хорошие сигареты и плохая жизнь

Родители всегда говорили, что нужно брать от жизни всё, никогда ни о чем не жалеть и лучше сделать, чем нет, потому что потом сожаления съедят тебя с головой, а жизнь слишком коротка для того, чтобы думать о чем-то подобном перед сном до самого конца своих дней. — Ха-а, блять, кажется вы проебались с советом, — Даня вздыхает абсолютно каторжно, прикрывая глаза предплечьем, и падает спиной на кровать, век так и не поднимая, потому что те ощущаются слишком тяжёлыми для того, чтобы держать их открытыми хотя бы на секунду дольше — то ли мысли так давят сильно, что уже просачиваются наружу, то ли жизнь сама по себе такая ущербная, что наваливается всеми своими тяготами бытия сверху, давая надежду на то, что под её весом глаза вывалятся вовсе и больше не увидят этого ужаса. Брать от жизни всё, видимо, было понято слишком буквально, потому что Кисин берёт от неё и в рот, и в жопу, и на лицо ему пару раз смачно спускали невзгодами, так что, куда он только не получал за всё это время — не сосчитаешь, даже если будешь сидеть очень долго, и даже если с бутылкой пива. Да даже если с целым ящиком. Получилось так, что почти перед самым выпускным из одиннадцатого класса Даня остался без родителей, которые, если задуматься, были единственным звеном, держащим его на плаву. И не кверху жопой, а достойным в обществе человеком, пусть и конфликтным, пусть и со вредными привычками, которые по предсказаниям врачей убьют его лет так через пять, но человеком. И как только те покинули этот мир, оставив сына совсем одного в городе без единого родственника, даже самого дальнего и незнакомого, началась череда неудач, которые, на самом-то деле, были не неудачами, а обычной трагедией русского человека, который барахтается в проблемах, а плавать и не умеет, а на то, чтобы научиться, денег не хватает. Так что вместо размеренной университетской жизни, которой для Данилы хотели родители, в противовес тому, что сам Даня мечтал ебланить сутками напролёт ещё примерно пару десятков лет, любимого сынулю ждала неблагодарная работа за копейки, даже две такие работы, которые то и дело сменяли друг друга одна за другой в погоне найти условия получше, вечные недосыпы, жуткий недовес, проблемы с желудком и беспрерывная нервозность, которую он пытается унять сигаретами уже несколько лет. Примерно по пачке в день — ему так доктор прописал, честное пионерское. Да, денег на еду у Кисина почти всегда нет в свои двадцать с хвостиком, но пачка табачных палочек просто обязана быть при нём, даже если ему ту придётся у кого-то спиздить или потратить последние копейки до конца месяца. Радовало во всей этой серой картине одно — за квартиру было платить не нужно, потому что была родительская в наследстве, а если бы её не было, то Даня уже давно бы висел в петле, радостно болтая ножками в воздухе, пытаясь достать до пола. Подводя итоги, можно сказать, что ситуация вполне себе сюр, кал, хуй в говне, и ещё сотню отрицательных эпитетов здесь были бы совсем к стати. Ах да, ещё одной ключевой проблемой является то, что у Данилы нет друзей. Совсем. В школе он был одним из тех самых дрочунов, которого не то чтобы боялись из-за щуплой комплекции, но, по крайней мере, уважали, хотя далеко не все. Кисин защищал девочек, животных, мальчиков ещё слабее него, но в итоге огребал или в словесной перепалке или по пустой голове коленом где-то за школой — он пытался успеть всегда и везде, в итоге проёбывая самое важное. Поэтому школьных «братанов» след простыл сразу после выпуска, они все поголовно оказались не больше, чем знакомыми, на работах одни уставшие взрослые, которые кроме ярлыка «малолетка» и лишней работы на Даню ничего не вешают, и даже банальной помощи ему просить не у кого, но когда прижимает, то деньги на сигареты всё-таки занимает у старших по смене, возвращая всё до копейки в день зарплаты. — Даня, блять, бегом в зал, какого хуя ты опять куришь, — дверь запасного выхода открывается резко, с громким скрипом, и в проходе показывается злющая женщина, которая разве что огнём не дышит и лазерами из глаз не стреляет, от возмущения и криков краснея на глазах. — Вот из-за вас, Елена Александровна, я и курю так часто, — парень тушит сигарету о подошву кроссовка и кладёт бычок в карман, потому что на следующий раз покурить ещё хватит, такому добру пропадать нельзя. — Я уволюсь скоро, честно. — Да-да, почти год уже обещаешь, шевели своими тощими булками, у нас полная посадка. — А вот возьму и уволюсь, вы же меня тут все ненавидите, — Даня скользит вперёд женщины, оставляя её закрывать дверь на ключ, дубликат которого он украл у неё на одном из корпоративов, пока управляющая пела где-то двадцатую песню Стаса Михайлова в караоке вместе с их бухгалтером. — Душа моя, мы все тебя просто обожаем, ты же нам как родной, — Елена Александровна маленькими, но быстрыми шагами, цокая низкими каблуками туфель по бетону, догоняет Кислова, укладывая тому на плечо руку, пару раз проводя той взад-вперёд и расплывается в улыбке. — Но ключ верни, я обещала не забирать его, если ты не будешь борзеть. — Так я и не борзлел, — парень взгляд в стену отводит и плечами пожимает, отказываясь признавать, что сбегать из зала примерно по шесть раз за смену — это наглость. — Ну так-то да, Данечка, ты не борзлел, ты в край охуел, — управляющая забирает ключ из чужих рук и треплет Даню по волосам, оставляя на его голове ещё больший бардак, чем там был раньше, заставляя волосы соломенного цвета торчать вверх почти по всей длине точно птичье гнездо. — Верну в начале месяца, если не будешь ругаться с Галей посудомойщицей. — Блять, Елена Александровна, это уже слишком! Эта карга мне все мозги вытрахала из-за того, что я выгляжу как пидор по её мнению, и что таких как я нужно расстреливать. — Так, тихо, — женщина останавливается перед дверью в конце коридора, которая ведёт уже на саму кухню, и поворачивается лицом к Кисину, который все это время шёл за ней тенью, пытаясь выждать нужный момент и всё-таки вернуть себе инструмент для открытия двери свободы, выхватив тот незаметно, если получится. Не получается. — Ты же знаешь, что у неё с головой не всё хорошо, так что лучше потерпи немного и не ссорься с ней, ей до пенсии всего год остался, ты же молод и полон сил. — Только если вернёте ключ, а то все мои молодые силы точно покинут меня спустя час без сигарет. — В следующем месяце и точка. Кисин, бегом за работу или ещё и зарплату не получишь. — Так точно, мэм. Даня вздыхает тяжко, расстроенно отпуская голову вниз, но приказала не ослушивается и идёт работать, потуже затягивая фартук на белой рубашке, собираясь урвать все чаевые со столиков с женщинами. Его обожают и дамы за тридцать и молодые девушки, приходящие к ним в кафе только посидеть с подружками за чаем, которых Даня в итоге раскручивает заказать хотя бы что-то, так ещё и сам всегда получает сверху чего-то вкусного. Что уж что, но вот обаяния у него не отнять, поэтому он тут и работает, вывозя лишь на харизме и чаевых. Да и Елена Александровна всегда была хорошей женщиной, которая вечно делала для Данилы целую кучу поблажек, закрывала глаза на его косяки и всегда шла на встречу, потому что знала, в какой жизненной ситуации тот находится. А ещё иногда разрешала ему забирать домой еду на халяву или уходить чуть раньше, но только с условием, что Даня сразу же ляжет спать как придёт домой, потому что его мешки под глазами заставляли её сердце замирать от ужаса. Она строгая, но по какой-то причине от неё всегда веяло бесконечным теплом, будто ей и в правду не плевать в отличии от всех вокруг. Так что за эту работу Кислов держался всеми десятью пальцами на руках и ещё столькими же на ногах, хотя платили не то чтобы много, да и график хромал периодически, иногда оставляя Даню без выходных практически на месяц, но Елена Александровна всегда пыталась в таких случаях заставить хотя бы пару раз выйти вместо Кисина кого-то другого, чтобы тот не походил на живой труп. В глазах Дани эта женщина была ни чуть не хуже ангела.

***

Даня довольный делает вдох полной грудью, прикрывает глаза, и делает затяжку, сладко смакуя во рту никотин, будто настоящим шелком расходящийся по лёгким. Спустя очень долгий месяц Кисин всё-таки забирает ключ, победно пританцовывая в кабинете Елены Александровны, и благополучно игнорирует кинутое ей в след «Не больше трех раз за день и не дольше десяти минут, понял меня?». Ощущения просто потрясающие после целого месяца смен без курева с шумными посетителями и вынуждено натянутой улыбкой в зале, от которой просто-напросто зависело то, поедет домой Даня на такси или пойдёт в пешее путешествие на целый час по ночным улицам с маньяками. Конечно второй вариант особенно не радовал, так что приходилось улыбаться и быть самым обходительным официантом на всем белом свете совершенно со всеми, даже если какие-то клиенты этого определено не заслуживали. — Ха-а, — ещё одна затяжка, и вокруг все будто замирает — заветный сверток между пальцев ощущается настоящим трофеем, который делает траву вокруг зеленее, птицы поют веселее, и даже солнце светит ярче, а угнетает только то, что скоро снова придётся вернуться в кафе и въебывать как конь до самой ночи. Хуево, но сейчас между его губ сигарета с мятной кнопкой, которая оставляяет на них сладость, а это значит, что на ближайшие пять минут совершенно ничего не имеет значения. Ну, или до момента, пока Елена Александровна снова не придёт давать ему пизды. — Ого, Киса, реально ты что ли? — из маленького рая Даню вырывает голос, знакомый, к сожалению, до боли, и заставляет сердце бешено застучать, при этом широко распахнув глаза. —Работаешь тут? — Нет, блять, меня плохо обслужили, и я решил, что сам смогу сделать лучше, — Кисин сигарету меж зубов зажимает и разводит руками, показывая на свою форму с вышивкой заведения на фартуке и белой рубашке с бейджиком. — А ты совсем не изменился, — парень напротив делает пару шагов вперёд, проходя к Дане поближе, а тот наоборот назад пятится, спиной почти упираясь в дверь. — Так говоришь, будто лет десять прошло, а не два года с момента выпуска. Схуяли я должен был поменяться-то? — Ну, не знаю даже, может ты бы решил стать членом высшего общества и прекратить свой разгульный образ жизни. — Разгульный? Да что ты нахуй несёшь? Я, в отличии от тебя, ни разу на блядки ваши не ходил, а сейчас работаю как проклятый. Я солнце последний раз видел только на картинке, — нога самовольно начинает топать быстро, носком будто пытаясь вскопать асфальт, а руки, скрещенные на груди, впиваются в ткань рубашки сильно, и почему-то становится тяжелее дышать. Противно. — Ну, знаешь, Киса, не я тогда молча сбежал и оборвал все связи. Так что мы все и не знали даже, что думать. — Звались и не смей меня так называть больше. Весь перерыв испортил к хуям собачьим, — Даня снова тушит сигарету о подошву и снова прячет её в карман, цокая при этом раздражённо, потому все ведь было просто прекрасно. До момента появления этого мудака. - Я лично никакие связи не обрывал, это вам просто всегда было феерично похуй на меня. — А про наше обещание ты помнишь? Тогда, когда я тебя всего избитого в мясо тащил на склад латать, — парень ухмыляется и наклоняется чуть ближе, смотря Кисину прямо в глаза. — Да какое общение ещё… — Даня взгляд отводит мгновенно и всё-таки упирается спиной в дверь, будто сдаваясь, признаваясь в том, что его прижали за грудки. — Ага, а глазки-то забегали… Тогда ты пообещал мне, что ты поможешь мне всегда, только если мне это понадобится. Ну я тоже обещал не остаться в долгу, хотя за столько лет я ни разу твоей помощи так и не просил. — Пиздёшь! Не было… такого… — Кислов воздух в лёгкие набирает, поворачивается лицом к лицу чужому и уже собирается кричать или вмазать тому, как в старые добрые, но тут в голове всплывают обрывки воспоминаний довольно яркие. — Это было классе в седьмом, так много воды утекло, да и говоришь так, будто мы всё ещё друзья... — Ха-х, вспомнил всё-таки? — Влад улыбается во все тридцать два, глаза довольно прикрывая, и ерошит чужие волосы, после наконец-то отстраняясь от бедного Дани. — А ты, кстати, будто подрос с выпускного. Как это называют… поздним скачком роста? Правда всё такой же худющий, даже хуже ещё, ты вообще ешь или… — Блять, все, хватит делать вид уже, будто тебе не похуй, как обычно, — младший глаза рукой прикрывает, сжимая переносицу, и раздраженно выдыхает, упираясь второй рукой в бок. — Что тебе надо? — А я… — Кисин! Убью, мать твою, — железная дверь снова открывается резко, на этот раз заезжая Дане по затылку, а в проходе, как по традиции, появляется Елена Александровна, которая глазами ищет сотрудника. — Где ты есть-то, а? Даня… О, Владик, пришёл наконец-то, а я-то высматриваю тебя у главного входа всё. Как ты, всё хорошо? Как мама с папой? — Данила голову потирает, корчась от боли, и непонимающий взгляд на управляющую кидает, которая уже подошла к его бывшему однокласснику и тискает того за щёки, задавая сотню вопросов в секунду, как это положено любой женщине за сорок. — Тёть Лен, все в порядке, и у родителей тоже. — Тётя? — Кислов выпрямляется от шока, думая про себя, что потрясений на сегодня ему было, видимо, мало, а следом ещё раз получает по голове, но уже с другой стороны, когда злосчастную дверь ветром сдвигает с места назад. — Даня! Вот ты где! Господи, ты ещё и головой ударился, полудурок, а работать кто будет? Вдруг у тебя сотрясение, ты же совсем хилый! — женщина быстро подбегает к Кисину и заставляет того наклониться вперёд, чтобы она могла осмотреть его голову, руками поворачивая его лицо во всевозможные стороны. — Болит? Тошнит? — Нет, всё нормально, вроде, — парень выпрямляется и кидает недовольный взгляд на Анисимова, который стоял позади управляющей, еле сдерживая смех. — Ну и Слава Богу, пойдёмте тогда внутрь. Кисин, работать живо. — А если я умру на смене? Вы и правда будто родственники… — Даня выдаёт совсем тихо, все ещё потирая рукой место удара, и плетется сзади медленно, еле переставляя ногами, которые сейчас будто весили по несколько тонн каждая. Быть тут сейчас не хотелось вообще. — Кто? Мы? Ну конечно, Владик же мой любимый племянник. А вы что, знакомы?

***

— Чего нахуй? А ну, повтори, — Даня от шока рот открывает и роняет сигарету на землю, после чего тихо чертыхается что-то про «сукина сына», отряхивает скрутку и снова затягивается быстро, чтобы та не потухла окончательно. — Говорю, пустишь к себе пожить? — Влад повторяет свои слова без малейшего зазрения совести и нагибается вниз, чтобы посмотреть в лицо Дане, сидящему на корточках рядом, будто не понимает, что его переспросили не из-за того, что не расслышали, а потому что не хотели верить в то, что он вообще сказал. — Анисимов, ты в край ёбнулся? Ты тогда меня перевязал бинтом, а я должен делить с тобой хату по доброте душевной? Мне кажется обмен совсем не равноценный, — Владик выпрямляется, цокая при этом языком, и руки вверх вытягивает, чтобы потянуться, складывая те в замок, будто слова Кисина сейчас вообще ничего не значили, и соглашаться с ними он явно не собирался. - И я не живу, а выживаю, я даже себя потянуть не могу, а ты чё удумал, придурок? — Да не нужны мне твои деньги, да и условия мы не обговаривали, вроде. Или малыфочек Киса настоящий пустозвон, котолый не может сдержать обещаний? - Влад говорит слащаво и дразнит, зная, что давит на все нужные точки разом. — Хуй изо рта высунь, а потом говори, я не понимаю нихуя, — Данил руками за голову хватается, не выпуская при этом сигареты из рук, и очень громко про себя думает, что убить Влада будет легче, чем терпеть все его выходки. Конечно, эту неделю, что он здесь работает, он вроде особо ничего не выкидывал, только хвостиком всегда выходил с Кисиным курить и стоял рядом, при этом не проронив ни слова, но это всё равно раздражало и не давало покоя, вызывая внутри чувство тревоги и вины какое-то странное и непрерывное, хотя виноват тут вроде далеко не он. — Не помню, говорю, чтобы мы обговаривали равноценность обмена, — Анисимов резко выхватывает у Дани сигарету из рук, на что получает возмущенный возглас и поднятый на него взгляд, а потом быстро суёт в приоткрытый рот свою, а сам делает затяжку чужой и морщится на секунду. — Че за дрянь ты куришь вообще? — Зачем берёшь, а потом возмущаешься, отдай обратно тогда, идиот, — но, в противовес своим же словам, Кислов затягивается сигаретой Влада и глаза прикрывает, наконец-то распрямляя складки на лбу, которые были там с момента, как они вышли на улицу. — Ха-а, кайф, я умер и это рай? — Ну а я о чем? — Да это понятно, но они дорогие пиздец, мне не хватает. Поэтому и курю вот эти, — Даня снова затягивается, и жизнь становится будто ещё лучше, и снова птички поют и так тепло на душе, потому что от своих сигарет, наполовину собранных из засохшей листвы и песка, по ощущениям, такого эффекта никогда не было. — Тогда уговор, — Анисимов топчет чужую сигарету на земле, из-за чего получает удар по ноге вместе с ожидаемым «Ты долбоеб что ли? Это последняя была» и садится рядом на бордюр, возвращая себе сигару прямо из чужого рта. — Я покупаю тебе сигареты, а ты пускаешь меня к себе, — Владик затягивается крепко, улыбаясь при этом сильно, потому что недоумение на лице Кисина вызывало лишь волну хохота где-то глубоко, и такая явная борьба морали и желания курить была настолько абсурдной, но настолько в его стиле. — Блять, да что ты творишь, — старший выдыхает дым Дане прямо в лицо, заставляя того вернуться обратно на землю, а потом сигарету меж своих же пальцев тянет к чужим губам, предлагая сделать ещё затяжку. И вроде стоило бы отказаться или отобрать сверток самому, но Даня так давно не курил хороших сигарет, что было уже кристально похуй, поэтому он чуть ближе к ладони подаётся и делает затяжку снова, выпуская дым через нос, губами чуть касаясь чужих пальцев случайно. — Ладно, согласен. Но продукты будешь сам покупать, я не нанимался доставщиком с перекрестка. — Вообще без проблем, уговор, — Анисимов руку вперёд протягивает, сжигая параллельно с этим сигарету до фильтра, и выкидывает ту в урну рядом. — Эх, блять, хорошо, но мало, — младший чужую руку пожимает, мельком думая о том, что пожалеет, а затем в растерянности смотрит на то, как Влад достаёт пачку сигарет из кармана и протягивает их вперёд, явно предлагая забрать её всю, а не взять ещё одну. — Ну, так скажем, первоначальный взнос.