Ты — мой случайный

Для всех утро в Лас-Вегасе началось как обычно — с слепящего солнца, пробивающегося сквозь щели жалюзи, и приглушенного гула города, никогда не засыпающего по-настоящему. Но только не для Оскара Пиастри. Его сознание возвращалось в реальность медленно, тонущее в ватной дымке похмелья и непривычном тепле чужого тела рядом. Тела Ландо Норриса. Память о вчерашнем дне — вернее, о вчерашней ночи — вернулась к нему не сразу, а лишь после того, как он разглядел на собственной, обычно идеально гладкой коже точеного торса первые алые отметины. Рубиновые кляксы, кричащие о страсти, которую он едва мог припомнить. Чтобы не вскрикнуть от нахлынувшей волны приятной эйфории и стыда, он закусил губу, пока его взгляд скользил по голому телу, усыпанному идентичными засосами, а в некоторых, самых нежных местах, и синеватыми синяками — отпечатками пальцев, что сжимали его с силой, которой он от Ландо не ожидал. Норрис еще спал, безмятежно раскинувшись, его кудрявая голова была зарыта в подушку. Вчера в ресторане он выпил куда больше Оскара, и теперь его сон был похож на забытье. Стоило Оскару вспомнить о вчерашнем алкоголе, как по голове будто ударили молотом: мир поплыл, закружился, а в висках застучала тупая, ноющая боль. Он с трудом оторвался от матраса, чувствуя, как ноет все тело — и поясница, и бедра, и даже мышцы пресса. Поднявшись с кровати с ощущением, будто он только что пробежал марафон, он босиком, на цыпочках, отправился в уборную, дабы привести себя в порядок и, пока еще рано, уйти к себе в номер. Его путь через комнату напоминал слалом: пару раз он наехал на кресло, которое очень не кстати стояло посреди комнаты. Тем не менее, именно это кресло вчера им помогло. Воспоминание ударило с новой силой, заставив кровь прилить к щекам. С трудом держа себя в руках от желания, Ландо прижимал его к стене, целуя так, будто хотел поглотить, пока они, спотыкаясь и смеясь, пробирались по длинному, пустынному коридору отеля к его номеру. Они задержались в ресторане дольше всех, и теперь, в кромешной ночи, весь мир, казалось, вымер. Все из команды уже, вероятно, видели десятый сон, но только не они. Они были одни в этом осиянном золотом и бархатом мире, пьяные от дорогого виски и внезапной, долгожданной близости. Горячими, слегка подрагивающими от предвкушения руками, Норрис вынул из кармана брюк ключ-карту и наотмашь провел ею по небольшому экрану. Раздался щелчок, массивная дверь поддалась, и старший буквально впихнул Пиастри в помещение. Воздух внутри был густым и пахшим только им — дорогим парфюмом Ландо, его кожей, его вещами. От этого знакомого, интимного аромата, который Оскар тайно вдыхал всегда, когда был рядом, его чуть не накрыло преждевременным оргазмом. Скрывать свои чувства было сложно все эти месяцы, но восемьдесят первый с этим прекрасно справлялся. И вот наконец можно было сбросить с себя эти оковы и насладиться любовью четвертого до отвала, до потери пульса. Его разум был затуманен алкоголем, но даже сквозь пьяную пелену он понимал — он сейчас в руках у человека, который наконец ответил взаимностью. Поцелуи были влажными, до одури пошлыми, звонкими. Они мешались с тихими, сдавленными стонами Оскара, которые он ронял между губами Ландо. До кровати было идти слишком долго, по крайней мере двум пьяным и нетерпеливым парням так казалось, а потому они остановились у того самого кресла. Норрис почти что рухнул на него и утянул младшего себе на колени, не переставая целовать его уже опухшие, сладкие губы, от которых было невозможно оторваться. Руки Ландо спустились к его бедрам, а позже и к его сочной, упругой заднице. Оскар томно вздохнул, когда сильные пальцы Норриса впились в его плоть, почти пригвождая к месту. Они избавлялись от одежды с животной поспешностью, выбрасывая на пол дорогие пиджаки и тонкие рубашки, брюки и нижнее белье. Не было ни стеснения, ни смущения — лишь оголенные нервы и жгучее желание. Оскар чувствовал, что это происходит оттого, что их души наконец-то слились воедино. Ландо желал его так сильно, что не было времени даже на смазку и презервативы, мирно покоившиеся где-то в нераспакованном чемодане. Они заселились в отель буквально сегодня утром, и всем было не до быта. После очередного глубокого, влажного поцелуя, Норрис протолкнул два своих пальца в горячий, податливый рот Оскара. — Пососи, детка, — прошептал он хрипло, и его голос, низкий и бархатный, прошелся по коже Пиастри электрическими разрядами. — Покажи, на что способен этот божественный ротик. Оскар простонал, чувствуя чужие пальцы у себя во рту, и послушно обхватил их губами. Ландо двигал ими медленно, но настойчиво, проталкивая глубже, будто проверяя границы, доводя младшего до судорожного, но сладостного кашля. И Оскару это нравилось. Ему нравилось все, что исходило от Ландо. Он по-шлюшьи широко открывал рот и сам насаживался на длинные пальцы, пусть и давился, но в этом был весь кайф — в этой потере контроля, в полном доверии. Когда терпение лопнуло, четвертый с характерным хлюпом вынул пальцы и, немного размазав слюну по напряженному колечку мышц Пиастри, нетерпеливо протолкнул их внутрь. Британец взглянул на трясущегося у него на коленях парня так, будто умолял довериться. Оскар приложил все силы, чтобы расслабиться, дать старшему подготовить себя. Судорожно выдохнув, он никак не ожидал, что в порыве нетерпения Ландо одним резким движением вгонит в него два пальца разом, выбив из его груди хриплый, надрывный стон. Поймав его губы своими, Норрис вовлек того в утешительный, глубокий поцелуй, давая привыкнуть к новым, обжигающим ощущениям. Спустя пару минут развязных поцелуев, британец начал двигать пальцами — то плавно и нежно, то резко и грубо, выбивая из Пиастри стоны, граничащие с криками, но не боли, а запредельного удовольствия. Когда два, а потом и три пальца скользили в нем, Ландо вынул их резко, с громким хлюпающим звуком. Чувствуя странную, неприличную пустоту внутри, младший недовольно промычал, но Норрис был чутким партнером и скоро заполнил ее своим членом. В одно размашистое, уверенное движение-толчок он насадил австралийца на себя, сразу же попадая по той самой точке, делая первое проникновение самым шокирующим, горячим и незабываемым. Восемьдесят первый протяжно простонал от чрезмерного кайфа, откидывая голову назад и выгибаясь дугой, в то время как Норрис начал двигаться в нем, шепча на ухо похабности о том, какой он горячий и влажный внутри, вызывая у Оскара табун мурашек и взрывы звезд перед глазами. Движения с самого начала были далеко не нежными, а по-звериному остервенелыми и глубокими, будто каждый толчок был обязан заставить младшего вскрикивать и закатывать глаза. Они не занимались любовью, нет. Они предавались животному инстинкту, не стесняясь и не страшась последствий: Норрис, судя по всему, пытался вытрахать из Пиастри душу, а тот, в свою очередь, был не против, наоборот, подскакивал на нем, искренне желая, чтобы член Ландо достал до самого его сердца. Британец целовал, кусал его плечи и грудь, оставляя алые, почти фиолетовые отметины, которые должны были кричать о том, что Оскар вовсе не тот пай-мальчик, за которого себя выдает. Он не был послушным солдатиком, беспрекословно выполняющим указания Зака Брауна. Нет. Теперь он был помеченной Ландо Норрисом шлюхой, которая срывала голос, скача на его большом, британском члене. Не покидая сочную, обхватившую его плоть задницу Пиастри, Ландо поменял их позу: теперь младший стоял, опираясь одним коленом и одной рукой на кресло, вторая нога малость неустойчиво держала его на полу, а вторую руку британец потянул на себя, заставляя того выгнуться в немыслимой, унизительно-похотливой позе, пока его грубо имели сзади. Он кусал его за шею, оставлял засосы на спине, на лопатках, а Оскар лишь выстанывал, как мантру, одно имя:  ЛандоЛандоЛандоЛандоЛандо... У австралийца даже не хватило сил предупредить о приближающейся разрядке — оргазм накрыл его с такой силой, что он непременно рухнул бы на пол, если бы не железная хватка Норриса, который все еще продолжал двигаться в нем, растягивая его изнутри. Британец чуть с ума не сошел, когда Оскар в пике наслаждения судорожно сжал его, продолжая ронять громкие, бессвязные стоны и слова. Не выдержав такого, Ландо последний раз глубоко толкнулся в напарника, заполняя его горячими струями своего семени, а после, с тихим вздохом, нехотя покинул его тело. Белая жидкость вскоре потекла по внутренней стороне бедра Пиастри, оставляя липкий, пахнущий сексом след. Австралиец почти рухнул на пол, но старший великодушно, хоть и сам еле держась на ногах, помог тому доковылять до постели. Стоило Оскару коснуться головой подушки, как его поглотил глубокий, беспробудный сон, пока его тело еще содрогалось в послекризисной истоме. Норрис тоже не стал церемониться и завалился рядом, найдя в себе силы натянуть на них одеяло.  Наконец, память о прошедшей ночи полностью восстановилась, и Пиастри, скрывая охватившее его смущение и целую бурю противоречивых чувств, наспех принял душ. Он натянул вчерашнюю помятую рубашку и брюки и, как вор, сбежал из номера, горячо надеясь никого не встретить. Ведь вчера они нисколько не заботились о шуме, который производили. Его еще шатало, а походка была заметно хромающей — верное свидетельство мощи и размеров Ландо. В свой номер он буквально влетел, будто бежал от разъяренной толпы, а не по пустынному коридору. Благо, ни души. Прислонившись спиной к двери, он перевел дух, а затем повалился на свою кровать в позе звезды, уставившись в потолок. В груди что-то сладко и мучительно ныло.

***

Вечер. Паддок, огни, гул моторов. Подготовка к первым тренировкам. За все время, что они провели в этот день, они не говорили. Не говорили ни о чем. Оскар списывал это на загруженность и стресс перед квалификацией. Ему молчание Ландо не показалось странным. Поначалу. Но чем дальше, тем тревожнее становилось на душе. Странно. Норрис не завел с ним разговор про ту ночь. Ни до квалификации, ни после. Пиастри хоть и был безумно рад их сближению, но обсудить это все же стоило, и чем раньше, тем лучше. Но Ландо молчал. Он мог говорить о титуле, о желании обставить Макса, о планах на следующий сезон — о чем угодно, только не о том, что произошло между ними. Восемьдесят первый видел, что британец помнит об этом. Он был в этом уверен. Но Ландо упорно не заводил разговор, а что-то в Пиастри говорило, что спрашивать первым — значит выглядеть слабым, нуждающимся, странным. И он молчал, глупо и натяжно улыбаясь шуткам старшего. Это было невыносимо странно. После их секса их общение стало каким-то бутафорским, картонным, неискренним. Хотя, если честно, и раньше их дружба выглядела бы искусственной, если бы Оскар не мастерски скрывал свои, поначалу противоречивые, а потом и всепоглощающие чувства к Ландо. В день основной гонки, буквально за час до старта, младший не выдержал. Он стоял, слушая очередную, как ему казалось, пустую и глупую шутку Ландо, и не слышал ни слова. Он пропускал их мимо ушей, не вникая в суть, не запоминая. В голове был только один вопрос, который рвался наружу. — Что между нами? — он нагло, резко перебил старшего, когда тот заикнулся о чем-то рабочем. Ландо замолчал мгновенно, будто эти слова вырвали у него дар речи. Он смотрел на Пиастри широко раскрытыми глазами, а Оскар в ответ ждал, жаждал вразумительного ответа. Честного. Молчание повисло в воздухе, тяжелое и давящее. — Что между нами? — наконец переспросил четвертый, и в его голосе не было ни капли шутки или иронии, лишь искреннее, неподдельное непонимание. Это был удар ниже пояса. Взгляд Оскара помутнел, стал чужим и отстраненным. — Ты издеваешься? — выдохнул он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Британец почувствовал себя как на допросе под прицелом, где одно неловкое движение может привести к необратимым последствиям. Он молчал еще около минуты, прежде чем, прочистив горло, спросил: —Ты про ту ночь в отеле? — еле заметный кивок Пиастри послужил зеленым светом. — Это же был просто дружеский секс, разве нет? — Ландо произнес это так легко, так буднично, что у Оскара перехватило дыхание. — Так бывает у друзей: нам обоим нужна была, скажем так, перезагрузка перед гонкой тут, в Вегасе, понимаешь? Ты не пойми меня неправильно, ты очень дорогой человек для меня, и признаться честно, рабочие дни без твоих разговоров про стратегию и телеметрию порой бывают просто ужасны… Ты мой самый лучший друг, Оскар, правда. Ты мой самый лучший друг. Ты мой. Самый лучший друг. Лучший друг. Друг. Слова, как нож, вонзились в самое сердце и провернулись. Звон в ушах нарастал, заглушая все вокруг. Ком в горле мешал дышать, глотая воздух прерывистыми, жадными глотками. Оскар с трудом удержался, чтобы не врезать ему за этот поганый язык. Он заставил себя сделать глубокий, дрожащий вдох, на мгновение прикрыв глаза, но Ландо этого не заметил. Он не заметил, как Пиастри побледнел, как его пальцы сжались в бессильные кулаки. Норрис продолжал нести свой бред о лучшей дружбе, о лучшем дружеском сексе, наверное, упоминая и это. Собрав всю свою волю в кулак, Оскар открыл глаза и впился взглядом в парня напротив: в его кудри, в его сильные руки, в его кадык, который так спокойно двигался, демонстрируя полнейшее душевное равновесие и наплевательское отношение к его, Оскара, боли. Он уже не слышал, о чем именно говорит Ландо. Было даже лучше не слышать. Но по тону было ясно — британец вошел во вкус и уже строил планы на их «светлое дружеское будущее». Первый пилот «Макларена» продолжил бы говорить и дальше, если бы его не прервал хриплый, чуть осевший, но полный ледяного спокойствия голос напарника. — Что ты говоришь, Норрис? — Еще один вопрос,смысла которого кудряш понять не мог. Пиастри ждал, что на этот раз выдаст старший, который в свою очередь подпирал слова и анализировал ситуацию. Ландо правда пытался понять, к чему ведет его друг, но выходило так себе. Нет, он не был тупым. Он просто не верил. Не верил в то, что Оскар может испытывать к нему нечто большее. — Правду, — он сказал это с такой интонацией, будто считал младшего немного глупым за эти непонятные ему вопросы. Взгляд хоть и был заинтересованным, но общее выражение лица словно кричало: «Разве ты считаешь иначе?». — Да и если говорить начистоту, то мы оба взрослые люди, и я более чем уверен, что я у тебя не первый, ровно также, как и ты просто мой случайный. Оскару хотелось выть. Выть от боли и унижения, а потом отвесить оплеуху сначала себе за дурость и наивность, ведь он искренне верил, что ему ответят взаимностью, а потом и самому Ландо. Но за что? Он не знал. Он просто держался из последних сил. Внезапно его прошибло током, а следом пришло горькое, липкое осознание: сердце разбито, чувства растоптаны, а вдобавок ко всему — ноющая, предательская боль в пояснице, ясно напоминающая об их «дружеском» сексе. Его взгляд стал пустым, стеклянным. Он смотрел на Ландо, но не видел его. Перед ним стоял его лучший друг, который ясно дал понять, что отметка «Лучшие Друзья» — их потолок, их предел, их тюрьма. Горечь от поражения ощущалась на языке, оставляя гадкое, тошнотворное послевкусие и тяжелое, давящее чувство «использованности». Возможно, они простояли бы так друг напротив друга вечность, если бы их не позвали. Начиналась гонка.

***

Гонка закончилась вполне приемлемым результатом. Да, не подиум, но и не сход, учитывая, с каким скомканным настроем он гнал. Если в первые десять минут было обидно и грустно до слез, то вскоре обида с грустью переродились в холодную, всепоглощающую ярость. Благо, его лица не было видно; иначе все бы решили, что у Пиастри самый ужасный день в жизни. Он гнал так, будто хотел оставить на асфальте всю свою боль, все разочарование. Останавливая болид и вылезая из него, он с яростью возился с рулем, который никак не хотел становиться на место. И в этой борьбе он ненароком увидел, как Шарль Леклер похлопал Ландо по спине, заключая того в дружеские объятия и поздравляя с местом на подиуме. В груди зажгло ярче и больнее, чем до гонки, а зубной скрежет неприятным эхом отозвался в его ушах. Через силу отвернувшись, Пиастри двинулся к своей команде, присоединяясь к поздравлениям, посвященным великому Ландо Норрису. Когда четвертый уже стоял на подиуме, залитый шампанским и сиянием софитов, Оскар следил за каждым его движением, как умалишенный, впитывая в себя каждый его смех, каждую улыбку, причиняющую ему почти физическую боль. — Ты смотришь на него так, будто уже по пунктам расписал вашу с ним семейную жизнь, — рядом с ухом раздался тихий, знающий голос Зака Брауна, который проследил за траекторией его взгляда. — С чего такие выводы? — Это видно. По тебе. И по твоему взгляду на него, — Зак замолчал, давая словам осесть. Оскар не хотел развивать эту тему, поэтому тоже промолчал. — Знаешь, лучше настраивайся на этап в Катаре и выбрось мысли о нем из головы. Это ничего хорошего тебе не принесет. Парень потупил взгляд, устремляя его на пеструю картину перед собой, однако не видел ничего — его мозг упорно стирал всех, кроме одного человека. Кроме чертового Ландо Норриса.

***

Неутешительные новости настигли их уже тогда, когда рев моторов сменился тишиной паддока. Суровая реальность — их дисквалифицировали. Весь уикэнд в Лас-Вегасе прошел впустую. Оскар так и не понял, как ему относиться к этой новости. В голове была пустота — ни единой мысли о работе, о Ландо, вообще ни о чем. Он был словно выжженное поле, по которому прошел огонь. Расстроен ли Оскар тем, что его дисквалифицировали? Да, наверное. Было неприятно и горько осознавать, что Вегас не принес ему ничего, кроме сплошных поражений как на треке, так и вне его. Расстроен ли Оскар тем, что Ландо дисквалифицировали? Нет. Ни капли. В тот момент, глядя на потухшее лицо бывшего «лучшего друга», он не чувствовал ничего. Не было у него больше никакого друга, предмета обожания или партнера. Отныне у него был лишь напарник и потенциальный соперник.