Позволь мне тебя убить

Солнце взашло. Его ладонь касается руки в мимолётным движении, ради которого его сердце, кажется, застывает, на пару секунд, перестает биться. Чувствовал ли он подобное раньше, не в силах справиться с этим дурным ощущением, когда от чужих прикосновений едва ли больно, они приятные, но тебе лишь неприятно, что чужой человек решил залечит в зону комфорта, которую ты так долго и тщательно выстраивал, по одному кирпичику за другим. А затем ее ломают, но так, что у тебя не остаётся желания защищаться. Он молчит, уже не в силах сказать ничего, да и не позволено, перехватывает тонкую ладонь, держит на пару секунд дольше, чем для того, чтобы просто оттолкнуть, слишком долго, чтобы ему было бы самому противно касаться чужой белой кожи. Странно, они вроде оба герои, но у Шэна она мягкая, теплая на ощупь, когда собственные руки давно покрылись переплетением шрамов и меток, напоминая ему о том, что с ним не так. Напоминая, как больно иногда бывает. - Прости, буду помнить, что ты не тактильный, - Шэн улыбается, так что самому становится от себя тошно, но Гостблейд пытается отвести взгляд, радуясь, что маска скрывает часть его лица, чтобы действующий икс не догадался, что у него сейчас на уме и не прочел в языке тела нечто свое, что они делят на двоих. А делят ли, если у Шэна счастливый брак, подрастает милашка сын, а сам он на пике своей карьере, пока Ван И едва пробивается в топ десятку, оставаясь в блаженной пустой тишине на долгие вечера, когда его не вызывает к себе Шан Дэ, указывая на очередную жертву, стоит только кому-то вновь перейти Миртал Глори дорогу. Когда лишь может мечтать о том, чтобы вновь увидеть свою дочь на расстоянии меньше, чем нужно для того, чтобы тебя не заметили? Не от человека, который имеет все то, что Гостблейд может видеть только во сне, не от человека, что улыбается так солнечно, что хочется и самому попробовать, но он прекрасно знает, что лишь выдаст из себя сухой оскал, что лишь попытается коснуться мимолётного призрака и ощущения того счастья, которое все равно не доступно, которые никогда не будет ему дано, как бы не хотелось взять его в руки, обхватить, впиться пальцами в кожу и заставить посмотреть на себя, увидеть в зелёных глазах хоть что-то кроме дежурной банальной вежливости. Шэн отходит на расстояние, но не настолько далеко, даже его едва ощутимое тепло будто все ещё рядом,только ладонь протяни навстречу и поймаешь это, но что это Гостблейд и сам не может ответить. Смех коллег раздражает, бьет по перепонкам, а сам он бы предпочел такую близкую ему тишину, такую печальную в своем одиночестве, но перед ней он хотя бы не так уязвим, не так зависим. Ван И не верит в спасение, Шэн, по собственной глупости, пытается протянуть ему руку, не зная, что не сможет никого потянуть к свету, а только сам ещё больше погрязнет во тьме и грязи геройского мира, будучи до этого незапятнанным и слепо верящим в помощь другим. Гостблейд бы сказал ему, что он слишком глупый, но сам не осознавая, застывает перед экраном компании, когда нынешний икс улыбается так солнечно и приятно, говоря другим, что не сможет спасти всех, но безусловно попытается. Кто бы спас его, когда на пустой кухне он позволит себе зарыдать, пока этого не видят журналисты, поклонники и собственный сын, мирно уснувший в обнимку со своим новым другом. Светлые волосы рассыпаются по плечам, кажется, только руку протяни и из коснешься и Гостблейд, сам не понимая почему касается, когда они стоят слишком близко. С любым другим, он бы попытался отойди, сделать шаг назад, но сейчас, почему-то, тянется и застывает, стоит Шэну заметить его движение, так что герой может посчитать веснушки на его щеках или заглянуть в глаза, пытаясь прочитать тот язык тела, о котором все люди молчат и скрывают. Мама говорила глаза никогда не врут, но теперь Ван И сомневается в ее словах, потому что в глазах Шэна он не видит ненависти к себе, только что-то похожее на теплоту и немного на странное, до жути ему противное, на обещание. И он не имеет давать его в ответ, прекрасно осознавая, что никогда и не попытается выполнить, как бы того не хотел. Между ними никогда не должно ничего быть. Может люди и были правы, заставив замолчать того, кто и так слова не может сказать. Но это по-прежнему жестоко с их стороны, когда он набирает бывшей жене с незнакомого номера, в немых попытках попросить дать поговорить с дочерью и не находит слов, они, звуки, застревают в горле, медленно душат его, что на это несколько мгновений, он забывает как дышать, в лёгких становиться пусто и голова начинает кружиться, будто он под действием препаратов. Ван И хочет закричать, попросить, умолять, но даже сдержанного стона, мольбы о помощи произнести не может, настолько его заковали в эти цепи, настолько перекрыли кислород, так ему необходимы, пусть до этого он подписал контракт. Старый глупый мультфильм о бедной русалочке, ожидавшей голос злой колдунье, больше не кажется ему таким уж детским. Ведь у него голос тоже отняли, возвели его в топ, а сами вырвали голосовые связки, которые, по их мнению, настоящему герою только мешает и оставили так одного, даже не пытаясь помочь и протянуть руку, когда он остался один на один со своей тишиной, которую теперь уже больше нечем не омрачиться и нечем не будет разрушена. Карточный домик, наконец, был построен, но это не приносит никакого удовлетворения, когда Блейд сам не понимая почему каждый раз прислушивается к чужому смеху все сильнее, хоть с каждым разом он и становится все слабее, а затем и вовсе больше никогда не раздается, будто его обладатель уже лег среди цветов в свой хрустальный гроб, в котором и будет ждать до скончания веков, пока его не разбудят. Какая же терпкая и до жути отвратительная сказка и Блейд морщит нос, не в силах сказать, что ему не нравиться. Ван И помнит, что солнце всегда садится, даже если светило так долго, что ты позволил себе забыть о том, что такое ночь, но все равно его заставляет это задуматься, когда даже шаги Шэна становятся тихими, не заметными, слишком плохая жертва для идеального убийцы, слишком хороший и идеальный человек, чтобы быть героем как прежде. Он не высказывает свои заболевания - да и приняли ли бы их, да и нужны ли они, но наблюдает, даже не обращая внимания на количество звуков. Дети всегда такие шумные, он помнит плачь малышки Ноно и ее решение крики, когда она слишком заигралась, но вот Шэна, который лишь треплет собственного сына по волосам, это, кажется, не смущает ни капли, лишь вызывает почти спущенную улыбку, улыбку человека, который молит о помощи, слишком уж хорошо Гостблейд знает это движение губ, когда у тебя нет ничего, кроме сдавливающего глотку чувства вины. Все, что он может сделать это только мысленно прошептать "удачи", понимая, что его слова так и останутся лишь тихим шепотом ветра, который никогда никто не услышит, если только не поймает стихию в свои руки и не заставит ее сказать о том, о чем она долго молчала. Ван И почему-то кажется, что Шэн бы смог, но он не стал. Он ловит себя на мысли, что уже и так слишком долго смотрит на опустевшую парковку рядом с башней, около которой начинают толпиться журналисты, даже если их и не звали и уходит, сам не разбирая, что хотел бы сейчас сделать. Сказать остановить, вернись, прошу даже звучат сейчас как тяжёлая насмешка над тем, к к кому у него остались хоть крупицы уважения, не после того, как Шэн хотя бы попытался, хотя бы предложил короткое "я могу попробовать", но ведь на его чистой душе никогда не будет места для грязных, окрававленных следов и пятен, оставленных нарочно, чтобы все видели. Глупое, по-детски дурное желание забрать себе солнце, когда ты не сможешь даже удержать его в руках, не то, что попытаться об него согреться. Люди не принадлежат другим людям, даже если они того так хотят. Даже если кроме коротких воспоминаний о чужом тепле, у него ничего больше и не осталось - карточный домик он сам в порыве ярости снёс со стола, в попытках разрушить то, к чему нельзя сейчас даже нельзя прикасаться, то, что он замер подальше от всех и не позволял никому это видеть. Шэн видел. Возможно, сам того не осознавая, но видел, взяв одну карту с его стола и поставил ее в ряд к другим, чтобы она стояла там прочнее других и держала всю конструкцию, но потом ушел, оставив лишь тепло, что скоро покрылось зимней изморозью, ушел, коротко бросив, что так будет лучше, что тут ему не место и Гостблейд почти с ним соглашается, но карту, а собственному стыду оставляет на месте, даже не берет ее холодными пальцами, чтобы согреться, желая, чтобы она осталась на месте и к ней никто не касался. Никто и никогда больше кроме одного человека. Нож входит в чужое тело так же легко, как десятки раз до этого, но ему самому сейчас становиться только хуже, и отчаянная мысль о том, что он не должен здесь быть, не должен стоять напротив бывшего икса отчаянно рвется наружу, как бы Ван И не старался затолкать ее обратно, не дать едва заметному сожалению и тоске вырваться, утянуть его в омут с головой, как утягивает тех, кому ещё доступны чувства, к кого есть к кому из чувствовать. Ему почти жаль смотреть в те же самые глаза, но вместо злости и гнева видеть понимание, Ван И лишь вспоминает все известные ему молитвы, шепчет их про себя, а затем прислушивается к звукам чужого сердца, которые с каждым разом всё тише и тише и еле сдерживается, чтобы ещё раз коснуться чужих волос, как тогда, но резко одергвает себя ядовитым пониманием - не заслужил и не смеет, не достоин даже касаться того, кто хотел спасти, вытащить, но вот незадача. Теперь им вдвоем суждено ходить по тьме, словно слепым котятам и лишь теперь Гостблейд уверен, что больше они никогда не встретятся. Ему ведь никогда не попасть в рай за то, что он сделал. Солнце теперь погасло уже навечно.