Вглядываясь в чужое отражение

Последний раз, когда я дышала, не думая о самом дыхании, было так давно, что я уже не могу припомнить, скольких лет от роду мне было. Теперь же я слышу каждый свой вздох и каждый выдох, невольно превращая их в безостановочный счет: сто пятый... сто шестой... сто седьмой... И когда же это началось? Когда в последний раз мое сознание не спотыкалось о числа, не цеплялось за этот внутренний монолог? Еще со школы, с тех самых пор, когда меня загнали в угол, подвергая унизительной травле, и с насмешками раскидывали мои школьные принадлежности. Неужели им вправду доставляет наслаждение совершать то, что заведомо порочно? В чем усматривают они свое превосходство, свою ущербную крутость? А теперь я взираю на свое отражение в зеркале: хронические, въевшиеся синяки под глазами, уродливые, проклятые веснушки, что режут глаза своим видом. Губы — сухие, обветренные, с них постоянно слезает кожа, и это одновременно и неприятно, и болезненно. Лицо обезображено бесконечными крупными прыщами, которые не убрать ничем. Волосы, из-за постоянного дерганья, спутались в колтуны, кажущиеся совершенно безнадежными. Руки покрыты непонятными пятнами: то ли это те же веснушки, то ли родинки. Все это заключено в некрасивое, пухлое тело, в котором невыносимо находиться, словно это чужая, тесная и неудобная оболочка, а не то, что должно было быть моим. И единственным быстрым выходом из этого является резкий удар по голове, заставляющий сознание отключиться и погрузиться в блаженную, безмысленную тьму.

P.s. мысли сводящие с ума.

•••

Память отказывалась быть цельной, распадаясь на осколки, в которых тонули причины моего здесь пребывания. Сознание вырвало меня из небытия пронзительным, отрывистым и раздражающим плачем. Я подорвалась, и мир опрокинулся: белые, пропахший лекарственной горечью стены, холодный пол под босыми ногами, когда спустилась с кровати и голова, что кружилась, плыла, пока взгляд не нашел точку опоры, крошечный, завернутый свёрток на соседней кровати. Рука, пронзенная иглой капельницы, тяжело и чуждо лежала на одеяле. А тот ребёнок кричал, и каждый его вопль вонзался в виски, в самое нутро, становясь физической болью. Я подошла, повинуясь слепому, дочеловеческому инстинкту. Малыш, увидев меня, внезапно смолк, его глаза, синие как незабудки, уставились на меня. Моя ладонь, будто сама собой, потянулась к нему, чтобы коснуться, унять тот ужас, что звенел в тишине. И в этот миг в палату ворвалась она. Невысокая женщина, чьё лицо было искажено не просто злобой, а неким животным ужасом, смешанным с ненавистью. Она бросилась ко мне, грубо отшвырнула меня от кроватки, прижала ребёнка к себе, став между нами словно щитом. Она смотрела на меня презрительно. — Ты, тварь! — её голос был не криком, а скрежетом. — Смеешь подходить к моему ребёнку? Безмозглая тупая тварь, пошла нахрен отсюда! Если тебя, дрянь, поселили здесь со мной, это не значит, что тебе тут что-то позволено! Брызги слюны летели из её перекошенного рта, и я чувствовала себя грязной, оплёванной. Но всё это было лишь предвестником, тем, что должно было обрушиться и добить остатки моего «я». — Посмела убить своего брата, теперь и второго пришла добить? — она выдохнула эти слова с такой леденящей уверенностью, что мир подо мной пополз. — Ты ебанная псина! Ты лежишь здесь только потому, что ты — ничтожество, которого не до давили! Тебе, блядь, тут не место! Лучше бы тебя убили при рождении! Ты мне не дочь! Ты — демон, прикинувшийся ангелом! Слово «убила» прозвучало как приговор. Оно не просто обвиняло, оно вычеркивало меня из человечества. И в глубине провалившейся памяти, сквозь туман боли от удара о столешницу, мелькнул обрывок: отец, его тело, тяжелое и громоздкое, падающее. И я, одиннадцатилетняя, с окровавленным ножом в руке. Дрожь, холодная и стремительная, пробежала по спине. Я отступала от женщины короткими, спотыкающимися шагами, наткнулась на собственную ногу и рухнула назад. Игла капельницы с хрустом вырвалась из вены, оставляя на руке кровь. И снова, удар в мозг. Воспоминание словно вспышкой пролетели: яростный толчок, удар виском о столешницу... и далее, снова непроглядная, беспросветная тьма. Сердце заколотилось в горле, тошнота подкатила комом к глотке. Комната поплыла перед глазами, расплываясь в грязные разводы. Я даже не увидела, как та женщина, прижимая к себе ребенка, выбежала из палаты. Тишина снова окутала меня. Что значит «убила»? Я никого не убивала. У меня не было братьев, не было сестер, кроме двоюродных. Так кто эта женщина? За что у нее ненависть? И почему я здесь, прикованная к больничной койке? Мысли путались, натыкаясь на стену непонимания, но их хаос прервался с появлением в палате врача. — Карнели, пожалуйста, вернись в кровать, — его голос был ровным, безразличным инструментом. Он помог мне подняться и дойти до постели. Его пальцы, холодные и безликие, проверяли пульс, поднимали веки, осматривали руку с ранкой от капельницы, сама не заметила, когда успела её поранить. Доктор что-то помечал в истории болезни, затем приблизился, и его пальцы коснулись повязки на моей голове. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. Его вопрос повис в воздухе, бессмысленный. Что он имеет в виду? Мои ощущения? Состояние? Боль? О чем он спрашивает? — Карнели, что у тебя болит? — перефразировал он, не дождавшись ответа. Я хотела сказать «ничего». Хотела молчать. Но губы, предательски прикрывшись, выдохнули вопрос, который перевернул всё с ног на голову, поставив под сомнение единственное, что ещё оставалось несомненным, моё собственное имя. — А кто... такая Карнели? Лицо врача внезапно потемнело, стало хмурым и непроницаемым. Он безмолвно покачал головой и вышел в коридор, торопливо набирая чей-то номер. Я осталась одна, и в тишине палаты снова зазвучал в голове навязчивый вопрос: почему все называют меня этим именем? Карнели... Оно было чужим, не вызывало ни одного образа, ни одной искры в памяти. Весь мир вокруг казался неродным, воздух ещё чище летал. Дверь снова открылась, врач пропустил другого врача - женщину. Она подошла слишком близко, нарушая личное пространство, и села напротив. — Меня зовут Маргарет Скот, я психолог, — представилась она, и в ее голосе прозвучала натянутая, вымученная доброжелательность. — Ты сказала, что не знаешь, кто такая Карнели. Это так? — Да, — мой собственный голос показался мне сиплым и далеким. — Кто такая Карнели? Внутри была пустота. Воспоминаний не было, будто вся моя прежняя жизнь стерта, а на ее месте — лишь чужая, незнакомая мне реальность. — Карнели Мичер — это ты. Тебе одиннадцать лет. Ее слова обрушились на меня сокрушительной тяжестью. Одиннадцать? Но это же невозможно... Я же помню себя семнадцатилетней... Или нет? Я видела свое отражение в зеркале, взрослые черты, усталость во взгляде, следы прожитых лет в школе и дома, всего пару минут назад. — Я... Карнели Мичер? — переспросила я, ощущая, как почва уходит из-под ног. — А та тетя... кто она была? Психолог на мгновение замерла, ее губы плотно сжались, а взгляд отвёл в сторону, будто она лихорадочно сочиняла правдоподобный ответ. Затем, не сказав больше ни слова, она поднялась и вышла, оставив меня наедине с хаосом в голове. Кто я? Что со мной случилось? Почему воспоминание о зеркале, о семнадцати годах, кажется таким реальным? И отчего мысль об одиннадцати ощущается как жестокая, абсурдная ложь, которая ломает реально? С этими неразрешимыми вопросами я пролежала, кажется, целую вечность. Ожидание стало невыносимым, сознание затуманилось, и в конце концов, я погрузилась в тяжелый, беспокойный сон.

***

Прошло не мало времени, меня перевели в другое отделение. Положили одну в палату. Врачи странно смотрели на меня, да ещё и пристально. Мои руки были постоянно утыканы капельницами или иголками от шприцов. Состояние, в котором я была, слишком без эмоциональное. Где-то на подсознательном уровне я хотела бегать, веселится, кричать, улыбаться. Но мой разум понимал только одно, того что умерла и переродилась в этой маленькой девочке. Иногда отголосками приходили с прошлой жизни обрывки, когда я спала кошмары выходили наружу. Постоянно вскакивая с места. Всё изменилось в один миг, когда однажды врач пришел брать у меня анализы. Отвернувшись, он отложил свой блокнот, и я четко увидела в нем запись: «Психически опасен(а)». Для меня это был шок. И будто эти слова сорвали какую-то печать. Стена рухнула, и воспоминания моей прошлой жизни обрушились на меня лавиной. Сразу две жизни вылились в мою и так полную голову мыслей. Сначала пришло осознание: та неизвестная тетя, что вечно кричала, была моей матерью, а тот маленький мальчик - моим братом. Осознание пронзило меня до конца, и меня начало трясти от всего прибывшего. Память тянулась отрывными нитками, которые теперь сплетались в кокан. Первые воспоминания получала такие, как бьют и кидают в меня вещами. Как тянут за волосы и тащат по школьным коридорам. Как я стаскивала книги из библиотеки и убегала в подсобку к уборщице, пытаясь спрятаться и читать. Я засиживалась там надолго, пока уборщица, добрая, но не имевшая для меня много терпения, не выгоняла меня. Бабушка Зина относилась ко мне с пониманием, но и у нее не хватало терпения надолго. В доме никому не было до меня дела, кроме матери, которая кидалась в меня осколками от бутылок вместе с соседкой-пьяницей. Это та самая соседка, что и посадила мать на алкоголь. Ведь правду говорят: «С кем поведешься, того и наберешься». А папа… Папа лишь изредка приезжал из своих дальних рейсов. Он, дальнобойщик, привозил вкусности, и на то короткое время женщина по имени мать переставала пить. Но долго такого счастья не длилось. Помню, как однажды пришла из школы… а дальше полный провал. Только помню как в зеркало смотрела. Теперь, силя перед врачом с его блокнотом, я наконец поняла, откуда родом этот всепоглощающий ужас. Это была не моя жизнь, а моя смерть. И моя прошлая душа, израненная и затравленная, кричала во мне. Но воспоминания не переставали приходить. В этот раз я стала получать новые отголоски, только вот это не мои воспоминания, а совсем хрупкие осколки - мама, та тетка орущая на меня. Папа, который пропадает постоянно на работе, только вот я не могу вспомнить его лицо. Он высокий, слишком высок был. Мои пальцы стали подрагивать, неосознанно посмотрела на свою руку. Там была рана на ладони, будто мне резали. И вот снова воспоминания об отце, где девочка, которую я переродилась, разбивает зеркало при помощи молотка и берет осколок пытаясь накинуться на отца, но дальше опять пустота. Ничего снова нет. Ничего про брата второго не могла вспомнить, ни про второго брата. Только про отца. Только про него воспоминания пришли. Врач наконец повернулся ко мне, после того как поправил что-то на капельнице и снова тыкнули иголкой мне в руку. Меня осмотрели в последний раз, никаких вопросов в этот раз не было. Врач ушел, а меня снова начало вклонить в сон. Глаза слиплись и новое родное погружение во тьму.