Моргана

Жизнь — игра, а деньги — способ вести счет.

Тед Тёрнер

      Фасад дома, утопающий в зелени старинного сада, казался ожившей картиной. Алая входная дверь, выделялась на фоне светлой штукатурки, а позолоченный молоток, выкованный в виде львиной головы, добавлял ей царственного величия. Внутри, словно шахматная доска, раскинулись полы в черно-белую клетку, создавая строгий, но завораживающий узор. Деревянная лестница, покрытая сияющим лаком, изгибалась вверх, отражая свет, а над ней, сверкала хрустальная люстра, рассыпая по стенам радужные блики.              И вновь, за всей этой красотой, за безупречной гладкостью поверхностей и блеском полировки, в душе Элизабет таился тихий, но настойчивый вопрос. Он возникал, когда она проводила пальцем по прохладному шелку обоев в гостиной, когда ее взгляд скользил по замысловатым узорам, скрывающим стены.       Что будет, если потянуть уголок обоев… потечет ли из них кровь?       Эта мысль, словно сорняк, проросла в ее сознании, питаемая угрызением сердца. Элиза часто представляла себе мир, где все было бы прозрачно. Мир, где каждый человек, каждое существо, каждый предмет был бы виден насквозь. В таком мире, она была уверена, ее дом предстал бы в совершенно ином свете. Прикрывая глаза, она представляла, как сквозь тонкий слой обоев проступает алая пульсация. Как из-под безупречно уложенных плиток черно-белого пола сочится густая, темная жидкость. Как по сияющей лестнице, словно по застывшей реке, медленно стекают кровавые ручейки. Везде, она везде, куда и на кого бы Элизабет не посмотрела. Даже в своём отражение. Она видит кровь.       Телевизор в углу кухни мерцал безжизненным светом, отражаясь в стеклянных глазах шатенки. Слова ведущей, словно приглушенный шум, просачивались сквозь пелену собственных мыслей, не оставляя следа. Дом наполненный людьми как обычно ощущался пустым, как и её душа. Внезапно, сбивая мысли, с алых губ ведущей сорвалось слово: «убийство». Оно прогремело в голове Элизабет, как выстрел в тишине, заставив ее вздрогнуть. Горло мгновенно сжалось в болезненный комок, мешая дышать. Пальцы, словно по собственной воле, потянулись к среднему пальцу, нервно крутя собственное кольцо. Его холодный металл был единственным якорем в бушующем море ее отчаяния.       Дом, в котором она жила, вся ее жизнь – все это было построено на фундаменте грязных денег. Горы, которые казались неприступными, теперь давили на нее своей тяжестью. Хотелось бы ей думать, что лично она к этому непричастна. Что, Элиз была лишь частью этого мира, наблюдателем, который старался не запачкать руки. Но, чувство вины, словно ядовитый плющ, обвивало ее сердце, проникая в самые темные уголки ее сознания. Оно преследовало ее во снах, превращая ночи в кошмарные картины, где тени оживали, а шепот обвинял ее в том, что она не могла забыть.       Слуги шныряли в кухню и обратно, словно обезумевшие мотыльки, порхающие вокруг столов, сервируя их на террасе для обеда. Каждый раз, когда тяжелая дубовая дверь распахивалась, в прохладное, пахнущее травами и свежеиспеченным хлебом пространство кухни, врывались отголоски жизни, кипящей снаружи.       Первым доносился заливистый женский смех, легкий, как звон колокольчиков, этот смех Элизабет всегда казался немного чрезмерным, но сегодня, он звучал особенно громко, почти как насмешка. С ним же следовала оживленная речь кузена Ёнхо, его голос, всегда полный энтузиазма и легкой самонадеянности, как всегда, был в центре внимания, как же без этого. Элиза уверенна, он и заставлял тётушку Сона так хохотать.              Но именно третий голос принуждал напрягаться слуху. Низкий, бархатистый и, что самое пугающее, совершенно безразличный. Этот голос она слышала еще утром, когда, сбежав из душной церкви, искала уединения в тени старых деревьев. Он показался ей смутно знакомым, но тогда она не могла понять, откуда. Теперь же, сидя на холодной плитке кухни, наблюдая за тем, как служанка ловко раскладывает серебряные приборы, она знала. Этот голос принадлежал будущему мужу ее сестры. Чон Чонгук.              Отчасти из-за него она и пряталась на кухне, словно провинившийся ребенок.       Не потому, что боялась его, нет. Страх был бы слишком простым объяснением. Это было что-то более сложное, что-то, что она сама не могла до конца осознать. Чувство дискомфорта, которое пронзила её в его присутствие. Он был как тень, падающая на яркий солнечный день, как холодный ветер в теплый полдень.       Элизабет знала, что никому бы не призналась в собственной слабости. Но сейчас, в этом укромном уголке дома, она могла позволить себе быть уязвимой. Она прислушивалась к звукам с террасы, пытаясь уловить обрывки разговора, но голос мужчины был как будто отделен от остального, звучал глухо, словно из-под воды. Он не смеялся, не говорил громко. Он просто существовал, и его низкий тембр проникал сквозь шум.       — Хватит хмуриться, котёнок, морщины появятся. — статная, высокая, женщина пятидесяти лет, вошла в кухню, впустив с собой какофонию звуков, разговоров гостей в холле, заставив девушку поежиться под весом ее слов. Это прозвище, "котёнок", было как удар под дых. По очевидным причинам Элиз уже давно не приходилось слышать его. Она его немного переросла, особенно когда поняла, что милой её считали по совершенно неправильным причинам: на неё было приятно смотреть, она молчала, когда следовало, и всегда вежливо отвечала. Её красота была лишь удобной маской, которую она носила, чтобы соответствовать ожиданиям.              И "котенок" застрял в этих ожиданиях, как в тесном платье, оказавшемся не по размеру. Годами Элизабет чувствовала себя красивой птичкой в клетке, чьи крылья были слишком велики для золотых прутьев. Она пела, когда ей велели, порхала, когда ей приказывали, но внутри неё росла глухая тоска, жажда простора, жажда свободы. И тогда, однажды, когда клетка стала абсолютно невыносимой, когда каждый взмах крыла отдавался болью, она сбежала.       — Не понимаю, зачем ты это смотришь, Элизабет, — женщина помешивая стоявший на плите соус в кастрюльке, кидала неоднозначные взгляды с телевизора на дочь. — Эта чушь только в депрессию вгоняет.       Элизабет часто интересовал вопрос – материнская наивность была просто отрицание или же ей и правда интереснее смотреть «Отверженные», нежели волноваться о делах отца. Видимо мама предпочитала делать вид, что все в порядке, что их жизнь – это обычная жизнь семьи, где главное – вкусная еда и крепкие отношения.       — Я не знаю, за кого голосовать на выборах, — рассеянно ответила девушка, завороженно наблюдая за кистью матери недоуменно покачавшей головой, и Элизабет подумала, что, пожалуй, для дочери Ли Сонхо и впрямь странно обращать внимание на государственные условности. Голосование? Выборы? Это все казалось таким далеким от реальности, в которой она жила. Отец не верил в демократию. Он верил во власть, в силу, в контроль. И он получал это все не через бюллетени, а через угрозы и взятки.       — Папа́ тобой недоволен, — Анна глядя на дочь из-под темных ресниц, поджав губы, уставилась бирюзовыми зрачками на всматривающуюся куда-то за дверь ведущую к террасе, что всегда означало: у старшей проблемы.       — Когда папа́ вообще был мной доволен? — Элизабет вздернула носом, вновь обратив взор в сторону мамы, чувствуя, как привычная волна раздражения поднимается в груди. Шесть месяцев. Шесть долгих месяцев с того дня, как её жизнь перевернулась с ног на голову, и каждый день был наполнен этим бесконечным укором.       — А чего ты ожидала после того, что натворила?       Мама, как всегда, не упускала возможности напомнить. Элизабет могла поклясться, что она радовалась её ошибке, как собака, которой бросили косточку – ведь у нее наконец-то появилось, за что отчитывать дочь, вгрызаясь в неё зубками. Это было её новое любимое развлечение, её способ почувствовать себя лучше, возвысившись над провинившейся дочерью.       — Почему ты не подошла познакомиться с господином Чон, сегодня после службы? — отойдя от кухонного острова, женщина перешла к раковине, попутно ткнув в сторону шатенки ложкой в воздух. — И не говори, что забыла и просто ждала в машине, все равно не поверю.       Элизабет сжала губы, чувствуя, как щеки заливает краска. Она старалась не смотреть на мать, сосредоточившись на узоре на фарфоровой чашке, которую держала в руках.       — Я не хотела. Он… грубый.       — Элизабет… — укоризненный выдох матери прозвучал как удар хлыста. Госпожа Ли, с ее безупречной осанкой и вечно слегка приподнятой бровью, казалось, могла выразить целую гамму неодобрения одним лишь звуком.  — Ты ведь его даже не знаешь.       — Совершенно не обязательно встречать кого-то с подобной репутацией лично, чтобы оценить его характер, chère mère. — Слова вылетели сами собой, резкие и колкие, как всегда, когда речь заходила о тех, кого мать считала "достойными". Элизабет ненавидела эту игру в высшее общество, где репутация была важнее сути, а знакомство с кем-то означало лишь возможность подтвердить уже существующие сплетни.       — Dieu sauve mon âme! — Анна, выдохнула, закатив глаза. Но сколько бы раз она не произнесла этих заветных слов, она точно знала, после рождения Элизабет, ей этого не светит.       — И Аделин он не поймет, — подытожила брюнетка, смахнув с плеч волосы.       — Немногие поймут твою сестру, chéri.       Гувернант Ким понимал… Но маме Элизабет ничего говорить не собиралась, иначе к концу дня бедняга бы уже очутился на дне реки Хан.       В начале прошлой недели глава семейства Ли объявил, что младшая дочь Аделин станет женой. Союз с кланом Чон – это не просто брак, это стратегическое слияние, призванное укрепить позиции семьи. Новость, сама по себе значимая, для Элизабет прозвучала как удар под дых. Хоть проступок старшей дочери, тот самый, что до сих пор являлся болезненной темой для всей семьи, и был завуалирован под завесой молчания, эта новость и вовсе вскрыла старые раны, перекрыв все прошлые проблемы семьи. Элизабет должна была постичь эту участь раньше младшей. Она, старшая, была предназначена для брака с кланом Чон. Но, совершив ошибку, о которой шептались за закрытыми дверями и которую старательно забывали на публике, она подставила сестру. И отправив ее в лапы "брака", Элизабет, сама того не осознавая, обрекла Аделин на ту же участь, от которой она сама так отчаянно пыталась сбежать.       — К тому же господин Чон настоящий джентльмен. Ты бы сама это узнала, если бы познакомилась с ним сегодня утром после службы, как планировалось.       Утром Элизабет сразу же метнулась от дверей церкви к машине, только чтобы избежать вынужденной встречи с будущим мужем сестры. Её отношения с отцом дали трещину, которая со временем превратилась в пропасть. Поэтому ее крайне удивило, что он вообще заметил ее отсутствие. Обычно ее игнорировали, словно она была призраком, скользящим по коридорам их огромного поместья. Кроме того, девушка была уверена, что джентльменский образ господина Чон – несомненный обман.       Отец Чон Чонгука, как ей доводилось слышать от некоторых личностей, скончался пять лет назад. С тех пор тридцатичетырехлетний господин, самый молодой из глав влиятельных кланов, обрел широкую известность. Его влияние простиралось далеко, проникая в самые разные сферы жизни, делая мужчину значимой фигурой, в объединяющем его с Элизабет мире.       — Я уже встречалась с ним, мама.       Анна вскинула бровь, удивившись таком открытию от дочери.       — Правда? — в ее голосе прозвучала нотка недоверия, смешанная с любопытством. Элизабет почувствовала, как щеки заливает легкий румянец. Она понимала, что ее слова звучали нелепо, но они уже сорвались с губ.       — Ну… нет. — лицо матери помрачнело. — Но мы обменялись взглядами, — настояла девушка. — И этого оказалось достаточно, чтобы понять: Аделин он совершенно не подходит.       Анна закатила глаза.       — Quelle absurdité!       Честно говоря, все было чистейшей случайностью. Элизабет спускалась по ступенькам церкви и обнаружила семейное сборище, к которому должна была примкнуть. Отец разговаривал с господином Чон, пока мама держала Аделин под ручку, стоя рядом. Плохое зрение и забытые дома очки, не дали с первого раза Элизабет разглядеть лица жениха, но прищурив глаза, девушка нашла взгляд мужчины на себе. Первой ошибкой было не покинуть церковь в тот же миг, второй, продолжать щуриться на него. Шатенка только представляла как прихотливо тогда выглядела, но показать обратное она не смогла – если бы улыбнулась, вышло бы в лучшем случае снисходительно.       — Хватит беспокойств, папа знает как лучше.       Девушка лишь задумчиво промычала в ответ. Слова Ёнхо о грядущем браке, сулящем выгоду от оружейного договора, донеслись до нее как-то отстраненно. Романтично, не правда ли? Впрочем, они всегда знали, что этот день настанет. Элизабет, как и Аделин, не питала иллюзий насчет брака по любви. Одна проблема: сестра была уверена, что уже полюбила.       — Сходи ка, узнай, готова ли Аделин к обеду.       — Вчера вечером она сказала, что не спустится.       — Спустится! – огрызнулась мама. Элизабет неохотно встала с пола и вышла из кухни. Голос телеведущей нагнал девушку в дверях, снова обронив слово «убийство», что уже смахивало на явное предостережение.       Из старинного проигрывателя в коридоре, тихо звучали слова песни: «Ты – моя Мона Лиза, с тоской в глазах.». Элизабет, подпевая знакомую мелодию едва слышно, направилась к лестнице. Её взгляд скользнул по фигурам в холле: отец, муж тётушки Соны, несколько кузенов и брат Аран, чей взгляд был напряжённо устремлён на новоиспеченного члена семьи. Брат стоял в стороне, прислонившись к стене, руки спрятаны в карманах чёрного костюма. Было очевидно, что эти двое уже имели дело друг с другом.       Девушка коснулась перил, почти достигнув цели, когда за спиной раздался голос.       — Элизабет, подойди сюда.       Желудок ухнул куда-то вниз, и прикрыв глаза, Элизабет признала поражение замешкавшись, но всего на секунду: этому голосу не возражали. По дороге к отцу, стоявшему рядом с господином Чоном, ладони шатенки вспотели. Приблизившись, она почувствовала, как папа́ взял её под руку и улыбнулся. Но улыбка не коснулась его глаз. Ли Сонхо выглядел лет на десять младше своих пятидесяти пяти и мог «похвастаться» лишь несколькими седыми прядями в черных волосах. Облеченный в приталенный черный костюм, он выглядел почти ровесником Чон Чонгуку.       — Элизабет, это господин Чон Чонгук. Чонгук, это Элизабет, моя старшая дочь.       Элиз разыгрывала подобный спектакль уже сотни раз, в разные дни, с разными мужчинами, но сейчас воздух застрял в горле, словно, если она поднимет глаза, её столкнут с доски в кишащую акулами морскую воду. «Он просто человек», – напомнила она себе. Человек с наихудшей репутацией во всем Сеуле. И зачем она на него тогда так уставилась?       Сделав глубокий вдох для храбрости, шатенка все же приподняла голову, чтобы разглядеть жениха сестры. По позвоночнику пробежала горячая волна, когда она встретилась с тяжелым взглядом мужчины. Тёмно-карие глаза и плотные, темные ресницы придавали ему хмурое выражение, будто он всегда подозревает. На Элизабет он смотрел так, будто перед ним не сестра будущей жены, а кто-то из прислуги.       — Приятно…       — Мы уже знакомы.       Мы… что?       Его голос буквально пробежал по спине, вызывая странную дрожь. Он толком еще ничего не сказал, а Элизабет почудилось, что она стоит на территории Чон, а вовсе не Ли. Как будто все пространство вокруг него автоматически принадлежало семье Чон, где бы он ни находился. Ли Сонхо нахмурился:       — И где это вы успели познакомиться?       Девушка трудом сглотнула. Во взгляде напротив заиграло что-то опасное и задорное одновременно.       — Сегодня, в церкви. Помнишь, Элизабет?              Сердце сжалось. Почему её имя на его языке звучало так, будто они действительно давно знакомы? Старший Ли напрягся, и шатенка сразу поняла причину: из-за его развязного тона он мог подумать, что между ней и Чонгуком что-то есть. Кровь прилила к лицу. Всего одна ошибка, совершённая полгода назад, а теперь отец думает, что она подкатывает к жениху родной сестры? Элизабет моргнула в негодовании. И всё это — из-за краткого, не слишком враждебного взгляда? Чонгук нащупал её слабое место и открыто издевается. В груди зашевелилось раздражение. Но спорить с тем, кому отец наверняка верит больше, чем ей, означало лишь усугубить ситуацию.       — Да, папа́, мы пересекались. Я забыла куртку в церкви и столкнулась с господином Чон. — Но она слишком поздно поняла, что сглупила: на дворе стоял июль. На службе на Элизабет не было никакой куртки. И Чонгук, конечно, оказался в курсе. Он вытащил руку из кармана и провел пальцем по нижней губе, слегка покачав головой, дескать, он впечатлен, что она ему подыграла, но чуть разочарован, что сделала это настолько плохо.       — Понятно, — наконец ответил отец, похлопав дочь по руке. — Я уверен, у господина Чон есть к тебе вопросы касательно Аделин. Ты знаешь сестру лучше всех.       Легкие вспомнили, как дышать, и она наконец-то глубоко вздохнула.       — Да, папа́. Я бы лучше земли наелась.       Входная дверь распахнулась с легким скрипом, и в просторный холл вошел советник клана Ли в сопровождении своей жены. Старший Ли, с присущей ему учтивостью, завершил разговор, оставив старшую наедине с мужчиной, чье присутствие словно обжигало Элизабет изнутри. Чонгук смотрел сверху вниз, она – на него снизу вверх. Уголок его губ дернулся в едва заметной усмешке, и Элизабет поняла: она его забавляет. Раньше она бы пробормотала что-нибудь вежливое и постаралась бы как можно скорее удалиться, но это было раньше. Теперь же сохранить спокойствие и вежливость, глядя в глаза Чон Чонгуку, было нелегко.       — Мы ведь не знакомы, — твёрдо сказала шатенка, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно, несмотря на колотящееся в груди сердце. Мужчина надменно вскинул бровь, словно услышал что-то совершенно неожиданное, хотя в его глазах читалось скорее торжество.       — Не знакомы? Мне казалось, ты уже всё обо мне поняла.       Сердце забилось столь быстро, что Элиз стало страшно за собственное здоровье. Она не представляла, что ответить: ведь Чонгук был прав. Его слова, сказанные с ледяным спокойствием, пронзили её насквозь, обнажив всю хрупкость её положения. Тем не менее, диалог никаким образом не опровергал ни одну из её догадок. Наоборот, он лишь подливал масла в огонь, заставляя её внутренний мир трещать по швам.       Мужчина же, словно не замечая её внутреннего смятения, равнодушно разглаживал галстук на груди. Движения были отточенными, механическими, лишенными всякой эмоции. Это спокойствие, эта отстраненность, пугали её больше всего.       — Сказать, что бывает с теми, кто болтает о других слишком много компрометирующего? — прозвучало как приговор.       — От них избавляются, — выдохнула Элизабет, слова давались с трудом, словно она глотала раскаленные угли.       — Верно. — почему-то на миг Элизабет предположила, что сделала нечто очень хорошее. Господин Чон повернулся, чтобы уйти, но внезапно передумал и обернувшись наклонился к девушке поближе. Чужое дыхание защекотало женску шею.       — Приятно познакомиться, Элизабет. — теперь Чонгук произнёс её имя так, как и следовало: без намёков, словно просто вычеркнул её из списка дел перед уходом. Элизабет не пошевелилась, глядя вперёд и рассеянно отвечая на вопросы родственников. Вот он, её будущий зять — мужчина, за которого выйдет замуж её сестра. Может, это и делало её ужасным человеком, но часть вины словно слетела с плеч и улетела за дверь, когда порог дома переступал очередной гость. Внезапно девушка почувствовала облегчение, что такая участь выпала Аделин, а не ей.