Последняя Битва

В то время как огненное зарево пожирало древние своды, отбрасывая пляшущие тени на измученные лица, мир для двоих сузился до пространства между их клинками. Они стояли лицом к лицу, меч к мечу, словно последние актеры на сцене, догорающей под весом трагедии. Снаружи раздавались истошные крики, лязг стали и треск горящего дерева, но ни Готье, ни Скэриэл не слышали ничего, кроме стука собственного сердца и шепота грядущей судьбы. Каждый мускул их тел был натянут, каждый взгляд просчитывал следующий ход, словно они танцевали шахматную партию на острие лезвия. Внезапно сквозь грохот сражения раздался пронзительный голос Скэриэла, словно последний крик отчаяния. Он звучал не как вызов, а как мольба, попытка ухватиться за ускользающее прошлое. — Готи, — его имя прозвучало эхом из другого времени, — раньше мы были друзьями. Даже больше, чем друзьями — мы были… возлюбленными. Разве ты забыл? Говорят, что чистокровный и полукровка не могут быть вместе, но мы смогли! Мы сломали эти стены! Зачем же сейчас всё разрушать? Зачем разрушать нас? Давай создадим новую империю на руинах прежней! Мы сделаем то, чего ты действительно хочешь, чего мы оба хотели! Низшие, полукровки и чистокровные станут равными, мы установим новые законы и порядки… И всё будет прекрасно, Готи. Как мы мечтали. Глаза Скэриэла горели лихорадочной надеждой, в них была и мольба, и обещание. Он протянул ладонь, словно предлагая заключить старый договор, но Готье лишь сжал рукоять меча до белых костяшек. Его лицо оставалось маской невозмутимости, от которой веяло ледяным холодом. — Скэриэл, — произнес Готье, и его голос был ровным, без единой трещинки, словно отшлифованный камень, — ничего как раньше уже не будет. Запомни это раз и навсегда. Готье никогда и не существовало. Это была лишь тень. Я, Киллиан Парис Бёрко, законный наследник трона. И теперь я здесь, чтобы забрать то, что принадлежит мне по праву. Слова Киллиана прозвучали как приговор, окончательно отсекая любые нити, связывающие их с прошлым. Скэриэл вздрогнул, но не отступил. Вместо этого он сделал еще пару шагов вперед, сокращая дистанцию до трех футов, расчетливо, чтобы успеть отпрыгнуть, если Киллиан решится на немедленную атаку. Его взгляд, полный боли и всё ещё тлеющей надежды, не отрывался от лица того, кого он когда-то любил. Сколько бы имен ты ни поменял, — настаивал Скэриэл, его голос окреп, в нем слышалась стальная нота упрямства, — для меня ты так и останешься Готи. Хватит упорствовать, Готье. У нас одинаковые цели. Тебе выгоднее будет согласиться. Вместе мы непобедимы — Я сам решу, — произнес Киллиан, и в его голосе прозвучала едва уловимая угроза, — что для меня будет лучше и выгоднее. Скэриэл не успел даже моргнуть. Киллиан выхватил меч из ножен с молниеносной скоростью. Серебряное лезвие метнулось в сторону, словно отполированная молния, нацеленная прямо в сердце. Это было неожиданно, невероятно стремительно. Скэр едва успел отпрыгнуть назад, иначе лезвие уже пронзило бы его насквозь. Воздух свистнул там, где только что было его тело. Их поединок начался. Это был танец, красивый и фатальный, который внешне мог бы напомнить вальс. Клинки звенели, высекая искры в свете пожара, их тела двигались в идеальной синхронности, отражая года тренировок и глубочайшее знание движений друг друга. Вот только это был не вальс любви, а танец смерти, решающий и последний. Огонь вокруг них, казалось, замедлял свой бег, уступая им место на этой импровизированной сцене, будто намекая, что финал будет очень скоро. И ни один из них не мог предвидеть, насколько скоро. Киллиан, хладнокровный и безжалостный, старался бить по слабым местам противника, искал малейшую брешь в защите, хоть и не всегда ему это удавалось. Их клинки встречались с яростным свистом, отлетая друг от друга с металлическим лязгом. Каждый выпад, каждый блок был исполнен с предельной точностью, пока... Мгновенное оцепенение сковало Киллиана. В его глазах отразился не ужас битвы, а нечто куда более личное и страшное – осознание свершившегося, необратимого акта. Рука, сжимавшая рукоять меча, дрогнула. Посмотрев вниз, он увидел. В одной из атак, стремительной, расчетливой, Скэриэл не успел закрыть живот. Меч Киллиана пробил его защиту, вошел глубоко и вышел с обратной стороны, пронзив насквозь. Лезвие увязло в плоти и кости, рукоять меча теперь казалась продолжением его собственного тела, но была соединена с телом Скэриэла. Поняв, что он только что сделал, Киллиан попытался вытащить меч, но тот словно прирос к жертве. Безрезультатно. Скэриэл изогнулся, его лицо исказила гримаса невыносимой боли, но затем она сменилась почти неземным покоем. Из последних сил рука Скэриэла, окровавленная, но удивительно нежная, поднялась. Она коснулась щеки Готье, большой палец провел по скуле, словно стирая пыль или давние слезы. — Ты был… был замечателен, — прохрипел Скэриэл, и его голос был прерывист, раздираем кашлем. Кровь пузырилась на его губах. — Кха... Готи. — он улыбнулся, и эта улыбка была до боли знакомой, той, что Киллиан не видел уже целую вечность. — Кха-кха... Я очень рад, что тогда познакомился с тобой, это был… это был самый лучший момент в моей жизни…~..... Его взгляд потускнел, но не отрывался от Киллиана. — Спасибо тебе за всё, — прошептал он, и последнее слово затерялось в хрипе. — Только… обещай. Обещай, что изменишь законы. По поводу полукровок и низших. Ради… ради нас. Спасибо тебе за всё, Готи...~ Глаза Скэриэла закрылись, а его рука, все еще лежавшая на щеке Киллиана, безвольно сползла вниз. Тело обмякло, и лишь меч держал его на ногах в этом последнем, жутком объятии. Внезапно шум битвы вернулся, оглушая Киллиана, и его мир, только что казавшийся сосредоточенным на двух фигурах, вновь разлетелся на тысячи осколков хаоса и пожара.