Моргана

      Чонгук был по уши в делах, но все его мысли занимала только она – Ли Элизабет. А точнее, ее до неприличия мокрый вид. Она стояла рядом, с волос капала вода, и эти ее нежные карие глаза смотрели на него с таким обезоруживающим выражением. Почему-то жутко бесило, что она могла встречать гостей в таком виде. И как это папа́ позволяет ей расхаживать полуголой, когда вокруг полно чужих мужиков? Мог ли он, как будущий муж ее сестры, приказать ей хоть что-то на себя натянуть?       Раздражение скребло изнутри, и он знал: когда в голове начинали роиться такие безумные мысли, это никогда не заканчивалось добром ни для кого.       Ночь озаряли гавайские факелы тики и гирлянды оранжевых огоньков, отбрасывая причудливые тени на задний двор дома Ли. Все сидели за длинным столом, уставленным яствами, и атмосфера была расслабленной, почти ленивой. Наверняка, это было из-за того, что Ли держались одной стороны, а Чон – другой, создавая невидимую, но ощутимую границу.       Слуга, бесшумно скользящий между гостями, налил Аделин шестой бокал вина. Чонгук, сидевший рядом, немедленно перехватил его, поставив возле своей тарелки с десертом. Взгляд невесты прожег в щеке дыру, но мужчина этого не замечал. Его внимание было приковано к другому.       Здесь находилась сестра будущей жены, и все силы Чонгука уходили на то, чтобы не пялиться в том направлении. Девчонке, казалось, готово целовать задницу все мужское население Южной Кореи, а ему совершенно не хотелось присоединяться к этому групповому онанизму. Он старался быть вежливым, отстраненным, но это было чертовски сложно.       Вспышка розового в углу двора привлекла его внимание. Чонгук не успел остановить себя от невольного взгляда. Элизабет, одетая в легкое розовое платье, играла в крокет с кузинами и Ёнхо.       Чонгук рассчитывал, что, столкнувшись с её истинным характером, он испытает такое отвращение, что оно мгновенно охладит его пыл, подобно удушливому облаку или перцовому газу. Однако, к его сожалению, желание не угасало ни на йоту.       — Моя сестра тебе не по душе? — спросила Аделин. Вот это проницательность.       — Я к ней отношусь вполне нормально.       — Хм, — прозвучало от неё, смесь равнодушия и недоверия. Чонгук никак не мог решить: то ли они с Аделин созданы друг для друга, то ли её чудачества скоро доведут его до безумия.       Взгляд Чонгука пригвоздил светловолосого болвана, который, к его несчастью, весело беседовал с дядей сестёр. При виде этого экземпляра в груди Чонгука разгорался некий внутренний пожар. Впрочем, Элизабет не входила в список его забот.       — «Янкиз» или «Метс»? — Аделин, опустошив солонку, теперь с энтузиазмом выводила в соли миниатюрные физиономии.       — «Ред Сокс», — сухо, как пустыня, ответил Чон.       — Боксеры или брифы?       — Нагишом, — соврал он с невозмутимым видом.       Аделин бросила быстрый, но выразительный взгляд на область, скрытую тканью брюк, и тут же отвела глаза, поджав губы в тонкую ниточку.       — Какая скучная игра, — протянула она, явно разочарованная.       Чонгука начинало это забавлять. Девчонка чертовски странная. И он прекрасно понимал, что именно поэтому Сонхо и предложил ему младшую.       «Не подходит», – сказал он про Элизабет.       Да щас!       Да ни один мужик не отказался бы от такой, как Элизабет, из-за того, что та не девственна. Ли просто не хотел отдавать любимую крошку Лиз. По крайней мере, точно не ему. Он, наверное, думал, что так насолил Чонгуку. Но, он согласен на странную. С ней не будет скучно.       Да и выбор более дальновидный. Кто знает, со сколькими мужчинами спала Элизабет? Вдруг девчонку, перетрахала половина Кореи.       Хосок, прислонившись к перилам, обменялся взглядами с Вонги, который, сидя рядом, безмолвно следил за происходящим. Хосок указал на девушек на лужайке, подняв два пальца, но Вонги отрицательно покачал головой. После нескольких беззвучных жестов, парни синхронно кивнули. Эта вечеринка явно не дотягивала до уровня прошлого воскресенья, чтобы затевать ставки на банальный крокет. Чонгук не собирался устраивать скандал, разбивая кому-то голову. Он бросил взгляд на шатенку и обнаружил, что она смотрит на него. Тем же взглядом, с которым она когда-то сказала: «Попробуйте. Вымокнете до нитки».       Интересно, осознает ли она, что для мужчины быть настолько мокрым, насколько она захочет, было бы скорее удовольствием.       Элизабет, казалось, испытывала непривычное напряжение, осмелившись возразить Чонгуку. В её поведении читалось ожидание резкой, возможно, даже физической реакции, словно она предвидела, что он схватит её за горло. Это был её первый робкий шаг к независимости, и, как ни странно, это зрелище принесло ему странное удовлетворение. Когда же она, без малейшего колебания, подчинилась ему, его внутренний, властный инстинкт пробудился. Он жаждал исследовать границы её покорности, понять, как далеко она готова зайти.       В этот момент светловолосый нахал перехватил Элизабет за руку, притянул к себе и что-то шепнул ей на ухо. Ли Сонхо наблюдал за этим без видимых эмоций. Чонгук, ощущая нарастающую боль в рёбрах, провёл языком по зубам. Девушка сдержанно кивнула, и парень отпустил её, позволяя уйти.  Крошка Лиз, ничего не скажешь!       — Как его зовут? — спросил Чонгук Аделин, кивнув в сторону блондина, чье присутствие начинало его утомлять.       — Пак Чонми… нет, Чомин. — Она нахмурилась. — Нет, не так. Пак Что-То-Там.       — И что он делает для твоего отца?       Брюнетка сморщила лоб.       — Не знаю. Он стремный. Вечно липнет к Лиз.       Чонгук сухо хмыкнул.       — А кто не липнет?        В церкви ее встречали будто она была Матерью Божьей.       — И то правда, но ей на всех плевать. Лиз уже влюблена.       Чонгук прищурился.       — Да что ты.       — Ага.       По венам хлынуло нечто темное и совершенно ненужное. Взгляд Аделин, устремленный на Чонгука, выдавал запоздалое осознание собственной оплошности, и она одним глотком опустошила бокал вина, происхождение которого осталось для мужчины загадкой.       — Я не собираюсь держать тебе волосы.       — Сестра справится, — заявила она, словно уже смирившись с неизбежным. — Похоже, мы закончили сближаться?       — Совершенно верно.       — Ну и слава богу, — пробормотала Аделина, поднимаясь на ноги и, нетвердой походкой, направилась к одной из своих громкоголосых родственниц. Чонгук, не обращая внимания на подсевшего к нему человека, взял со служебного подноса еще один стакан виски. Мужчина рядом распахнул пиджак и глубоко засунул руки в карманы, в то время как Элизабет пересекала газон.       — Что он тебе сделал? — Хосок кивнул на светловолосого придурка. Хосок кивнул на объект нескрываемой ненависти Чонгука. Тот, похоже, уже прикидывал траекторию пули.       — Да так. — буркнул мужчина, поболтав виски в стакане.       — Да?       — Отвали.       Хосок засмеялся, хлопнув его по плечу достаточно сильно, чтобы часть виски выплеснулась из стакана, а потом ушел.

***

      Оно было серебряным, крохотным и светоотражающим. Элизабет почти могла разглядеть в нем свое лицо. От платье Соджин трудно было оторвать глаз. Длинные серьги с перьями, зеленые туфли на каблуках и волосы, скрученные на макушке, плюс отсутствие макияжа за исключением красной помады, – таков был ее вечерний образ.       — …если соберешься так делать, то выбирай стриптизера-мужика. Поверь мне на слово. — Она разговаривала с пятнадцатилетней девочкой, устроившейся на кухонном острове и со скучающим видом потягивающей через трубочку пунш. Шатенка отошла от тетушек, обсуждавших девичник Аделин. На другом конце стола сидела бабуля с чашкой кофе. До них донеслась только часть разговора Соджин, фраза утонула в семейном шуме. Элизабет покачала головой, отчасти позабавленная, но главным образом чувствуя себя весьма неуютно.       Слова, которые Пак Чимин прошептал ей на ухо, легли тяжелым грузом на душу Элизабет. Она терпеть не могла, когда от неё требовали улыбки, словно это было их право, а не её собственное выражение. Чимин не стал вдаваться в подробности своего возмущения по поводу её побега и связи с другим мужчиной, но Элизабет могла истолковать это лишь одним способом: он видел в ней свою будущую супругу. Несмотря на то, что согласие отца на такой брак казалось немыслимым, ей пришлось разделить с Чимином ужин, что было совершенно беспрецедентно. Кажется, отец пересмотрел свои взгляды.       — Ты несчастна.       Взгляд Элизабет, скользнувший по отметинам на дереве столешницы, остановился на тёплых карих глазах бабушки. Девушка отрицательно мотнула головой.       — Это неправда, — твёрдо произнесла она, убеждённая, что не позволит такому человеку, как Чимин, лишить её радости.       — Ты выдаёшь себя, — мягко упрекнула бабушка.       Элизабет замерла, не зная, как ответить.       — Когда молод, кажется, что мелкие неприятности — это конец света, — вздохнула женщина. — Я тоже постоянно тревожилась, совсем как ты. И что это мне дало? Ничего. Не трать силы на то, что тебе неподвластно.       Женщина поднялась, опершись рукой на стол.               — Я пойду спать.       — Доброй ночи, бабуль.       Та повернулась к внучке.       — Знаешь, что надо сделать, когда несчастен?       У Элизабет не было сил спорить и возражать, что она отнюдь не несчастна, поэтому она лишь вскинула бровь.       — Что?       — Что-нибудь захватывающее.       — Например?       — Ну… как насчет покурить сигарету с красивым мальчиком?       Элизабет не смогла сдержать улыбки. Только бабуля могла назвать Чонгука мальчиком.       Бабушка подмигнула.

***

      Оранжевый отблеск свечи, трепещущий на ее фитиле, вызывал в памяти призрачные образы ненастоящих улыбок, словно оживших под его чарующим сиянием. Легкий летний ветерок играл с прозрачными занавесками, а лампа разливала мягкий свет по стройным рядам книжных стеллажей. Из-под двери библиотеки доносились едва уловимые ноты Фрэнка Синатры, настолько приглушенные, что могли показаться лишь эхом давно минувшего вечера, полувековой давности. Девушка, свернувшись в кресле у камина, подтянула колени к груди, оставив книгу на подлокотнике. Она даже успела пролистать несколько страниц, прежде чем поддаться очарованию момента и погрузиться в рассеянное созерцание ароматической свечи с запахом лаванды.       Оставленные на полу туфли, с их белыми лентами, словно застывшие реки, растекались по красному, узорчатому полотну ковра. Не так давно Элизабет, спасаясь от нарастающего шума, выпорхнула из кухни. Мамины свадебные речи, некогда приятные, превратились в назойливый гул, который становился все более невыносимым, пока не потребовалась полная тишина. Дело было уже не в Пак Чимине, а в невысказанных опасениях и туманном завтра. Крошка Лиз, подобно крепкой скорлупе кокоса, оберегала истинную Элизабет от внешнего мира, и лишь силой можно было пробить эту защиту. Снять этот барьер означало показать ту сторону себя, которую редко кто видел – уязвимую, чувствующую.       Может, из-за равнодушия Чонгука Элизабет показалось, что ему не станет интересно её разламывать. До ушей донесся щелчок открываемой двери, и девушка подняла взгляд: мужчина переступил порог библиотеки, словно призванный её мыслями. Когда он оторвал глаза от пола и заметил шатенку, то резко замер. На секунду ей почудилось, что он развернется и уйдет, ни проронив ни слова. Взгляд его был безразличным, надменным – как будто он заявился в свою библиотеку и обнаружил в кресле служанку. Этот человек не хотел иметь с ней ничего общего.       — Почему ты не на вечеринке?       — Почему вы не там?        Его рука скользнула по галстуку, пока он взвешивал все "за" и "против" ее присутствия. Похоже, "за" было ничтожно мало. Сделав для себя вывод, он закрыл дверь, не дав ответа, и направился к мини-бару. Налив себе крепкого напитка, он заполнил собой комнату, нарушая ее мыслительный поток. Элизабет же пыталась игнорировать его, хотя его присутствие было осязаемым. А затем она украдкой принялась наблюдать за ним, за каждым отточенным движением, с которым он наливал в стакан виски.       Когда он прошел мимо, девушка сделала вид, что целиком и полностью поглощена мелкими черными буковками на страницах, хотя в действительности не могла прочесть ни единого слова об убийстве Джона Кеннеди.       Мужчина опустился в кресло у окна, извлекая из кармана телефон, слегка наклонился вперед, опираясь локтями на колени, расстегнув пиджак. Галстук, который Чон ослабил, повис небрежно. Шатенка предположила, что это, вероятно, его обычный утренний вид, когда он еще не успел привести себя в порядок. Обычно он излучал тяжелую энергию и обладал прожигающим взглядом, но сейчас, когда на его лице появилось мягкое, спокойное выражение… Ему даже не требовалось смотреть на нее – внутри нее уже вспыхнул огонь. Он поднял глаза и встретился с ее взглядом.       — Тебе бы стоило поработать над своей привычкой пристально разглядывать людей.       Её пульс взлетел, отдаваясь в горле, и шатенка почувствовала, как краснеет. Он впился взглядом в её щёки, а затем сделал нечто совершенно непредсказуемое. Возможно, от изумления, возможно, от ощущения собственной нелепости – Элизабет не знала, да и не хотела знать – но он рассмеялся. Обжигающая волна прокатилась по низу живота, и девушка продолжала смотреть на Чонгука, парализованная.       — Боже, — прошептал он, проведя рукой по волосам. Шатенка откинула голову на спинку кресла, прикусив нижнюю губу. Он снова бросил на Элизабет взгляд, и его смех угас, а весёлость растворилась в воздухе, наполненном электрическим напряжением. Очередной порыв ветра ударил в окно, и девушка вздрогнула       Время перестало существовать. Новый момент отмечался каждым его движением, когда Чонгук поднимал глаза от телефона, делал глоток из стакана, посматривал на неё, когда та переворачивала страницу или откидывала волосы с плеч. Элизабет была уверена, что неплохо справлялась и перелистывала страницы со скоростью человека, который по-настоящему читает, но сбилась, когда мужчина оторвался от телефона. Глаза Чонгука замерли на девичьем лице, а затем скользнули к обнаженной шее и плечам. Девушка затаила дыхание, когда его взгляд очертил контур её груди и живота. Кожа вспыхнула, когда он прошелся по её бедрам и спустился еще ниже, остановившись на розовых ногтях, выглядывающих из-под края платья.       Теперь Чонгук смотрел на нее, но Элизабет не находила в себе смелости ответить ему тем же. С самого детства она была объектом внимания, и этот навык игнорировать чужие взгляды давно стал частью ее натуры. Однако ни один из них прежде не вызывал в ней столь необычных ощущений: жарких, словно зудящих изнутри, и таких, что перехватывало дыхание. Из-за двери доносились первые аккорды "Я всегда буду любить тебя" в исполнении Уитни Хьюстон, и Ёнхо, как всегда, с энтузиазмом подпевал. Он был тем, кто первым начинал караоке-вечер, и, что было весьма иронично, предпочитал открывать его классическими любовными балладами. Впрочем, его личные предпочтения в отношениях были весьма специфичны, о чем он сам признался Элизабет: он не встречался с одной девушкой дважды, если только у нее не был пятый размер груди.       Когда Ёнхо облажался со следующей строфой, шатенка негромко засмеялась и даже позволила себе бросить взгляд на Чонгука, ожидая увидеть улыбку, но смех быстро угас, когда выяснилось, что он уже смотрит на неё. Тьма в его глазах сгустилась и, казалось, отбрасывала тень на бесстрастное лицо. Музыка и голоса за дверью слились в невнятную какофонию, заглушенную шумом крови в ушах. Мужчина встал, поставил недопитый стакан виски на столик и направился к выходу, но сбавил шаг, очутившись возле её кресла. Дыхание окончательно сбилось, когда Чонгук погладил Элизабет по щеке большим пальцем – одновременно невесомым и легким, как атлас, и грубым, как его голос. Мужчина взял девушку за подбородок и развернул её лицо к себе. Они смотрели друг на друга несколько секунд, тянувшиеся как минуты.       — Не ходи с мужчинами в темные места. — В глазах сверкнул огонек, а голос смягчился, когда он провел пальцем по нижней девичей губе. — В следующий раз можешь не вернуться живой.       Предупреждение повисло в воздухе, а Чонгук убрал руку от чужого лица и покинул комнату, больше не прибавив ни слова. Элизабет вжалась в кресло и сделала нормальный вдох впервые с того момента, как Чон вошел в библиотеку. И шатенка точно знала: это не сулит ничего хорошего. То, из-за чего не можешь дышать, не бывает хорошим.