Проснись

— …Ты хочешь поговорить? Горло горело от недавних криков, а рука дрожала от чужой крепкой хватки. Но в ней не осталось места собственничеству; Олежа не хотел вырваться, а Антон – не хотел отпускать. Они могли застыть так навечно. — Да. Антон аккуратно ослабил свои пальцы и переместил их с локтя на его ладонь. Аккуратно сжав ее, он глянул в сторону большого дивана напротив телевизора. Спина Олежи покрылась мурашками. Они неловко пялились друг на друга, не сумев проронить ни слова. Этот момент казался до боли чуждым, неожиданным, неизведанным. Как будто он не должен был произойти. В душе Олежи засело неясное чувство, словно они повернули время вспять, изменили свои судьбы. Не стоило ведь так много надежд возлагать на этот разговор, так?.. — Прости меня, — тихо начал Антон, — Этот образ Дипломатора, он… дал мне слишком многое. В нем я получаю внимание, любовь. Меня обожают и ждут. Я… привык. Но это всё не имеет смысла без тебя, — он сжал подлокотник дивана, глядя куда-то сквозь собеседника, — Осознание, что сама суть Дипломатора мне не столько интересна, сколько интересна другим, тем, кто собирается на митингах, было… ошеломляющим. Я не смог это принять. Я разозлился на себя… мне жаль, что тебе пришлось это испытать. Олежа нервно припал к собственным ногтям зубами. Он не думал об этом в таком ключе, ведь Дипломатор появился ещё до их знакомства, как это возможно? Антон вовсе не был героем. Он прикрыл глаза. — …Наверное, ты думаешь, что такого не может быть. Зачем Антону, любимчику людей, ребенку с золотой ложкой во рту, придумывать проект, где его все полюбят? — Антон исподлобья глядел в чужое хмурое лицо, — До тебя это была лишь мысль. Я воплотил ее просто потому, что хотелось. Я мог взглянуть на другую сторону общества, ту, поросшую мхом, ту, что не освещается, просто обернувшись. Меня всегда ловили, всегда привозили в участок и всегда оттуда же доставали… это не было чем-то спланированным и продуманным. Но ты пришёл, и… — он замолчал, думая, стоит ли это говорить, — …Я не нашел в тебе того, чего я видел во всех остальных всю свою жизнь – предвзятости. Пусть предвзятость ко мне была только положительной, они никогда не давали мне себя переубедить. А вдруг я плохой? А ты… с тобой так интересно. Я что-то делаю – и твоё мнение обо мне меняется! — он наивно улыбнулся. Олежа молился, чтобы краснота его щек не была заметна в тени ночи. К чему он клонил? — В общем, мне хотелось тебе показать себя. Проявить. Когда ты сказал мне, что согласен с позицией Дипломатора… Во мне что-то изменилось. Мои намерения изменились. Дипломатор изменился, — он потер свою переносицу, — Мне нет оправдания. Грань между моими чувствами и Дипломатором стерлась. Я перестал различать, где я, а где – он. Это моя вина. Олежа быстро-быстро моргал, пытаясь сдержать вставшие в глазах слезы. Он помнил, точно помнил, что однажды, слушая очередное выступление Дипломатора с компьютера, он видел, что тот выглядел по-другому. Он говорил другим голосом – еще более громким и звонким; он ходил по сцене другими шагами, он говорил другими словами. Он призывал к иному. Неужто это из-за него? Ему не показалось тогда? И он растаял. Он заговорил прежде чем успел об этом подумать. — Всегда, всю мою жизнь, никому не было дела до меня. Всех заботил только мой образ хорошего мальчика. Я же такой правильный, такой… идеальный. Но это не так, — Олежа громко шмыгнул носом, и Антон вздрогнул, — Я просто… боюсь показаться другим. Мне вообще не интересно учавствовать в мероприятиях универа, и написание за однокурсников работ, и эта профессия юриста!.. Всё это – такая глупость, — его нижняя губа задрожала, когда он заговорил вновь, — …А Дипломатор, он такой… Я подумал, смелый. Сильный. Он не боится решать. Он не думает, а делает. Я думал, что если стану ему помогать, то стану его частью. Ничего из этого не вышло. Я очень устал. Антон нежно, еле дыша, прикоснулся к его тонкому плечу. — Я не хочу больше пытаться геройствовать. Разве это плохо – не стремиться к высокому, когда даже в твоем низком настоящем всё неспокойно? Веки Антона задрожали. — Ты словно говоришь за меня. Их руки потянулись друг к другу. Олежа зажмурился, ощущая на потных ладонях чужую мягкую кожу. Глаза Антона, направленные на его лицо, мутнели. — Я не хочу тебя ни к чему принуждать. Это большое дело, нельзя его так бросать… Антон зажал его сгорбленный силуэт в своих руках, ставя жирную точку. Воздух вылетел из легких Олежи, выдавленный елейными тисками – трепетом. Горячая капля из его глаза медленно стекла на чужой пиджак. — Ты хочешь быть рядом со мной – не с Дипломатором – со мной, Антоном? Антон смотрел, не отрывая глаз, на быстро вздымающуюся грудь, как заколдованный. Искал в тёплом нервном дыхании ответ. Каждый вздох давался Олеже так тяжело. — Хочу… Антон зажмурился и сказал удивительно спокойно. — Вот и всё. Олежа всхлипнул. Что-то в его сердце громко треснуло, оборвавшись. Сколько они просидели в обнимку, никто из них не знал. Да и важно ли это? — Я вот думаю: теперь, когда всё зашло так далеко, закончить деятельность Дипломатора будет сложно… Как это сказать людям, что его ждут? — Олежа неуверенно бормотал в его плечо. — До назначенного митинга ещё много времени, — задумчиво ответил Антон; Олежа согласно кивнул, — Мы успеем всё решить. Мы справимся.