есть пробитие

Макса кроет каждый раз как первый. От того, как быстро Джордж переходит от жалоб на гудящие ноги и проёбанный чехол телефона к мокрым поцелуям; от его тихих, сдержанных, сдавленных стонов; от контраста мягкой ткани толстовки и твёрдого тела под ней. От того, как Джордж сжимается на его скользких пальцах и хнычет-требует: — Сними нахуй или я и её порву. Для верности ещё и кусает в плечо сквозь ткань. Максу не жалко очередной футболки, павшей в неравном бою с чужой настойчивостью, но Джордж прав, в ней жарко, ворот душит, а ещё Максу тоже нужен контакт, чтобы кожей к коже, впритирку. Он проталкивает пальцы глубже, надавливает сильнее, давая прочувствовать по максимуму, и только тогда отстраняется. Джордж дёргается и резко шипит, сводит колени, но Макс всё равно успевает заметить, как жадно смыкаются следом края опустевшей, влажно блестящей от смазки дырки. Он стягивает шмотки вместе с бельём, краем глаза отмечая, что и Джордж избавляется от последнего оплота скромности. Возвращаться не торопится: даёт себе пару секунд насладиться видом – пусть в слабом свете забытого за работой ноутбука, но Джорджа не каждый день удаётся раскрутить на полноценный секс. Тот хоть и любит трахаться, редко забывается настолько, чтобы забить на последствия, обязанности и свою ответственность. Макс ненавидит и любит это в нём в равных долях. Сейчас же от одних только мыслей, что можно дать себе волю, что можно трогать где и как хочется, что Джордж заведён не меньше и уже вот-вот потеряет терпение... У Макса в горле пересыхает и волоски на руках и загривке встают дыбом. — Макс, — в голосе Джорджа мрачное предостережение, он дышит тяжело и весь как натянутая, дрожащая от напряжения струна. Макс, будь его воля, дёргал бы за неё всю жизнь. Он забирается обратно, вскользь целует в острую, залепленную пластырями коленку, ведёт раскрытыми ладонями по задней стороне бёдер, ногтями царапая нежную кожу. — Давай, детка, — шепчет, прижимаясь к другому колену щекой, и встречает внимательный взгляд, – откройся для меня. Джордж запрокидывает голову и раздражённо стонет, но послушно поднимает колени к груди и разводит в стороны, придерживая руками. Рассерженный, возбуждённый, охуенно горячий. Макс снова тянется за бутыльком смазки, льёт слишком много – мелкая моторика начинает отказывать. Зато от влажного хлюпающего звука захлёстывает пуще прежнего, член дёргается с явным одобрением, Макс мотает башкой и твердит себе: нельзя, рано, он не для того растягивал ворчащего и медленно сатанеющего Джорджа почти час, чтобы так тупо сорваться. — Тва-а-арь, — протяжно выстанывает Джордж, когда Макс с ходу загоняет в него четыре пальца. И захлёбывается, когда Макс подаётся вперёд и забирает член в рот, пропуская за щёку и поддевая языком край рельефной головки. — Тише, сладкий. — Макс, отстранившись, нежно облизывает ямку пупка и продолжает выглаживать изнутри упругие, горячие от трения мышцы. — Мы же не хотим перебудить весь дом. Мелкие распереживаются, и Даниэль прямо за стенкой, снова не выспится, будет зыркать недобро, бойкот объявит. А ведь мы с ним лучшие друзья... — Какая же ты тварь. — Джордж ржёт сквозь всхлипы и прикрывшую рот ладонь. — Так тебе и надо. — А тебе – надо? Он не дожидается ответа, снова принимаясь сосать, старается расслабить горло и насадиться как можно глубже. Джордж хрипит и выгибается дугой, вцепляется обеими руками ему в волосы, больно и не очень-то приятно, но Максу сейчас по кайфу всё, что бы он ни сделал. Какой-то своей тёмной частью Макс даже хочет этой агрессии, ждёт её, провоцирует. Он не чувствует себя мазохистом, совсем нет, и боль не любит, но некоторые её оттенки – как специи к блюду, с ними все ощущения острее. Честнее. Сложность в том, чтобы добиться от Джорджа нужной реакции, но даже это Максу нравится. Джордж по своей сути нежный и чувственный, не без заскоков, но дай ему волю – загладит до невменяемости, оближет каждый сантиметр, объездит непременно лицом к лицу и ещё будет шептать на ухо такое, от чего немудрено словить пару микрооргазмов и обострение сопливой влюблённости. А после склубочится вокруг, ткнётся мягкими губами в лоб и просипит, что Макс замечательный, и было офигительно, и он бы так лежал вприлипку неделю, а не вот то, что завтра у них по расписанию. Он и сейчас улучает момент, чтобы приласкать местечко за ушами, погладить Макса стопой по пояснице, хотя ещё пару минут назад нехило лупанул туда пяткой. Макса с этих крохотных, мимолётных, самых важных жестов размазывает в ничто. Он снова выпускает член изо рта, напоследок с усилием проведя языком по всей длине и чмокнув в головку, поднимается на руках и нависает, всматриваясь в запрокинутое, взмокшее лицо. Джордж не сразу улавливает паузу, дрожащий и взвинченный до предела, сперва выдыхает: — Что?.. — и только затем распахивает глаза, впиваясь взглядом в Макса. Макс почти воочию может представить его мысли, растерянно мечущиеся между инстинктом потянуться за лаской и злостью за очередной облом. Макс не знает, как получается, что ему самому одновременно хочется целовать Джорджа ласково-невесомо, прижиматься губами к закрытым векам, гладить по кучерявой макушке, рисовать круги на впалом животе кончиками пальцев, чтобы таял и тёк, как оставленное на солнце мороженое. И: прихватить шею сзади, вдавить грудью в постель, влепить по отставленной заднице до красного следа и выдрать так, чтобы мог только скулить и дрожать, чтобы в чересчур умной и замороченной башке не осталось ни одной посторонней мысли. Он так безнадёжно влип. — Я так влип. — Макс вторит мыслям и завороженно тянется стереть влажный блеск слюны с губ Джорджа. Тот не упускает возможности – прикусывает подушечку и ноготь со всей силы и сразу заглаживает языком, втягивает в рот, прикрывая глаза от удовольствия. С этим никакие тормоза не справляются. Макс рычит и подхватывает Джорджа под спину, рывком переворачивая, тут же снова огребает ногой по колену и локтем в живот; Джордж шипит и сипло ругается, но затихает, стоит сомкнуть зубы на плече и кулак на самом драгоценном. Макс скользит свободной рукой от шеи к груди, щиплет мимоходом твёрдый сосок, оглаживает поджавшийся живот и влажное бедро, сжимает ягодицу и проваливается пальцами внутрь. — Господи, не могу с тебя, — шепчет одурело, покусывая, облизывая и посасывая пойманный кончик уха. — Целиком бы сожрал. Его самого то и дело перетряхивает мелкой дрожью, запястье ноет, в паху всё горит, Джордж снова хрипит что-то похожее на «выплюни, блядь, моё ухо», но Макс бы не поручился – внимания на такие мелочи не хватает. Он сгибает пальцы и тянет вверх, ставя на колени. Джордж стонет: звук низкий, густой, вибрирующий под кожей; спохватывается, и от эха шлёпнувшей по губам ладони Макса обжигает очередной волной. Он с сожалением отрывается от вкусного уха, выпрямляется и приставляет ноющий член к судорожно сжимающемуся входу, трёт головкой, в последний раз дразня их обоих, и наконец – наконец-то! – въезжает одним движением до упора. Джордж, замерший, но всё равно справедливо ожидавший подвоха, вскрикивает и подаётся навстречу, прогибается. Макс с трудом справляется с нахлынувшими ощущениями. Смаргивает цветные пятна, закусывает губу и вынимает член полностью, тут же загоняя по-новой. Он фокусируется на простой механике – выйти, натянуть обратно, придержать за бедро, – скользя взглядом по рельефу спины до трогательных ямочек на пояснице, залипая – на тонко растянувшихся мышцах и собственном члене, движущемся длинными, тягучими рывками. Джордж, поначалу пытавшийся подогнать темп под себя, сейчас обиженно когтит неповинную простынь, по которой раз за разом проезжается щекой, и сорвано дышит, изредка коротко вскрикивая на особо чувствительных толчках. Макс жадно ловит каждый звук вкупе с грубыми шлепками кожи о кожу и прислушивается к собственному разгоняющемуся пульсу. А потом накрывает Джорджа собой, придавливает всем весом и начинает трахать всерьёз – мелкими, частыми, глубокими толчками. Шепчет бессвязную пошлую муть и поспешно зажимает Джорджу рот – из того рвётся какой-то совершенно животный вой, обрывающийся рыданием. Макс с него едва не кончает. Все мысли скручивает узлом вокруг дрожащего, обжигающе-горячего – под ним и вокруг него – Джорджа, который запрокидывает руку, вжимая Макса в себя, от которого несёт тяжёлым мускусным запахом и в котором отчётливо, вызывающе хлюпает. От которого у Макса окончательно едет крыша. — Блядь, Джордж, — выдыхает он, вслепую скользя губами по влажным плечам и шее. Джордж отдирает его ладонь от лица, хрипит: — Я щас сдохну, — и захлёбывается очередным стоном, стискивая пальцы Макса в своих. — Меня это не остановит, — ляпает Макс без задней мысли, и у него в груди всё развозит, когда Джордж начинает сдавленно, икающе ржать. Губы сами разъезжаются в дурной счастливой лыбе, в горле клокочет, перенапряжённые мышцы сводит знакомыми спазмами. Макс просовывает руку Джорджу под живот и сжимает на мокром, дёргающемся в его хватке члене. Джордж тоже вздрагивает, вгрызается в их переплетённые ладони и так одуряюще сжимается внутри, что у Макса взаправду темнеет перед глазами. Он продолжает двигаться по инерции, продлевая остатки бешеного, ошеломляющего оргазма, пока не иссякают силы даже на это. Он так и валится пластом поверх Джорджа, – тот всё равно не подаёт признаков жизни, – и восстанавливает дыхание, лениво прислушиваясь к себе: тело ощущается совершенно бескостным, удовольствие продолжает гулять по нему, вспыхивая искрами тут и там, отголоском боли пульсирует подушечка большого пальца. Чтобы вспомнить, как шевелить языком, приходится приложить дополнительное усилие. — Ты меня в могилу сведёшь. Праведный гнев всегда реанимирует Джорджа покруче любых воскрешающих заклятий. Макс с фырканьем уворачивается от предсказуемого тычка локтем и целует во взмокший висок, прижимает придавленной двумя телами рукой ближе к себе. Джордж раздражённо – у-до-вле-тво-рё-нно – стонет, бодает затылком в ответ. Не прогоняет. Макс балдеет ещё несколько минут, упиваясь ощущением того, как приподнимается и опускается спина под ним. Разгорячённая, липкая от пота – самая любимая. Затем всё-таки нехотя привстаёт и осторожно выходит – Джордж недовольно ворчит, но не двигается. Макс устраивается на его ногах, вскользь проминает расслабленные мышцы и останавливает ладони на упругих полукружьях ягодиц. Нагибается и лижет прямо между ними. Джорджа подбрасывает с неожиданной для ещё недавно помиравшего прытью; Макс смеётся и удерживает его за ноги, трётся щекой о поясницу и целует ложбинку у копчика. — Ну что ты дёргаешься, я же со всей любовью... — Со всей любовью вылизываешь мне задницу? — Я в неё кончил – мне и вылизывать. В стоне Джорджа вся горечь попранного целомудрия, но рефлекторное движение бёдрами навстречу выдаёт его с головой. Макс снова посмеивается, но затыкается, стоит сползти ниже и уткнуться взглядом в ярко-красный, припухший, сочащийся смазкой и спермой вход. Макс стонет сам и приникает губами, трогает языком нежное и дрожащее, вылизывает, заставляя извиваться и тихо скулить. У него и самого внутри дрожит и тлеет к моменту, когда он последний раз широко мажет языком и поднимается, возвещает нарочито бодро: — Целиком сожрать может и не сожру, но отдельными частями... Джордж игнорирует его трёп, перекатывается на вторую половину кровати и смотрит ленивым, сытым взглядом из-под прикрытых век. Ему даже говорить ничего не надо, Макс и моргнуть не успевает, как оказывается рядом, заваливается под бок и тычется носом в тёплую шею. Обещает: — С меня завтрак. И маршрут до ванны на руках. И массаж. — Он задумывается и радостно добавляет: — Ну, спины, ног, — ты вроде жаловался, — и всего, что ещё у тебя болит. Ждёт очередного пинка и даже не собирается уклоняться, но Джордж удивляет его согласным мычанием и: — C Даниэлем тоже будешь объясняться сам. Раз уж вы лучшие друзья. Макс невольно вздрагивает. Он так-то честно склонялся в сторону тихого, душного и горячего, но вот с тихим у них изначально не задалось. Хотя... Он оплетает разморённого, податливого Джорджа всеми конечностями и улыбается: Даниэль большой мальчик, уж как-нибудь переживёт.