Валенсийский синдром

Тепло Валенсии было липким и навязчивым. Оно прилипало к коже, смешиваясь с потом после концерта и безалкогольным пивом, выпитым еще в гримерке. Слава стоял у окна номера и смотрел на огни ночного города. Где-то внизу шумела жизнь, но до него долетали лишь приглушенные, безразличные шумы. Очередной город. Очередная страна за эту неделю. Третья, кажется. Или четвертая? Он уже перестал считать. Концерт — выхолощенный ритуал. Одни и те же песни, один и тот же драйв, поддельный и вымученный. Заученные движения, кивки толпе, маскировка под того самого Гнойного, который когда-то победил Эрнесто Заткнитесь с Оксимироном и плевал на условности. Теперь условности были его работой. Тур, продакшн, промо. Он стал частью машины, которую когда-то презирал. Дверь в спальню открылась, и вышла Саша. Ее волосы были влажными после душа, на плечах — его же футболка. — Что стоишь, как вкопанный? Иди, я не замерзла еще. Он обернулся, улыбнулся. Улыбка была такой же натянутой, как и его выступление два часа назад. — Сейчас, — сказал он. Очередной секс. Такой же предсказуемый, как и все в этой поездке. Страсть по графику, между интервью и перелетом. Он любил Сашу. Боже, конечно любил. Она была его якорем, его спасением от того ада, в котором он варился до нее. Но даже якорь, если его слишком долно не поднимать, обрастает ракушками рутины. И он тянул ко дну. На следующее утро, в аэропорту, его накрыло волной полной апатии. Он прошел регистрацию, паспортный контроль. В этот раз его даже узнали и просили селфи. Он улыбался, строил из себя уставшего, но крутого артиста. Внутри была пустота. Он добрался до выхода и, не глядя, плюхнулся на первое свободное кресло в зале ожидания, уставившись в телефон, хотя экран был для него просто цветным пятном. И тут он услышал голос. Тихий, четкий, с узнаваемыми интонациями, произносящий что-то по-английски. Голос, который врезался в подкорку еще в 2017-м и с тех пор изредка возникал в его сознании незваным гостем. Слава медленно поднял голову, повернул ее налево, ища источник звука. Никого. Потом направо. И тут его взгляд уткнулся в профиль человека, сидящего... прямо рядом с ним. Они разделяли лишь узкий подлокотник. Не может быть. Это был он. Мирон. Сидел, ссутулившись, в дорогом, но помятом пальто, с наушником в ухе. Он выглядел... иным. Не тем выглаженным, самодовольным денди с обложек. Он был осунувшимся, каким-то смятым. И главное — без той привычной брони уверенности. Слава не сдержал усмешку. Язвительность, его верная спутница, вырвалась наружу раньше, чем он успел подумать. — Ну надо же, — протянул он, и Мирон резко обернулся, вытащив наушник. Его глаза, всегда такие пронзительные, расширились на секунду от узнавания. — МС из Лондона с проработанной детской травмой. Занесло тебя не в тот терминал, интеллигент? Он ожидал вспышки. Ожидал остроумного ответа, достойного их баттла. Но Мирон просто вздохнул. Глубоко, как будто усталость была физической гирей у него на груди. — Слава! — произнес он то ли с паникой, то ли с восторгом. — Нам нужно поговорить... Наедине... Это было настолько неожиданно, что Слава опешил. Поговорить? Они не говорили с 2017 года. Они обменивались колкостями в твиттере один раз, Слава регулярно упоминал его в треках и диссах, но не разговаривал с ним. — О чем это мы, блять, будем говорить? — фыркнул Слава, но внутри зашевелилось любопытство. Возможность позубоскалить над размякшим Оксимироном с его проработанными травмами казалась заманчивой. — Ладно, старина, веди. Мирон молча встал и пошел. Слава, с усмешкой поплелся за ним. Они прошли к безлюдному туалету в конце терминала. Мирон зашел в кабинку для людей с ограниченными возможностями — просторную, без запаха. Слава вошел следом, захлопнул дверь, прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Ну? Говори. Только быстро, у меня рейс. Мирон стоял, глядя в пол. Казалось, он собирался с мыслями. — Ты следил за тем, что было... последний год? — наконец начал он. — За чем? За твоим затворничеством? Слышал краем уха. Про стринги, задание на пять с плюсом, кажется. — Не кажется, — тихо, но с надрывом сказал Мирон. — Это был пиздец. Абсолютный. Ты не представляешь... Каждое утро просыпаться от того, что тебя в интернете называют педофилом. Что твои старые фото, шутки, строчки — все выдергивают и перевирают. Что ты боишься подойти к ребенку на улице, написать родственникам... Это... это съедает изнутри. Он поднял на Славу глаза. И в них не было ни капли того Оксимирона, которого все знали. Там была голая, незащищенная боль. — И да, у меня были травмы. Детские. И я думал, я их проработал, закрыл. Но эта волна... Она смыла все. Все мои защитные механизмы, всю мою философию, всю мою веру в справедливость. Я остался один. Совершенно один. И мне было не до шоу, не до музыки. Мне было до того, чтобы просто... выжить. Не сойти с ума. Слава слушал. Его язвительная ухмылка медленно сползала с лица. Он смотрел на этого человека — умного, успешного, казавшегося неприступным — и видел в нем... себя. Себя после расставания с Сашей, того, кто валялся на полу в питерской однушке, окруженный реликвиями мёртвой любви. Ту же потерянность, ту же рану на месте сердца, ту же паническую боязнь мира. — Я... — Слава запнулся, не зная, что сказать. Его собственные проблемы внезапно показались ему мелкими и пошлыми. — Я слышал, что тебя задели. Не думал, что настолько. — Меня не задели, Слава, — голос Мирона дрогнул. — Меня уничтожили. А потом заставили раскаиваться в том. А я не знаю что делать... И уже пол года так. Он провел рукой по лицу, и Слава заметил, что пальцы у него трясутся. — А сейчас... Скоро у меня тур. В следующем году. И я не знаю, блять, что делать. Как выйти на сцену? Как смотреть в зал? Я не знаю, кто я теперь. Тот старый Оксимирон умер. А нового... нового нет. И тут он сломался. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Он не кричал, не бился в истерике. Он просто стоял и плакал, как ребенок, слезы текли по его щекам, и он беспомощно их смахивал. Слава замер. Его циничный внутренний комментатор наконец заткнулся. Он видел перед собой не соперника, не абстрактную знаменитость, а живого, искалеченного человека. Инстинктивно, почти не думая, он сделал шаг вперед и положил руку ему на плечо. — Эй, ну... Тихо, — пробормотал он, чувствуя себя нелепо. — Все... Все как-нибудь... Мирон не отстранился. Наоборот, он, словно ища опоры, наклонился и уткнулся лицом в плечо Славы. Его плечи вздрагивали. Слава стоял, ощущая тепло чужого тела, слыша тихие всхлипы. Он не знал, как утешать. Он сам никогда не искал утешения. И тут, из глубин его подсознания, вспомнилась фраза. Не злая, не обидная, а... какая-то своя, почти домашняя. Та, что стирала всю эту трагедию до простого, почти бытового уровня. — Ну все, хватит, лысая карлица, — сказал Слава, и его голос прозвучал неожиданно мягко. Эффект был мгновенным. Мирон резко замолк. Он оторвался от его плеча, поднял на него глаза. Слезы еще блестели на ресницах, но в его взгляде появилось что-то другое — острая, почти шоковая концентрация. Он смотрел на Славу так, будто видел его впервые. Глубоко, бездонно, покорно, ожидая чего-то, чего сам не мог назвать. И случилось это. Мирон резко, почти грубо, схватил Славу за лицо обеими руками и притянул к себе. Его губы обрушились на губы Славы — не в поцелуе, а в каком-то акте отчаяния, голода и ярости. Это был жадный, властный, безрассудный поцелуй. В нем была вся накопленная боль, страх и одиночество последнего года. Слава отшатнулся, но не сразу. Целая вечность пролетела за секунду. Его тело отозвалось прежде разума — адреналином, шоком, и... странным, запретным кайфом. В этом было что-то порочное, неправильное, но невероятно мощное. Он чувствовал вкус соли от чужих слез и что-то еще — вкус чистой, неразбавленной эмоции. Через минуту, придя в себя, он с силой оттолкнул Мирона. — Ты... Ты охуел?! — выдохнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. Мирон стоял, тяжело дыша. Его лицо было бледным, а глаза горели. — Забудь, — прошептал он хрипло. — Забудь, как страшный сон. И прежде чем Слава успел что-то ответить, он рванул дверь и выбежал из кабинки. Слышны были его быстрые шаги, затихающие в пустоте туалета. Слава не двинулся с места. Он стоял, прислонившись к стене, слушая стук собственного сердца. Он чувствовал жжение на губах. Запах чужого парфюма смешался с запахом мыла и его собственного страха. Он так и не вышел вслед. Не увидел, куда побежал Мирон. Не знал, на какой рейс он улетал. Слава вышел из туалета через пять минут, когда дрожь в коленях немного утихла. Он сел на свой рейс в Париж. Рядом дремала Саша, ничего не подозревая. Он смотрел в иллюминатор на уходящую землю и не видел ничего, кроме панелей аэропорта. Он проиграл тот поцелуй в голове снова и снова. Этот взгляд, полный покорности и вызова. Этот вкус отчаяния. И Слава понял, что те язвительные строчка, которые он готовил для Мирона на будущее, та ненависть что копилась годами, — исчезла. Растворилась. Осталась только эта, новая, невысказанная правда, жгущая ему губы. И он уже вряд ли сможет когда-нибудь вкинуть про него панч так же легко, как раньше. Потому что теперь Оксимирон для него был не абстрактным врагом, а человеком, который плакал у него на плече. И целовал его так, как не целовал никто и никогда.