Расколотый мир

Когда мы в разлуке,

Лучами рассвета ко мне

Твои прикасаются руки...

Робин Хобб

На исходе ночи Хуа Чэн подхватил Се Ляня, завернутого в несколько простыней и теплую куртку, и вынес его через черный ход морга. Перешел дорогу, обогнул гудящую электростанцию, толкнул дверь в Храм Тысячи фонарей, который тектонические плиты вынесли вместе со всем Призрачным городом на Янтарный ярус Богоскреба. От самого храма за восемьсот лет мало что осталось, кроме стен и крыши. И алтаря. На нем-то Хуа Чэн и устроил своего ненаглядного гэгэ среди подушек и одеял. С усилием, так чтобы эта мысль провалилась внутрь и стала убеждением, подумал: «Теперь все будет хорошо!». Сам свернулся клубком в изножье, чтобы видеть лицо Се Ляня. Когда-то ему спалось лучше, если он мог почувствовать его рядом с собой. Сейчас ему спать было некогда… но все же.

***

Утром Хуа Чэн обнаружил себя обнимающим Се Ляню ноги. Сам гэгэ по-прежнему пребывал в зыбком полудремотном состоянии, убаюканный волнами моракса-128: глаза закрыты, тело расслаблено, хорошо хоть цвет лица стал нормальным, щеки больше не сливались по цвету с больничной простыней, губы налились розовым и иногда приоткрывались, чтобы чуть слышно выпустить легкий выдох. Хуа Чэн поправил одеяло, сползшее с плечей Се Ляня, потом обвел взглядом залитый рассветным солнцем «храм»: кухня, холодильник, ванна, лаборатория… Се Лянь. Хуа Чэн еще раз посмотрел на его приоткрывшиеся губы, на лицо, в котором обнаружились углы, которые раньше были скрыты волосами, – как будто что-то твердое пробивалось сквозь плоть. Покачал головой и осторожно переложил гэгэ поудобнее, слез с кровати-алтаря, нащупал где-то на полу докторскую сумку, которую захватил с собой из морга: черная кожаная оторочка по краям обтерлась и стала бежевой. Золотая защелка, на бирке значится: «Доктор Х. Чэн». Сумка раздвинулась гармошкой, демонстрируя целый арсенал карманов и гнезд на защитной подкладке. Хуа Чэн достал из сумки обмотанный бинтами предмет, похожий на завернутую в ткань отсеченную кисть. Устроился в ногах у Се Ляня, развернул сверток, в котором оказалось восемь крохотных, но тяжелых предметов, обернутых в отдельный перевязочный материал, словно в упаковку. Все эти предметы Хуа Чэн вынул из тела Се Ляня. Синяки и припухлости, которые Третий Глаз принял за следы падения, оказались следами имплантации. Как объяснил Се Лянь перед тем как отключиться, заглядывая в остекленевший от потрясения глаз Хуа Чэна: — Это был единственный вариант. Если бы я взял это с собой открыто, то все бы конфисковали. Как одежду. Его отправили бы в ваш Департамент импорта, не дав тебе и взглянуть. Хуа Чэн закрыл глаза и посидел так, приходя в себя и собираясь с мыслями. Потом ощупал каждый маленький кусочек по отдельности. Пробубнил себе под нос: — Зачем рисковать и втискивать в себя то, что не будет тут работать? Все технические штучки с Небесного яруса здесь бесполезны. Жое, — тут он провел пальцами по штопанно-перештопанной ленте на лбу, — превратилась из оборотня в старую памятную перевязь. Зачем ты калечил себя понапрасну, гэгэ? На этот вопрос ему, естественно, никто не ответил. Тогда Хуа Чэн аккуратно слегка подрагивающими от сдерживаемых эмоций пальцами взял один из самых больших предметов, снял с него бинты, обтер ими кровавую слизь и поднес к глазам. При дневном свете эта оказалась деталь из тускло-серебристого металла. — Что за черт? — вырвалось у Хуа Чэна. Се Лянь всегда дарил ему странные вещи, но не до такой же степени! Хуа Чэн вытащил из медицинской сумки чистую льняную салфетку и стал не спеша снимать бинты с других деталей. Одну за другой протер их салфеткой, разложил перед собой на алтаре-постели. Ничто из извлеченного и обтертого не казалось ему знакомым — какие-то цилиндры и трубки, на некоторых выгравированы четкие линии, на некоторых выдавлены рубиновые точки. Что делать с ними Се Лянь не успел объяснить. «Восемь частей, которые сложатся в одно целое и порадуют тебя», — вот и весь инструктаж, который он успел пробормотать, засыпая. Хуа Чэн повертел в руках взятые наугад трубки с боковыми выступами. Заметил на рядом лежащем цилиндре пазы. Соединил три части. Раздался щелчок — едва уловимый, но слишком четкий, чтобы сойти за случайный. Части слились воедино в некое подобие «ствола». Хуа Чэн перебрал остальные детали, заметил еще две, на вид подходящие друг к другу. Осторожно соединил их и снова услышал щелчок — детали «срослись» и образовали «рукоять», которая крепилась с помощью еще одной детали к низу конструкции «ствола» под небольшим углом. Когда последние две детали встали на место, в руках Хуа Чэна появилось что-то вроде пистолета. Хуа Чэн на него уставился единственным глазом. Пистолет единственным рубиновым глазом, в несколько линей выгравированном на рукояти, уставился на него. — Эмин? — шепотом спросил Хуа Чэн, и едва он произнес это имя, как пистолет «ожил». Корпус прорезали светящиеся серебряные линии. Перемена была такой внезапной, что Хуа Чэн едва не выронил подарок Се Ляня. Новый вид Эмина ему совершенно не нравился. С другой стороны, он был несказанно рад, что Эмин, или то, во что он теперь превратился, снова с ним в рабочем, хоть и в измененном состоянии. Что нельзя сказать о Жое. — Спасибо, что собрал меня, — сказал пистолет. — Прими к сведению, что мой КПД при режиме энергопотребления на данном ярусе составляет восемьдесят один процент и непрерывно снижается. — Ты вернулся ко мне, — Хуа Чэн не знал плакать ему или смеяться. Отодвинул пистолет от себя подальше. — …только для того, чтобы мы смогли лучше защитить гэгэ? Эмин завращал глазом, ответил: — При постоянном пребывании в данной среде дефицит энергии приведет меня в нерабочее состояние через пятьдесят пять часов двадцать две минуты. Предел погрешности — восемь минут. Функциональность значительно уменьшится через двенадцать часов сорок пять минут. — Я понял, — серьезно ответил ему Хуа Чэн, аккуратно снял потрепанную шелковую ленту-оборотня со своего лба и накрыл ей Эмина: — Полежите пока рядом друг с другом, мне надо подготовиться к дальнейшему. Сказано-сделано. Хуа Чэн сходил в ванную, привел себя в порядок, достал из холодильника продукты и принялся стряпать для Се Ляня похлёбку Прекрасных цветов и полной луны. Однако, варить ее по памяти оказалось делом не простым. Через час храм провонял горелым. Похлебка превратилось во что-то вязкое и имела такой жалкий вид, что Хуа Чэн выкинул ее в мусорное ведро, открыл окна, впустил ветер и снег и переключился на фрикадельки Однокрылых птиц, которые с успехом могли заменить боевые Нетленные тефтельки целомудрия. Когда Однокрылые птицы были готовы, Хуа Чэн принялся за подготовку одежды. Выбрал в шкафу неброскую и унылую — бесформенные, грубые, как у сварщиков, брюки для обоих, ботинки с металлическими носками, бурые летные куртки… Хотя ту, что он решил отдать Се Ляню не мешало бы ушить на пару размеров. Стал раскладывать все это рядом с алтарем… — Ты больше не носишь красное, — прошелестело совсем близко. Хуа Чэн обернулся. Все переживания: счастья, тревоги и страха, от которых он до этого отгородился, чтобы они не мешали ему действовать, — нахлынули на него, словно прорвавшаяся плотина, захлестнули с головой и из его горла вырвалось только хриплое: — Се Лянь! Лицо Сань Лана в этот момент было бесценно, Се Лянь сидел на постели-алтаре слегка покачиваясь и смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескались остатки моракса и неописуемой радости. Хуа Чэн подошел, наклонился, взял Се Ляня за затылок, на котором чудом сохранился пучок волос, притянул к себе, поцеловал в губы. Только после этого совладал с чувствами и продолжил низким взволнованным голосом: — С возвращением! И спасибо тебе за Эмина. — Получилось его собрать? — Получилось, — Хуа Чэн снова наклонился и осторожно поцеловал там, где вчера резал, там, откуда вынимал части Эмина, потом потянул Се Ляня на себя, прикрыл глаза и под тихий влажный звук от движения его губ наслаждался вкусом и моментом, который, в силу обстоятельств, не мог продлиться долго. Се Лянь отвечал, потом отодвинулся, задышал громче и горячее — нерешительно просунул руку между тел, запустил пальцы в ширинку Хуа Чэна и достал оттуда тяжелый горячий член, тут же заглотил его, благо это он отлично научился делать — и за восемьсот лет не забыл. Но Хуа Чэн его удивил. Сказал, хотя говорить у него получилось только сквозь зубы: — Не спеши, у нас впереди уйма времени. Я не хочу, чтобы тебя вырвало всей той дрянью, которую я успел в тебя вчера залить. Сегодня предоставь это мне. Се Лянь не стал спорить, у него просто не было на это сил. Выпустил член изо рта, откинулся на подушки и одеяла. Расслабился, когда Сань Лан скользнул по его телу вниз, напрягся, когда тот начал вылизывать головку плавно и обстоятельно, помогая себе рукой и почти тут же кончил, пытаясь заглушить стон, кусая губы до крови. Хуа Чэн проглотил сперму. Сказал, вложив в слова всю нахлынувшую нежность: — Первый совместный завтрак за восемьсот лет. Се Лянь серебристо рассмеялся, так, словно бабочки, исчезнувшие вместе с духовной энергией, возродились в нем и теперь выпорхнули в расколотый мир вместе с переживаниями сладкой слабости после секса. Хуа Чэн замер, хватанул ртом воздух, чтобы не дать волю незваным слезам и не разрушить образ холоднокровного и насмешливого Сань Лана. Горчинка в воздухе, оставшаяся после неудачно приготовленной похлебки Прекрасных цветов, напомнила ему о фрикадельках. Он метнулся на кухню, разложил перед Се Лянем на одеяле тарелки. — Мне уже нормально. Я и в пути смогу поесть, — запротестовал Се Лянь и тут же почувствовал себя виноватым. Они не виделись восемьсот лет, а он опять ставит на первое место свое: молитву и неизвестного ребенка. Опять просит у Сянь Лана преданности, помощи и, возможно, жертв. — Ох, прости, — начал было Се Лянь, чтобы оправдаться.— Просто Эмин может действовать на Богоскребе не более трех суток и… Хуа Чэн приложил пальцы к его губам, словно уже знал, что Се Лянь собирается сказать дальше: — Я понимаю. Ты решился на отчаянный шаг не для того, чтобы нежиться в объятиях бывшего демона. Ребенок, способный донести молитву до Небес — очень важен. Он может починить этот умирающий мир. Но прежде чем отправиться на его поиски, прими эти фрикадельки, как лекарство. Се Лянь сдался и положил в рот одну. Прожевал. Прищурился от удовольствия. Улыбнулся так, словно фрикаделька действительно придала ему сил и уверенности, но потом в его искренней улыбке мелькнула тревога, он подумал о тех, которые появились после того, как сеть духовной энергии расплелась и сразу после собралась во что-то иное, образуя зоны и границы между ними. Сказал: — Нам нужно спешить. Я знаю, что здесь есть те, для кого необычный ребенок может стать помехой. Зоны не действуют на них как проклятые канги и расколотый мир не нуждается в починке. Хотя, — Се Лянь положил в рот еще одну фрикадельку, она растаяла во рту, оставляя восхитительное послевкусие, — наверное, таких не так уж много, если за все это время только с десяток добралось до Небесных чертогов. Остановить их было трудно, но большими умом они не отличались. Не думаю, что они уже узнали о ребенке, — и Се Лянь потянулся за следующей фрикаделькой. Хуа Чэн слушал, улыбался и кивал. Он понимал, что Се Лянь говорит о модифицированных. Они действительно были проблемой, потому что в силу необычной анатомии не страдали от перехода зональных границ. Но они были не единственной проблемой. На ярусах Богоскреба, а особенно в Глуши и на равнине, были и другие, кто не хотел бы, чтобы расколотый мир стал иным в будущем. Но стоит ли сейчас говорить об этом гэгэ? Хуа Чэн достал из кармана походных шаровар кубики. Бросил. Выпало пять и пять. Хуа Чэн решил: «Не буду пока говорить о других опасностях. Есть шанс, что мы с ними разминемся». Вслух серьезно заметил: — Добираться в Гнездо Удачи будет не так-то просто и нам понадобится помощь. Се Лянь засунул в рот последнюю фрикадельку и понимающе гукнул, а потом все-таки заметил кольца, которые сверкнули на каждом пальце правой руки Сань Лана необычными сплавами. Уставился на них непонимающе, пока Хуа Чэна брал с одеяла и прятал обратно в карман свои кубики. Хуа Чэн перехватил его взгляд, сказал таким глухим голосом и посмотрел так печально, что у Се Ляня мурашки по спине побежали: — Сразу после того, как появились зоны, многое что было нам дорого, исчезло, — Хуа Чэн показал левую руку, на которой больше не было красной нити, завязанной узелком, зато сверкнули другие пять разноцветных колец. — Остались только вопросы. Жив ли ты? Помнишь ли обо мне? Сможем ли мы однажды снова быть вместе? Эти и многие другие — они мучали меня в одиночестве. И когда я находил ответ на один, я отмечал это событие кольцом. Сказав это, Хуа Чэн снял с шее серебряную цепочку, на которой теперь поблескивало кольцо с запечатанной в нем душой: — Поэтому это кольцо, — в единственном глазу Хуа Чэна засветилась нежность. - Я снова хочу оставить у тебя. Моя жизнь и моя душа по-прежнему принадлежат тебе, и без тебя мне нет смысла оставаться в этом мире. На этот раз пришло время Се Ляня сдерживать слезы, пока Хуа Чэн бережно продевал его безволосую голову между тяжелых звеньев. — И еще. Я хочу, вернуть тебе Жое, — Хуа Чэн пошарил по постели, протянул Се Ляню свернутую шелковую ленту, погладил ее большим пальцем, как старого друга, с которым придется попрощаться: — Если ребенок починит мир, Жое опять оживет. Ведь так? Протяни руку. Се Лянь послушался. Хуа Чэн подержал его запястье в ладонях, как величайшую драгоценность, потом обернул вокруг него ленту, удивляясь, каким одновременно беззащитным и решительным было выражение лица гэгэ в эту минуту.

***

Они закончили трапезу в уютной тишине, а потом стали собираться в дорогу. Хуа Чэн рассовал по карманам куртки Се Ляня огромное количество странных предметов, похожих на леденцы, достал с полки и положил в свою докторскую сумку красную восьмигранную коробочку SEIKO Momotaro, которая привлекла внимание Се Ляня: — Они еще у тебя! И ходят! — восхитился он. — Твой подарок не может сломаться гэгэ, — улыбнулся Хуа Чэн, перекидывая через плечо сумку. Когда солнце село, они закрыли за собой дверь храма Тысячи фонарей и шагнули в холодные зимние сумерки.