонатана. Его глаза вновь скользнули в сторону Мины, от чего сердце Джонатана забилось чаще. — «Я не намерен мешать тебе думать о той, чье сердце, как ты утверждаешь, твое». Джонатан уцепился в него, снова пытаясь притянуть к себе для поцелуя, но Граф неумолимо поворачивался к Мине, говоря голосом столь тихим, что по коже Джонатана побежали мурашки. «Но, возможно, и здесь можно найти гостеприимство». Джонатану показалось, что кто-то сдавил ему горло. «Нет», — прошептал он. Дракула усмехнулся и притянул Джонатана к себе, развернув его лицом от себя к комнате. «Успокойся, друг мой, — прошептал он ему на ухо, игриво покусывая мочку. — Ты довольствовался жалкими крохами в этой комнате своего разума. Я же хочу, чтобы ты пировал». Его пальцы впились в руки Джонатана, и он толкнул его к Мине, та как раз откинулась на спинку стула, разминая пальцы и просматривая напечатанное. «Покажи мне, — прорычал он ему в ухо. — Завладей ею. Возьми ту, кого желаешь. Покажи мне». «Я… Я не могу. Умоляю, господин, я не могу…» Джонатан беспомощно скреб подошвами по полу, пока Дракула подталкивал его к его дорогой Мине. Он знал, что его прикосновение запачкает ее так же, как и прикосновение Графа, но железная сила, что толкала его вперед, напоминала ему, что Дракула может убить или покалечить его, не прилагая усилий. Его разум метался, пытаясь найти способ сделать это, не сломав себя окончательно — «Это не она, это только в твоём воображении, настоящая Мина в безопасности, это просто притворство…» — но он не мог, не мог, не мог. Он угодил в игру, в которую не мог играть, хотя ставкой в ней была его жизнь. Нет, нет, твердил он себе, никогда не бывает только двух вариантов. Должен быть третий. Граф уже прижал его вплотную к сидящей Мине. Чёрные щупальца просачивались сквозь одежду Джонатана и расползались по её руке. Думай. Думай! — Я не хочу её! — закричал Джонатан. Дракула замер, его хватка ослабла. Джонатан рванулся прочь от Мины, нити скверны оборвались, когда он резко развернулся и вцепился в грудь Дракулы. Он все еще был так близко к Мине, так близко к опасности, но он сосредоточился на том, чтобы поднять руки и обхватить лицо Графа, вкладывая в свои слова всю актёрскую игру, на которую был способен. — «Я… Я не хочу ее, — повторил он, и голос его дрожал. — Она дорогой друг, и мысль о ней утешает меня, но…» Он сглотнул, пытаясь убедить себя в том, что говорит правду. «Я хочу вас, сэр. Только вас». Наступила долгая тишина. Граф приподнял бровь, но голос его оставался ровным: «В это трудно поверить, когда ты снова и снова отступаешь сюда, в то время как я осыпаю тебя вниманием». Джонатан сглотнул, чувствуя, как в горле у него пересохло. «Я умоляю о вашем терпении, господин. Моя излишняя скромность порой… мешает мне». Лицо перед ним было подобно камню. Одного обещания было недостаточно — его нужно было подкрепить его каким-нибудь действием. Но чем он мог его убедить…? Джонатан вдруг ощутил в кармане последний оставшийся ключ, который обжигал его, будто огнём. Это был единственный выход. Мина… Дрожащей рукой он сунул пальцы в карман и достал ключ от комнаты, подняв его.«Клянусь вам сейчас, милорд, я больше никогда сюда не вернусь». Снова тишина, если не считать стука клавиш и тихого напева Мины. Джонатан дорожил каждым щелчком её пальцев по клавишам, каждой нотой, срывавшейся с её губ. Он знал, что запертая дверь не сотрёт воспоминания о ней, но после этого он, возможно, уже не вспомнит, как звучал её голос, как выглядело её лицо, когда она спокойно занималась своим делом. Он больше не сможет прийти и посидеть рядом, не сможет ощутить то умиротворение, которое могла дать только она. Он не знал, сколько именно воспоминаний хранилось в этой комнате, и сколько исчезнет из его памяти, когда он повернёт ключ. «Пожалуйста, господин», — сказал Джонатан, вновь подаваясь вперёд. Прошла вечность между тем моментом, когда Джонатан предложил поцелуй, и тем, как Дракула принял его. Их губы слились в привычном поцелуе, который, как с тревогой осознал Джонатан, начинал его успокаивать. Он отсчитал несколько секунд поцелуя, прежде чем начать осторожно тянуть Графа к двери, в коридор. Дракула позволил увести себя, а Джонатан пятился дюйм за дюймом, стараясь удержать его внимание поцелуями, всё время прислушиваясь к тихому напеву Мины. Они уже вышли в коридор, и Джонатан в последний раз вдохнул аромат духов Мины, прежде чем захлопнуть за ними дверь. Джонатан прервал поцелуй, повернул ключ, услышал, как щёлкнул замок, и изо всех сил швырнул ключ в ближайшее окно. * С резким вздохом он открыл глаза. Он снова был в своем физическом теле, сидя верхом на коленях Графа в большом кресле у камина, заполненный им до предела, его руки впились в плечи Дракулы. Граф посмотрел на него блестящими глазами. Джонатан почувствовал внезапную волну горя, будто только что случилось нечто ужасное, но не мог вспомнить, что. Он знал только то, что, в отличие от туманной серости последних дней, он остро ощущал себя в ловушке настоящего момента, как при клаустрофобии. Он чувствовал руки Дракулы на своих обнаженных предплечьях, сжимающие как тиски, растяжение своих разведенных ног, тесноту от толстого члена внутри. Джонатан ахнул, и из его горла вырвался сдавленный стон, а глаза Дракулы вспыхнули алым от желания. — Видишь? — прошептал Граф, притягивая его ближе, чтобы говорить прямо в ухо, в то время как он глубоко проникал в него. — Разве так не лучше? У Джонатана не было времени гадать, что он имел в виду, потому что он снова начал двигаться, медленно, поднимая и опуская тело Джонатана вдоль всей своей длины. Джонатан ловил ртом воздух, его руки скользили по плечам Дракулы, и он не понимал, почему все ощущается так остро, так реально. Он попытался вернуться в безопасное лоно своего разума, но, похоже, не мог покинуть физическое тело и не мог объяснить почему. Джонатан содрогнулся, чувствуя, как слезы начинают подступать, в такт движению Дракулы внутри него. Его похититель двигался медленнее, чем обычно, растягивая каждый момент, заставляя Джонатона ощущать все до мельчайших деталей. У него кружилась голова, а сердце готово было разорваться от отчаянного желания, чтобы это поскорее кончилось. — Пожалуйста, — вырвалось у него с придыханием. «Тш-ш-ш», — успокаивающе прошептал Дракула, обхватив его голову одной рукой так, что их щеки соприкоснулись. «Просто наслаждайся». Джонатан заплакал ещё сильнее, чувствуя, как в груди нарастает паника. Мысленно он перебрал все свои заметки, все детали, что он подметил о том, что возбуждало его насильника, и выбрал слова, которые, как он надеялся, положат этому быстрый конец. — Умоляю, не дразните меня, сэр, — сказал он, позаботившись, чтобы голос дрожал и срывался. — Пожалуйста, дайте мне то, чего я хочу. Дракула провёл языком по мочке уха. — И чего же ты хочешь, мой дорогой? Джонатан поймал его на крючок и после короткой паузы произнёс одно слово, выдыхая его с ноткой отчаяния. — Вас. Он возненавидел себя за то, что по звуку резко втянутого воздуха мог понять, что ему это удалось. Темп толчков был более интенсивным, чем когда-либо, но он радовался боли. Она давала ему точку опоры, за которую можно было зацепиться сознанием среди ослепляющего взрыва страха и наслаждения, пока он разрывался между попытками избежать травм и необходимостью издавать звуки, которые доведут Графа до оргазма. Наконец ему это удалось, и он почувствовал знакомое ощущение разливающегося внутри тепла и удовлетворения собственного предательского тела под уверенной рукой Дракулы. Джонатан обмяк, припав к его широкой груди, уткнувшись лицом в изгиб шеи, дрожа и пытаясь успокоить себя прохладой его кожи. Дракула гладил его по волосам и целовал шею, приговаривая, какой он хороший мальчик, как чудесно иметь его здесь, а не в дебрях его собственного разума. Джонатан пропускал слова мимо ушей, всё ещё не понимая, почему не смог сбежать, как прежде, почему эта ночь ощущалась до боли реальной на фоне туманности остальных. Где-то вдалеке прокукарекал петух. Ах, — сказал Дракула, мягко отстраняя Джонатана от себя. — Как некрасиво с моей стороны задерживать тебя так долго. В следующий раз ты будешь не таким интересным». Он усмехнулся и поцеловал его в нос, в то время как Джонатан лишь медленно моргал, чувствуя, как усталость сковывает всё его тело. Дракула подхватил его на руки, закутал его обнаженное тело в свой плащ и перенес через восьмиугольную залу в спальню Джонатана. Тот безвольно лежал, раскинув руки и ноги, пока Дракула приводил его в порядок и укладывал в постель. Перед тем как уйти и закрыть за собой дверь, он нежно поцеловал Джонатана в губы. Джонатан уставился в окно, наблюдая, как розоватый отсвет прокрадывается на небо, и пытался трезво решить, стоит ли ему сегодня что-то писать в дневнике. Когда-то он надеялся поделиться своими записями с Миной, но теперь одна лишь возможность того, что она найдет свидетельство всего, что с ним сотворили, вызывала у него тошноту. Сегодня говорить было не о чем. Он должен уснуть, а завтра — попытаться снова. Он закрыл глаза и по привычке вошел в свой замок разума. Он бродил по залитым черной жижей коридорам, чувствуя, будто ищет что-то. Но каждая дверь, к которой он подходил, оказывалась запертой. Он, казалось, часами ходил вверх и вниз в поисках чего-то, чего не мог назвать. Наконец, устало вздохнув, он вышел из замка разума в густой серый туман и плавно погрузился в сон. Ему вспоминать было уже нечего.