Один пульс на двоих

На улице — 1700 год, время, когда людьми управляет церковь, окна домов по ночам запирают на засол. Здесь не место греха, ведьм и, тем более, запретной любви. Всем движет вера и правила. Моя история началась здесь, это была точка невозврата. Отец мой был простым человеком, работал пекарем, по вечерам напивался с друзьями и каждую субботу водил свою семью на службу в церковь. Так, в одно привычное субботнее утро, в храме собрались люди, и именно тогда ко мне спустился ангел. Она вошла лёгкой походкой, в тёмные волосы вплетена белая лента. Белое платье почти касалось деревянного пола. Она была единственной, кто улыбался в то утро. Моё внимание было таким очевидным и нескрытым, что она почувствовала это и посмотрела на меня. Я могу поклясться: в тот момент, когда наши взгляды встретились, её голубые глаза блеснули ярким светом. Я могла бы просидеть вечность, смотря на неё, но меня отвлёк отец. — Дженна, отец скоро начнёт. Никогда не понимала, почему какого-то чужого мужчину называли отцом. Это обычный человек, работающий в церкви, но если бы я озвучила это вслух, меня бы прозвали ведьмой. Она села на противоположной стороне, возле неё разместилась её семья. Мальчик лет четырнадцати сидел по левое плечо, а женщина в возрасте около сорока пяти села справа. Наша деревня достаточно маленькая, мы все друг друга знали, и эту семью я увидела впервые. Батюшка начал свою речь, рассказывал о том, как грех страшен для наших душ, что в любое время мы можем прийти в стены храма и найти у него искупление. Конечно же, обычный человек сможет смыть все грехи людей — так я и поверила. Вообще неважно, что он там нёс людям; важнее была она. Всё время она сидела с ровной осанкой, иногда тихо смеялась с братом и пару раз бросала взгляд в мою сторону. Вот в её божественное происхождение я поверила сразу, иначе её красоту нельзя было объяснить. Служба закончилась, люди стали расходиться: кто-то направился к батюшке на беседу, другие толпились у входа и обсуждали, что они вынесли из данного разговора. Моя мать была серой мышью, всегда держалась отца и слова без его разрешения не говорила. Так принято было: мужчина — глава, женщина — просто дополнение его статуса. Поэтому и сейчас она просто плелась возле него, опустив взгляд в пол. Уверена, отец хотел, чтобы я молчала и держалась его. К его несчастью, моя мать стала примером того, какой быть не нужно. Так что, когда я вышла на улицу, догнала ту девушку с её семьёй. Плана у меня не было, что говорить — я не знала, только чувствовала, что мне нужно услышать её голос. Их мать шла вперёд, они с братом немного позади. Я сравнялась с ними. — Привет. Меня встретили удивлённые взгляды и та же тёплая улыбка. — Привет, — именно так я и представляла её голос: нежный и напоминающий первые звуки дня, когда лучи солнца только появляются на горизонте, и птицы запевают свою песнь с веток деревьев. — Я Дженна, — мы сбавили шаг. — Я Пип, а это мой брат Лукас. Со спины я услышала голос отца: он кричал, зовя меня обратно. — Ещё увидимся, Пип. Вот всегда так: отец портил абсолютно всё — жизнь моей матери своим появлением, а теперь и мою — таким же простым своим существованием. Вернувшись к родителям, я не слушала возмущения отца моим поведением, голос в голове повторял и пробовал на вкус её имя: «Милая Пип, мы точно должны сегодня встретиться». Услышал бы эти мысли кто из прихожан — отдали бы моё тело на растерзание воронам. Какой же это был бы скандал: девушка осмеливается допустить подобные мысли о другой девушке! Им точно знать этого не нужно, но я давно, ещё до появления Пип, нашла в себе тягу к девушкам. Вернее будет сказать: «Сам дьявол поселился в моей груди, он дернул меня на такой путь», — так бы и сказал отец. Мы вернулись домой — старая разваливающаяся хижина. Крыша протекает, полы скрипят, словно в них заблудились души предков. Не сладко жилось до этого дня. Сейчас дом меня не интересовал — я нашла предлог выйти на улицу. Наврала отцу, что мне нужно помочь соседке со скотом, и сбежала искать Пип.Долго искать не пришлось: у нас было всего три пустых дома, одна семья сбежала с этого дурдома, не выдержав церковного помешательства. Другие переехали на кладбище, болезнь не пощадила даже их ребёнка. Последний дом обходили стороной — там когда-то жила ведьма, так отец говорил. Обойдя два первых и никого там не найдя, я направилась на край деревни. Дом стоял в границе с лесом. То, что они заехали в дом ведьмы, могло объяснить красоту Пип для других, но я в это никогда не верила. Лукас сидел на ступеньках. — Пип позвать? — я только подошла, а он оказался догадливым парнем. — Да, пожалуйста. Мальчик поднялся на ноги и вошёл в дом. Через некоторое время на свет вышла та, от кого в груди начинался пожар, и дышать казалось становилось тяжелее. — Дженна? Верно? — Меня моё имя всегда устраивало, но теперь в особенности: с её губ оно звучало ещё слаще. — Верно, я подумала, может, ты захочешь прогуляться? — слова звучали слишком неуверенно. — Я спрошу у отца. Если моя помощь ненужна, то можем и прогуляться. Я снова осталась ждать. Это ожидание было самым приятным, которое я испытывала за всю жизнь. Из дома первым вышел Лукас, следом за ним — Пип. — Нас отпустили. Мы направились по главной улице деревни; главной её называли потому, что она вела к колодцу и церкви. — Откуда вы? За всё время моей жизни сюда ни разу никто не перебирался. Наверное, они могли заметить правдивость моих слов: все люди косились на них, а кто-то даже перекрещивался. — Из соседней деревни, отец поругался со старостой, и нам пришлось перебраться сюда. Этот дом принадлежал его матери. Так я и узнала, что у местной ведьмы, оказывается, и семья когда-то была. — Думаю, вам лучше не распространяться насчёт этого, У нас этот дом считают проклятым и рассказывают байки о ведьме, жившей в нём- Пип улыбнулась. — Мы знаем, отец уже предупредил. Ветер развивал волосы Пип, открывая её шею. Я старалась держаться и не смотреть на неё, но взгляд предательски скользнул по бледной коже и задержался настолько, что я споткнулась и чуть не упала. Лукас засмеялся от такого зрелища, и мои щеки залились краской. Я не понимала, как себя вести возле неё, а самое мучительное — я даже не могла сказать, какая она красивая. Я не знала как она это воспримет, может посчитает меня чудной и будет обходить другой тропой. Нужно сохранять спокойствие и вести себя как со всеми. Так я и хотела, но она же не как все. Всё время нашей прогулки, а точнее, всё время, пока мы обходили кругами деревню, мои глаза не находили ничего, кроме неё. Кажется, я даже дышала в унисон с ней. Лукас рассказывал про своих друзей, которые остались в той деревне, шутил над Пип и вспоминал все неловкие моменты, связанные с ней. Эти двое были правда особенными, и я не побоялась признать это в первый же день знакомства. Таких людей сразу заметишь, и уже ничего не может этого изменить. Ближе к вечеру мы вернулись к их дому. Пип одарила меня на прощание улыбкой и, взяв Лукаса под руку, вошла в дом. Они ушли, а я стояла ещё несколько минут, смотря на закрытую дверь, и сама не заметила, что улыбаюсь в никуда. Ненужно было касаться её кожи, чтобы понять, что тепло живёт в ней — начало света в её груди, в её глазах. Я вошла в дом, когда на улице стемнело, и меня встретило грубое лицо отца. — Почему так поздно? Ты должна возвращаться до того, как стемнеет! — Он ударил кулаком по столу, и без того хлипкому. Так и хотелось сказать: «Ударь посильнее, и будем есть с пола », но я не могла. Я просто тяжело выдохнула и прошла мимо. Даже его присутствие не могло испортить этот день. Дни пролетали незаметно, погода менялась: темнело раньше, и холода постепенно пришли в наши края. Каждый день я приходила к дому Пип и вместе с ней и Лукасом отправлялась гулять. Люди уже начали сплетничать, мол, бездельники, лучше бы родителям помогали или занялись бы чем-то путным. Мой отец был одним из тех, кто соглашался с этими словами, а вот родители Пип, наоборот, говорили не слушать сплетни и наслаждаться своей молодостью. В их доме я стала гостем, которому всегда рады. Лукас часто говорил, что теперь у него две сестры, и это делает его в два раза счастливее.А мы с Пип сблизились гораздо больше, чем можно было предположить.Видимо, я всё же плохо скрывала свои чувства — Пип разгадала меня через пару месяцев нашего общения. У подростков в нашей деревне была традиция: каждое полнолуние мы сбегали под покровом ночи в лес и устраивали там посиделки у костра. Тогда Пип отвела меня подальше от лишних ушей и первой завела разговор о чувствах. — Я хочу тебе кое-что сказать, возможно, я ошиблась, и прошу ничего не подумай лишнего — я видела, как она нервничала, она не переставала накручивать волосы на палец. — Мне кажется, что мы больше чем подруги. Моё дыхание перехватило, колени дрожали. — Это плохо, я знаю, но мне очень хорошо с тобой, настолько, что кажется, никто другой не заставит меня это почувствовать. Знала бы она, как я мечтала услышать эти слова от неё. Каждую ночь я, как в бреду, видела сны, где мы с ней бежим за руки по бескрайнему полю, и солнце светит нам в лицо. Мы в том месте, где наша любовь законна, она не считается грехом. — Нет, это не плохо, — я взяла её за руки, наверное, даже чрезмерно резко. — Я чувствую то же самое. Пусть это и будет грехом, но я хочу быть с тобой, держать тебя за руку, видеть, как ты улыбаешься, хочу замечать каждую мелочь и... — я крепче сжала её руки — и хочу любить только тебя. Пип молчала, но и слов не было нужно — её глаза сказали всё сами. Я медленно поднесла руку к её лицу и коснулась щеки. Пип прикрыла глаза и сильнее прижалась к моей ладони. Я не могла поверить в происходящее, но тепло её кожи доказывало, что это не сон. Той ночью мы и стали парой. Знали об этом только мы и Лукас, сказала же догадливый парень, он без наших признаний всё понял. Снег незаметно укрыл ковром землю и так же постепенно обернулся водой, пропитывая собой землю. Настолько быстро проносились дни. Этому не должно было быть конца. Мы планировали втроём сбежать, когда Лукасу исполнится 18 лет — убежать как можно дальше и начать новую жизнь, возможно с новыми именами и историями. Но у Бога были другие планы на нас. Ночью, когда я крепко спала и видела привычные сны с Пип, видимо, проболталась во сне о нас — отец услышал это. Он начал разносить по всем домам, что Пип — такая же ведьма, и проклятья дома теперь на ней. Нес ахинею, что вся её семья преклоняется перед чёрными силами, и дочь его туда же хотят заманить. Продолжалось это неделю наверное; я устала разбираться с ним и доказывать, что все его слова — пустой звон. Сбежала вечером в дом Пип, меня там всегда готовы были принять. Я рассказала им честно, что мой отец пытается очернить их семью, и что если это продолжится, люди могут встать против них. Отец Пип решил, что и здесь они не смогут задержаться, и им придётся снова уезжать. Лукас — маленький герой — сразу встал из-за стола и сказал слова, которые я помню по сей день: — Мы не бросим Дженну с ними, она моя сестра, и либо она едет с нами, либо мы все остаёмся здесь. Конечно, их родители не могли поспорить с сыном. Глава семьи дал указания собирать вещи и быть готовыми рано утром покинуть деревню. Мы с Пип собирали вещи в их комнате с Лукасом. — Ты точно сможешь поехать с нами? Здесь же твоя мама. Пип села на кровать и посмотрела на меня. — Куда угодно, только если рядом будешь ты. Я опустилась на колени перед ней. — Пип, мы всегда будем вместе, и никто нас не сможет разлучить. Думаю, моя мама когда-нибудь поймёт меня. Мои слова были правдой: я ещё давно для себя решила, что за этой девушкой готова последовать куда угодно — найти край, откуда восходит солнце, и провести целую вечность, держа её за руку. — Я запомню это как обещание, сдержи его. Пип, как и прежде, одарила меня своей улыбкой. Я коснулась губами тыльной стороны её ладоней и прикрыла глаза: «Я сдержу своё слово». Из главной комнаты послышался звук разбитого стекла, а после раздался крик мамы Пип. Мы сорвались с места и выбежали из комнаты. Дом охватывали языки пламени, окно разбито, и на полу в осколках лежит камень.Отец Пип спрятал за своей спиной жену и сына, а в разбитом окне, полыхающем жаром, я увидела толпу обезумевших зверей — людьми их нельзя было назвать. Среди этой стаи был мой отец.Сильными руками он удерживал мою мать, которая рвалась к двери. Она что-то истошно кричала, но я не слышала — я растворилась в глазах своего отца. В них отражался огонь и что-то тёмное, звериное. Он злорадствовал, пока дом, где находилась его дочь, окутывало пламя. Прийдя в себя, я побежала к двери и попыталась её открыть, но всё тщетно — её чем-то подперли с улицы. Дым затягивал комнаты, резал глаза. Пип с её семьёй стояли в углу, сбившись в одно целое, как зайцы, которых выследили хищники. В глазах всё плыло, я старалась сфокусироваться на Пип, запомнить её, удержать рядом с собой. «Если мне суждено здесь умереть, то последним, что я хочу видеть — это глаза Пип». Дом превратился в кипящий котёл, кожа горела, и дышать было невозможно. Я рухнула на пол, ударившись головой о битое стекло. Последним, что я помню с того дня, было появление чёрного силуэта из ниоткуда, на его шаг пламя словно расступалось. Он опустился перед до мной, и после я ощутила невероятную боль. Каждая клетка моего тела умирала, что-то новое, необъяснимо сильное поглощало всё оставшееся от меня. Я чувствовала, как меня выворачивает наизнанку, будто под мою кожу запустили сотни жуков, и они стремительно принялись вгрызаться в мою плоть. Костлявая рука с когтями сжала в тиски моё сердце, и оно замерло. Вся кровь из вен устремилась к глазам, кровавые слёзы стекали по моим щекам. Грудь застыла, и я почувствовала, что умерла, когда губы сатаны коснулись моего лба: я умерла, чтобы переродиться чем-то большим, чем была раньше. Не знаю, сколько времени прошло с того дня до того момента, когда я очнулась, но открыла я глаза в неизвестном доме. Тело ощущалось по-новому, звуки мира стали громче. Я слышала, как паук в углу комнаты плёл паутину, пробивающийся свет из окна отдавался болью в глазах. Все чувства стали новыми для меня. Я смогла уловить запах откуда-то издалека — какой-то зверь гулял между деревьев. Но больше всего я ощущала голод — невероятный голод, безумный, нечеловеческий. Языком провела по своим зубам и порезалась: острые как лезвия клыки пульсировали, требовали вонзиться в чью-то плоть и осушить чужое тело. Я медленно встала с кровати, движения были лёгкими, казалось, что ноги даже не касаются пола. В доме никого кроме меня не было, даже осматриваться не нужно было: если бы здесь присутствовал ещё кто-то, мой голод уже почувствовал бы его. Босыми ногами я направилась к двери, открыв её, мне пришлось прикрыть лицо руками от солнечного света. На месте, куда касались лучи, неприятно пекло, но это было терпимо, и стоило перетерпеть это ощущение несколько секунд, как его смахнуло рукой. Дом стоял где-то в лесу, со всех сторон меня окружали деревья и никого поблизости. Я не могла понять, где я и почему, но меня интересовало, где Пип, что с ней? Я опустилась на лестницу крыльца в ожидании хотя бы кого-нибудь. Кто-то должен вернуться сюда, думаю, именно этот человек меня и принёс, значит, сможет дать ответы на мои вопросы. Я наблюдала, как птицы летают по голубому небу, но это тоже было чем-то новым для меня — я видела их до мельчайших деталей, скорость взмаха крыльев была как в слоумо. Весь мир изменился вместе со мной, и это требовало объяснения. Я просидела без движения до вечера, солнце уже скрылось за горизонтом, когда наконец из леса послышались шаги. Две пары ног приближались ко мне. Первым из-за деревьев показался священник? Это точно он — отец из нашей церкви, а за ним следовал Лукас. — Ты наконец-то проснулась, — Лукас подбежал ко мне, и я смогла разглядеть, что он стал другим: мышцы крепче, цвет глаз изменился. Раньше они были голубые, как и у Пип, а сейчас стали темными. — Где Пип? — я решила, что все вопросы подождут, мне нужно было узнать, где моя Пип. Лукас сделал шаг назад и замялся. Я видела в нём неуверенность, печаль, страх? Он посмотрел на меня и покачал головой. — Пип… её больше нет. После этих слов я услышала оглушительный писк, отступая назад, я споткнулась о лестницу и упала на спину, но боли не почувствовала.Перед глазами промелькнуло лицо моего отца — его глаза и довольная ухмылка.Ненависть и злость наполнили каждый нерв моего тела, мышцы напряглись, клыки, словно дожидаясь своего часа, блеснули лунным светом. Я резко встала и собиралась найти его, но мне перекрыл дорогу батюшка. — Нельзя, сейчас вам нужно остаться здесь, — он положил свою руку на моё плечо, и не знаю, как я это сделала, но через считанную секунду он оказался на земле. — Почему ты не спас её? — крик разнёсся эхом в тишине леса, птицы разлетелись с веток. — Дженна, пожалуйста, послушай его, — я бросила взгляд на Лукаса. Этот парень выглядел слишком спокойным для того, кто потерял свою семью. — Я хотел, но не успел, — отец лежал на земле и не пытался сопротивляться моему напору. В нём я увидела искреннее желание помочь. — Тебе нужно успокоиться, и я всё объясню. Я повернулась лицом к лесу и только сейчас заметила, что не дышу. Мне не требовался воздух, но я всё равно попыталась вдохнуть полной грудью просто для того, чтобы успокоиться. Лукас помог мужчине подняться. — Пройдём в дом. Очень хотелось послать его и уйти, но только он мог рассказать, что сделал со мной. Я нырнула в открытую дверь дома, последовав примеру Лукаса. Я опустилась на скрипящую кровать, батюшка сел за стол, повернув стул лицом ко мне. — Ты, наверное, уже заметила изменения в себе. Интересно, о каких именно изменениях он говорит? О моём ужасном голоде? Или о том, что я не чувствую своего сердца? — Сложно было не заметить, что ты сделал с нами? Всё это время у отца на плече висел мешок. Он опустил его на пол, и запах выстрелом ударил в нос. Из-за гнева я игнорировала его, а сейчас он был пьянящим. — Думаю, нам стоит сначала утолить твой голод. Батюшка аккуратно достал из мешка тело убитого зайца. Второй рукой он сжимал нож и, смотря на меня, провёл лезвием по шее зверя. Доски пола впитывали багровую жидкость, стекающую ручьём. Уверена, раньше бы это зрелище напугало меня и вызвало тошноту, но сейчас это было единственным, что пробуждало какие-то чувства. Упав на колени перед отцом, я вцепилась руками в обездвиженное тело зайца, ногти впились в плоть. Я открыла рот и вонзила клыки в мохнатую шею. Если до этого я чувствовала невероятную силу, то после того, как на языке появился вкус крови, это уже была не просто сила. Я стала чем-то великим, той, для кого не существует невозможного. Я отстранилась, когда в теле не осталось ни капли.Медленно стерла с губ остатки крови и подняла взгляд на священника. — Лучше стало? — я кивнула. — Как ты уже поняла, вы больше не люди. Лукас подошёл сзади, помог мне встать и вернуться на кровать. — Вы умирали, и я обратил вас в вампиров. С этих слов я усмехнулась: батюшка, которого я знаю с детства, оказался не таким уж святым. — Я думала, храм должен защищать людей от таких существ, а оказалось, это их обитель. Отец тоже улыбнулся и кивнул. — Мы придумали для людей сказку, что никакие чёрные силы не достанут их в храме, — и сами укрылись под крышами святого места. Лукас сидел возле меня и так же внимательно всё слушал, хотя я уверена, что он уже слышал этот рассказ. — Я хочу знать о Пип. В комнате повисла тишина, батюшка опустил глаза в пол. — Когда я пришёл, она уже не дышала, я пытался, но было слишком поздно. Гнев снова начал подступать к вискам, а не бьющееся сердце отозвалось болью. — Для всех вы с Лукасом тоже мертвы, никто не должен узнать, что вы смогли выбраться живыми. Я посмотрела на мальчика: он — единственное, что осталось у меня от Пип, и с этого дня стал моей семьёй. — Я знаю, ты хочешь отомстить, и я не вправе останавливать тебя, просто нужно время. Вы должны привыкнуть к новой жизни и разобраться в своих силах. Я посмотрела на батюшку. Я слышала его слова, но его рот не двигался. — Как ты это сделал? Он встал со стула и подошёл к нам. — Кроме силы, вы получаете свой дар. Мой в том, что я могу слышать мысли других и проникать в них. Сбоку послышался голос Лукаса. — Я могу находить людей, где бы они ни были, и видеть, что они делают прямо сейчас. Услышал бы этот разговор кто-то другой, точно приняли бы нас за сумасшедших. — Нужно понять, в чём твой дар. Ты ничего не чувствуешь? Очень хороший вопрос для той, кто только что впивалась зубами в шею животного. — Чувствую, но кажется, это не то, о чём вы говорите. Хотя может быть то, что я слышала паука в углу, могло быть чем-то особенным, но я заметила, что и Лукас несколько раз бросал в угол взгляд. — Поэтому вам придётся остаться ещё здесь, и вместе мы найдём твою особенность. Прошла не первая неделя с того разговора. Каждый день священник приходил к нам и приносил тела животных. После кормёжки он выводил нас в лес, и мы тренировались, разными способами пытались понять, что же за дар рухнет на мои плечи. Я начала думать, что всё бессмысленно, ничего нового не появлялось во мне, пока мы не встретили в лесу человека. Нам с Лукасом было сложно сдерживаться перед его пульсирующей шеей, но он прошёл прямо у нас под носом и не посмотрел на нас. Тогда батюшка задался вопросом, и в его голове родилась догадка. Мы догнали человека и встали прямо перед ним, но он опять нас не видел. — Дженна, что ты сейчас чувствуешь? Я смотрела вперёд, в глаза человека. — Голод и нежелание напугать его. Отец положил руки на мои плечи. — Попробуй прямо сейчас подумать о том, что ты хочешь, чтобы он увидел тебя, только тебя. Продолжая смотреть в зелёные глаза человека, я захотела, чтобы он заметил меня — и это произошло. От неожиданности он оступился назад и рухнул на спину. — Кто ты? Он определённо видел меня, но по-прежнему не замечал рядом стоявших священника и Лукаса. — Отлично, теперь сделай так, чтобы он увидел волка вместо тебя. Просьбы отца иногда казались очень странными, но он помогал нам, и мне приходилось выполнять его безумные идеи. Очень постаравшись, я подумала о том, что на моём месте стоит крупный чёрный волк и оскаливает клыки. Минуту ничего не происходило, а дальше человек, собрав все свои силы, подорвался и побежал со всех ног прочь, крича: «Волки!» Лукас с священником засмеялись. — Вот и оно. Я посмотрела на этих двоих, до сих пор не понимая, что случилось. — У тебя что-то похожее на мой дар, — сказал батюшка. — Ты так же можешь залезть в голову человека, но вместо мыслей ты можешь сделать, чтобы он увидел то, что пожелаешь. Я попыталась проделать этот трюк с Лукасом, но ничего не получилось. — Ну и почему тогда сейчас ничего?Лукас пожал плечами, а батюшка сел под дерево. — Потому что это работает только на живых людях. Снова это напоминание, что теперь живыми нас не назовёшь.Каждый вечер я сидела на лестнице и смотрела в лес, слышала далекие голоса из деревни, чувствовала, как там кипит жизнь, и в надежде прикладывала руку к груди, но сердце так ни разу и не отозвалось. Я скучала по чувствам, по дрожи на коже от холода, по усталости, но особенно я скучала по её голосу. Несколько раз мне мерещилось, что я вижу её перед собой, но как только рука тянулась к ней, её образ растворялся в серой дымке. Дни без неё стали невыносимо мучительными. Я чувствовала свою вину за её смерть, за то, что осталась жива. Не буду скрывать: чёрной стеной, как мошкара, кружились мысли о том, что лучше бы я умерла вместе с ней. Мы могли бы сейчас оказаться в каком-то райском месте, бежать по полю, держась за руки и забыв о времени, но я осталась здесь. Мне подарили вечность, но лишили смысла жить. Человек, который считался моей семьёй, предал меня, кинул на растерзание голодным зверям. Батюшка часто заводил разговор о том, что отомстив, мне не станет лучше, но я и не хочу этого — я хочу его смерти и ничего больше. Лукас так же, как и я, хотел заставить всех причастных к смерти его семьи почувствовать те же мучения. Разобравшись в своих силах, привыкнув к новым телам, нас больше ничего не останавливало, чтобы вернуться в деревню. Полные уверенности, с приходом ночи мы шагнули на знакомые улицы. Бесшумно приближались к дому моей «семьи», словно чувствовав смерть в воздухе, собаки разбегались по углам. Мы замерли перед деревянной дверью, обменялись взглядами, и Лукас дернул дверь. Я первой вошла внутрь. Моя мать застыла передо мной, в лице читался страх. Она перекрестилась, веря, что это правда может им помочь. Я подошла ближе, отодвинула её в сторону. Она меня не интересовала. Мой отец сидел на деревянном стуле возле окна, заметив нас, он подскочил и опрокинул стул на пол. Я слышала, как его сердце бешено выбивалось из груди. — Не может быть, — прошептал он и заморгал так, будто бы я всего лишь сон. Я медленно шагала в его сторону, на лице не было ни единой эмоции. Только хищные глаза блестели красным. Отец начал отступать и прижался спиной к стене. — Ты умерла, ты не можешь быть здесь. Из-за спины раздался смех Лукаса. Я тоже не сдержалась и усмехнулась. — Ты прав, я мертва, — между нами оставался один шаг. — Ты же этого хотел? Отец закачал головой. — Нет, я не хотел, прости меня. Он всегда был жалким, а сейчас ещё и отвратительным. — Думаю, нам нужно прогуляться. Я повернулась к Лукасу. — Помоги ему, чтобы он не отстал. Мальчик обошёл меня и подхватил под подмышку моего отца. Идя к выходу, я остановилась возле матери и, несмотря на неё, произнесла: — Забудь о нём и лучше никому ничего не рассказывай. Мы вышли в лес, там, где ветви деревьев в ночи казались костлявыми руками, тянущимися к сердцам заблудших душ. Лукас бросил отца между нами, тот сразу принялся целовать мои ноги и умолять простить его. — Я не хотел, прошу, простите меня. Я поставила ногу на его спину и, немного надавив, прижала его никчёмное тело к грязи. — Чего именно ты не хотел? — голос был спокойным. — Не хотел пускать слухи о Пип? Или может не хотел поджигать её дом? За что ты просишь прощения? По его лицу стекали слёзы, он всхлипывал и пытался что-то сказать. Я опустилась на корточки перед ним, подняла его голову, держа за волосы. — Ты жалок, как и всегда. Такие как ты не заслуживают прощения и тем более жизни. Лукас подхватил его за шиворот одежды и рывком поднял на ноги. — Ты почувствуешь всё то, что чувствовали они, сгорая в том доме, — прошептал на ухо Лукас. — Я сделаю так, что ты сам попросишь о смерти. В дом батюшки мы вернулись под утро. Он был прав: лучше нам не стало, но теперь мы были уверены, что за смерть Пип понесли наказание. Тем же днём тело моего отца нашли охотники и принесли в деревню. Люди не сразу узнали его, тело было настолько изуродовано: глаза заплывшие огромными синяками, кости рук и ног были сломаны, а грудь пробита насквозь, и вместо сердца — пустота.Оттого в деревне начали болтать, что в лесу поселился сам сатана. Нам это пошло на руку: мы могли спокойно охотиться на зверей и не бояться наткнуться на людей. Лес стал нашей территорией и укрытием.