Без названия

По ощущениям Чанбин будто лишился подставки или пальцев, на которых зиждилось его туловище. Пренеприятнейшее ощущение. Толстые, впрочем как и он сам, аксоны провели было потенциал действия как свежевымощенные дорожки спортсмена-бегуна, но, судя по всему, потенциал-зависимым электрически заряженным ионам не хватило сил или времени передать громкую информацию вставочным нейронами и они упали от изнеможения, как сервера, и больше не поднимались. Чанбин неловко потёр шею. Он знал, что ему больно, но ни он, ни его тело не могли выразить это ни действиями, ни словами. Эй! Кто-нибудь может пожалуйста объяснить его мозгу, что он и так хлебнул лиха и ему уже должно быть больно? Впрочем, можно не утруждаться. Чанбин возьмёт отсутствие боли и обратит это в пользу себе. Его мозги заработали с новой силой. Да, они не работают до тех пор, пока кто-то не подставит его. Пока не дёрнут за позвоночник. Пока кто-то не просунет руку через его сердце как в натянутую простынь или перчатку, и, буквально руководствуясь кожным покровом Чанбина, оттуда надерёт ему задницу якобы "его же руками", этим изобретательным и болезненным способом. .. Чанбин поднимается на крышу. На крыше Чанбин видит только голубиные следы в задулинах. Он закрывает глаза, стискивает открытые губами зубы и покрепче кутается в чёрную куртку, которую непонятно зачем надел. Теперь тут ещё и его следы. Он смотрит на них, пока тянет время. Небо синее из-за туч. Нормальный день. Печально, что он подойдёт к концу не вечером, а пораньше. Чанбин был сыт по горло, но сейчас не так уж уверен, что не проголодается в полёте или в том моменте, когда будет скользить ближе к краю крыши. Чанбин хмыкнул. Будет выглядеть глупо, хоть он тут и один. Все знают, с какими намерениями он явился сюда и развернулся ли потому, что кишка его тонка (конечно, это единственная причина). Нет, дружок, ты пришёл сюда с определёнными ожиданиями, вот и оправдывай их. Нечего разочаровываться ещё глубже... "У меня и так слишком мягкий подход к себе," думает Чанбин. Он облизывает нижнюю губу, больше внутреннюю часть, которая и так мокрая, чем обветренный фронт, который не боится прямой конфронтации ветра. Ну, может и боится, но у него нет выбора. Не может же Чанбин просто вывернуть свои губы наизнанку. Он таким родился. И предназначение передней стороны губы - это стойко терпеть обрушившиеся на неё невзгоды в виде северо-западного ветера... Да, относись он к себе более жёстко, его бы вообще тут не было. Имеется в виду, на этой крыше. Он бы вообще сюда не поднялся. Истерить из-за такого, ну, он себе этого не позволил бы... Чанбин считает окна в многоэтажках, а также подъезды, с таким вниманием, словно после его смерти ему начнут задавать вопросы по типу "ты всю жизнь смотришь на эти деревья, так сколько их" или "а вот в каком доме ровно двадцать три окна". Он повздыхал и наконец сделал шаг вперёд. Зачем, неизвестно. Он-то знал, что пока ни на что не решился, а то что ему в голову приходит, ну, это бред какой-то. Ничего из этого он не имел в виду. Может, в этом и заключалась его проблема... Зябкие белые крупицы чуть не протаранили его щёку, как в ворота Трои проникал конь, направляющийся туда. Каждая снежинка несла сообщение, но Чанбин не смог прочитать ни одного. Чанбин посмотрел на свои ботинки. вынул из карманов покрасневшие ладони, осмотрел их. Проткнутые сосульками, они не очень хорошо будут выглядеть, как и он, если его глаза отклюют птицы, когда он повиснет на тополе. Он скривился так, как будто выпил сока цикуты, но это всё были его мысли... "Мне надо домой" Чанбин подумал о том, как же будет выглядеть накрытый одеялом, и о том, что никого, естественно, не предупредил об этом "самопроизвольном решении" и никто не выскочит прямо перед ним, раскинув руки для объятий. Объятия. Как будто он их достоин. Повдыхав, Чанбин тронулся с места, посмотрев вниз. Он знал, на что идёт, но вряд ли в полной мере сознавал свои действия ясным умом. У него разыгрались нервы, или же будет точнее сказать, функциональное назначение безаксонных нейронов было до конца изучено и им оказалось намазывать механочувствительные волокна, чтобы они посылали афферента к болевым центрам мозга не просто быстро, а ультрабыстро, и те в свою очередь задействовали обе пятки в полиорганной игре не на жизнь, а на недостаточность? Чанбин начал переминаться с ноги на ногу. Смутные опасения о собственном сумасшествии начали подтверждаться одним за другим, как фанатские теории. Чанбин опомнился и осознал, что всё, что от него осталось было прижато к необрезанному, поросшему грибком чьему-то ногтю, а то, чего у него не было... не было многих вещей. .. Дверь крыши открылась, и пришёл запыхавшийся Чан, прерывистый взгляд его подёргивающихся глаз вначале сгорбился на Чанбина, затем на край крыши, на которой он стоял, собрал всё воедино, и Чан дёрнулся. - Чанбин… Чанбин засунул обратно руки в карманы и повернулся к Чану, чтобы не быть обращённым к нему спиной. Сделал ли он это из вежливости или из страха быть столкнутым, а может исходя из иных каких-то соображений, он не знал. Как и не собирался придумывать объяснение своему нахождению здесь. Чан довольно смышлён. Сам догадается. Чан молчал. Должно быть, он успел прикинуть, что домчится до Чанбина раньше, чем тот сделает два шага назад и разобьёт спиной воздух и саму спину. Правда прочие препятствия на пути спасения Чанбина ещё остались, к примеру, упрямство и неровная крыша, и теперь Чану нужно было выдумать причину для Чанбина подойти к нему ближе, но не очень-то получалось. Застудил мозги. Чанбин терпеливо ждал. Под слоями электрической изоляции он даже был рад, что Чан прервал его ритуал самовыпиливания, но теперь на Чане висела ответственность не сболтнуть какую-то глупость и не переубедить Чанбина. - Чтоо. случилось? - спросил его Чан. Чанбин ухмыльнулся. Проблема состояла в том... Говоря другим языком, Чанбин вынул меч из камня, но тут же увидел, как кто-то другой не только расправляется с той же поставленной задачей, но и ещё с лёгкостью поднимает и опускает камень, и с досадой и огорчением всадил его обратно, и потерпел неудачу. Чанбин понимал, как это звучало, и решил промолчать. - Просто если я не узнаю, - пояснил, выставив вперёд растопыренные пальцы, Чан, - мы так и будем стоять тут до скончания веков, пока не обрастём мхом. У меня остались надежды на тот счёт, что мы справимся с этим скорее и закончим то что почали. Обсудим условия переговоров? Ветер перебирал волосы Чанбина. По тучам волоклись очередные тучи. Некоторые волоски вередили небо и тут же спадали опять на голову. - Нет, я… - Я знаю, что ты плохо себя чувствуешь, - прервал его Чан. Чанбин не собирался больше ничего говорить, но услышав это, пришёл в смятение и соблаговолил добавить: - Ого, не может быть! - Да да да да да, - Чан показал жестами, что "понимает его" и подошёл ближе на шаг, что Чанбин сразу заметил, но ему было слишком лень, чтобы повторить это в обратную сторону. - Нооо, давай ты сделаешь вот что? Ты знаешь "Гэдсби"? - Тупая книжка, не читал. - Нет, я имею в виду не "Великого ГеТсби", а "Гэдсби", в котором ни разу не встречалась буква "Е", за исключением нескольких случаев, - Чан сделал руками несколько таких движений, будто поправляет некий взмывающий объект. - Тупая книжка, не читал, - настойчиво повторил Чанбин. - Хорошо, но всё же... Ну так вот, я тебе уже рассказал её суть, так что не имеет значение, ознакамливался ли ты с её содержанием лично. Там ни разу не повторяется буква "Е". Почему бы тебе не... воспользоваться тем же приёмом и не употреблять слово "самоубийство"? Подумай об этом, он написал целую книгу без одной буквы, которая является одной из самых популярных букв в английском языке, а тебе всего-то нужно прожить свою жизнь без того, чтобы всерьёз задумываться о суициде, да? Это довольно просто, да, довольно легко. - Этим трёпом Чан заел свою ложь о том, что автор действительно был настолько принципиальным, что нигде не писал "Е"-букву. Нет, всё же написал. и с этим он получает по "Е"-баллу за "строгое" сл"е"довани"е" уб"е"жд"е"ниям! Правда и Чанбин не был таким уж идейным, чтобы говорить такое. - А Д. Джойс написал свою книгу без единого человеческого слова, мне-то что? - У Чанбина мёрзли ноги. - Он... - Чан посветлел, но только частично. - Ахаха, да, ох уж этот Джойс. Он переменился в лице с коннотацией положительного оттенка и был уже готов кинуться Чанбину на помощь. Ветер дул под куртку. - Я ненавижу книги. - Да, и правда, кому они вообще могут нравиться? - Прекрати так себя вести. - Давай зайдём внутрь и поговорим. Бытность Чанбина Чанбином - это самый ужасный промежуток его жизнь. Может, если он закончится, всё наладится. - Пожалуйста, Чанбин, только один разговор. - "Пожалуйста, Чанбин, только один разговор", - исказил его слова Чанбин собственной персоной. - С каких пор разговоры исчисляются в штуках? Как ты понимаешь, что разговор закончился? - Ну, смотри. Я начинаю разговор, к примеру, словами о том, что всё исправимо, а разговор заканчивается уже твоими словами о том, что ты всё понял. - Да мне посрать. - Лицо Чанбина приобрело другое выражение, как будто его бульбарными центрами завладела морская болезнь и из его горла с минуты на минуту польётся рвота и обратно попасть не сможет, потому что глотание будет затруднено, потому что это невкусно и потому что его всегда может вырвать на снег перед собой. - Хотя... Тогда, начинай разговор с тех слов, которые ты так любезно привёл в пример. - Всё на свете исправимо… Чанбин заскрипел зубами. Он и не знал вовсе, происходило ли это с ним в первый раз, или это была вторая панель четырёх-панельного комикса, заключённого в цикличном самовоспроизведении. - "Я всё понял", - противостоял ему он. - Видишь? Мы договорили. Было быстро, но именно это ты называешь разговором. - Чанбин, пожалуйста… - Чего ты снова от меня хочешь? Мы договаривались на один разговор, - прокричал Чанбин. Неубедительные просьбы Чана подбешивали его. - Я просто хочу... - Он приложил руку к правой части лица и, почти сразу оторвав её оттуда, указал вниз, - я просто хочу прыгнуть. Но хотел ли он этого на самом деле? - Что-то наверняка пересиливает это желание! - возразил Чан. - Подумай о чём-нибудь. Что-то ты должен хотеть сильнее. - Нет... нет ничего! - Что-нибудь менее... жизнезатратное. - А то я без тебя не знаю! С этими словами в Чанбина начало что-то возвращаться, правда он не знал пока, что это. Он сделал шаг навстречу Чану. Чан отступил. Зря он это сделал. Если бы Чанбин не был ослеплён своими физическими возможностями в данную минуту, он бы плохо расценил этот поступок и назло ему извергнул бы себя с крыши, но сейчас он всё понимал. - Мне холодно. - Потому что ты легко одет и стоишь на крыше, когда ты должен быть дома, - сказал Чан. Чанбин не стал досаждать ему новыми остротами. Он остановился посреди крыши. Было ближе к чану, чем к месту, откуда обычно свисают сосульки. Суживатели его зрачков работали с перебоями, в зрачок можно было всунуть палец. Чанбин почувствовал себя бараном, чьи рога мешали ему освободить голову из покрышки мозга, так ещё вдобавок и бараном, упавшим в сильвиев водопровод и ударенным молнией. Он только сейчас увидел провода, проходящие над крышей. Чанбин шагал с такими звуками, как будто ковырялся в ушах. Чан приглашающе развёл руки в стороны и, когда Чанбин оказался ближе, прижал его к себе. Чанбин уткнулся в его плечо, которое послужило питающей ножкой для его нового сердца взамен старому разбитому. Внезапно камень из-под меча превратился в наковальню, между молотом и которой лупят пальцы тех, кто хочет её приподнять. Чанбин молча стоял, поддерживаемым Чаном. Если бы не его руки, он бы упал на Чана как в лужу или чан с кипящей смолой. Его обдувал ветер. На щеках и в уголках рта образовывались корки. Сам же рот его был перекошен. Он сожалел о некоторых поступках в своей жизни, к которым даже квадрат Декарта не применим. Ну задаст он себе эти вопросы, и что изменится? Они изначально находятся в нём в виде четверохолмия, так что это бесполезно. Разве что просто для вида перебрать наиболее и наименее "отображающие его" варианты и прийти к тому же выводу, к какому уже пришёл в первую очередь. Руки Чана не слабели, как бы Чанбин ни усиливал тяжесть себя напряжёнными мыслями. Может они были предназначены для таких тяжестей, как Чанбин. Нездоровье постепенно начало обращаться в снег, который ветер раскидывал повсюду. У Чанбина ушло время на то, чтобы осмыслить это. Он оказался не так пластичен в перестройке сконструированной сематосенсорным мозгом схемы тела, настолько он привык к недомоганию. Чанбин вобрал в себя побольше воздуха. Краем глаза он видел только кусочек подбородка Чана и часть многоэтажного дома неподалёку. Новый порыв снега обдал его словно в первый раз, и Чанбин отодвинулся, но вдруг его череп вдался в позвонок вдовиего горба и налился всеми возможными жидкостями, и тут Чанбин понял, что стоял в неудобной позе. Он поправил свои плечи, зачем-то посмотрев, не осталось ли никаких пятен на плече Чана, и там ничего ожидаемо не оказалось. Чан смотрел на него. Они вдвоём встали так, что Чанбину некуда было ступить, кроме как на площадку. - Мне надо домой, - пробормотал Чанбин. Да, домой. Круто, что ты только что вспомнил, что у тебя есть дом, да ты даже не хотел возвращаться туда больше никогда, но теперь-то тебе надо домой, теперь-то это всё меняет, да? - Давай сначала зайдём ко мне, - воодушевленно говорит Чан, - мне нужно прихватить несколько вещей, у нас будет ночёвка. У Чана с вещами? .. Спать было невыносимо, Чан постоянно задевал его ногу своей ногой, впрочем, никто и не пытался спать. Чанбин тупил в потолок, и Чан, очевидно, тоже. Одного одеяла на двоих было слишком мало. В пицце с рыбой были кости. Много неудобств, ну по крайней мере Чан рядом, это уже что-то. Было бы ему лучше, если бы он, ну, того? Ну, типа… В двадцать два тридцать семь Чанбин начал несвойственно самому себе стесняться таких вещей, как: суицид, самоубийство и так далее, как будто это не он сегодня чуть было не решился. Да ладно, он преувеличивает, кишка у него тонка спрыгнуть откуда-либо. И тут очень вовремя подвернулся Чан. Чанбин всерьёз захотел было поблагодарить его и уж было повернулся на спину, но осёкся и одёрнул себя. Ещё чего не хватало. Чан долго и молча ворочался, пока не решился сказать: - Ты правда бы сделал это? Чанбину захотелось зажать уши подушкой, но вместо этого он пробубнил. - Нет конечно. Я же трус. Я бы стоял там, пока бы меня не прогнали. Движение по ноге стало настолько нестерпимым, что Чанбин был готов выхватить пилу и отхуярить себе ногу по бедро, но он, превозмогая это чувство, сделал несколько вдохов и выдохов, пялясь на стену под окном. - Ну я бы не назвал это трусостью… "Да мне поебать..." - ...это скорее инстинкт самосохранения… "Да мне поебать..." - ...ты прошёл через столькое... "Да мне поебать..." - ...количество… "Да мне..." - ...тягот, что… - Что так называемый инстинкт только утроит их количество? - Чанбин сжал край подушки, которую обхватил рукой. Чан помолчал. - Я не знаю как это работает, - наконец признался он. Чанбин молчит. Слюна в его рту с каждым глотком приобретает всё более рыхлую структуру, до тех пор пока вконец не распадается на отдельные пузырьки, стекающие по наволочке. Чанбин вытирает её тыльной стороной руки. - Но если бы ты сделал это… "Да хватит шифровать это уже, тебе вообще сколько лет" - ...мне тоже было бы плохо и грустно. Чанбин промолчал. Тон Чана, искренний. От этого ещё хуже. - Я бы тогда сделал это, и ещё кому-то стало бы так же, и получилась бы спираль. Что. За дичь? Реально, о чём они вообще говорят? Чанбин решает поддаться этому странному настроению, в то время как в его желудке переваривается пицца, и говорит: - Да не смог бы я прыгнуть. - Ты там стоял, а это уже полдела сделано. - Нет, это так не работает! Чанбин зажимает рукой рот. Шаги приближаются к двери, под ней видны ботинки, а затем жёлтый прямоугольник исчезает, и всё снова затихает. - То что я начал, - продолжает Чанбин, - не значит что я закончу. Он лёг на спину. Чан смотрит на него. его глаза странно поблёскивают. - Я редко когда что доводил до конца. Чан смотрел на него некоторое время, и потом начал глазеть на потолок. - Я мог просто постоять там и подышать "свежим воздухом". Дать моему взгляду принять "свежую форму" и поспешить домой смотреть что-нибудь, блять. "Развеяться". - По крайней мере я успел до того, как ты "развеял" бы себя по всем окрестностям. - Ты жалеешь об этом? Чан понял, о чём он, и не стал отнекиваться, хоть это и была неправда. - Я редко когда делаю то, о чём жалею. Чанбин непонятно зачем продолжил наседать. Сказано было, атмосфера была не из обычных. - То есть ты не пожалел? - Нет. Лицо Чана приобрело скучающий облик, но Чанбин видел то, что за захлопнутым ртом язык нервно лазил между зубов. Чанбин не стал ничего говорить. Он пытался уснуть, накрыв себя одеялом, но оно постоянно сползало под силой трения Чана и чтобы этого не происходило, его приходилось держать, но не тут-то было, руки размыкались и все силы уходили на отслеживание мускулов на пальцах. В конце концов Чан это заметил и контралатерально взял одеяло с другой стороны. Чанбин мысленно выматерился и ипсилатерально потрогал одеяло там же, задев пальцы Чана. Если бы он повернул к нему голову, он бы удостоверился, что Чан смотрит ему не в глаза, а пока что это были только догадки. - Я... сожелею, - пробубнил он. - Нет, ты не должен… "Oh, I know it damn well" Зубы заскрипели один об другой, но Чанбин смолчал. Снова. в самый важный момент (для чего?) - Да, согласен, это тупо, - Чанбин сел в кровати, перевалился к Чану, вжавшемуся от неожиданности в кровать. - Я знаю, что вытащит меня из "бутылочного горлышка", если ты понимаешь о чём я, с большей эффективностью нежели слова "я совершил ужасную, ужаснейшую ошибку, и лишь смерть отделит меня от неё и станет мне прощеньем". - Он наклонился к Чану ещё немного, пока не всосал в рот все его розовые губы, пялясь на его пижамный комплект с Дарвином Уоттерсоном.