Сын

Ведь я теперь буквально тобой одержим. Знаешь? С того момента, когда мне сказали твою фамилию. О, как ты меня удивил, сын. Я думал, что ослышался. Думал, что это снова призраки прошлого в моей голове. Что этого быть не может. Оказалось – может. Не знаю, хорошо это или плохо.  Я уже предчувствую беду. Наверное, потому, что за прошедшие годы в моей жизни просвета никакого не было. И не будет. Даже ты не можешь это изменить.  Я уже привык, я сам не хочу ничего менять. Я примирился. И ты сделаешь то же. Придётся, сын мой.  Как это странно. Незнакомый парень. Довольно хрупкий с виду, невысокий. Но дерётся отчаянно. И это – мой сын. В моей душе (а она есть?) под чернильной и вязкой темнотой, которой она окуталась за годы, пробилось что-то новое. Эта одержимость тобой. Тоже не слишком здоровое чувство. Но хоть что-то.  Забрать тебя к себе. Переделать под себя. Так будет лучше. Ты не хочешь правды, ты говоришь себе, что не поверил. Ты поверил. Я знаю, я видел.  Морально я уже держу тебя за горло. Почти так, как держал тех, кого задушил. Слыша их хрипы, не чувствуя ничего. Не разжимая хватки. Либо пока до человека не дойдёт, что он сделал неверно, либо пока он не затихнет, повиснув в моей руке. Делал я это равнодушно и без сожаления.  Но ты… Ты – другое. Тебя я “держу” поаккуратнее. Но так, чтоб не сбежал. Чтобы не забывал, кто ты, кто твой отец.  Это не холодный гнев. Это – именно одержимость тобой. Только для тебя она ещё опаснее, чем если бы я был только зол на тебя.  Ты этого и боишься, знаю. Страх людей я чувствую, привык к тому, что вызываю его. Он – мой постоянный лейтмотив.  Когда ты сбегаешь, я смотрю в холодный космос с отчаянием. Впервые – с отчаянием. Это тоже эмоция, которую я давно не испытывал.  Но ты никуда от меня не денешься. Это – твоя судьба. Куда бы ты ни сбежал, я найду тебя. И лучше бы тебе не сопротивляться. Помни это.  Когда ты появляешься снова, я мысленно радуюсь. Радость, конечно, ядовитая и нездоровая. Я тебя сломал, подчинил. Ты в чёрном. Прекрасно. И ты назвал меня отцом. Во второй раз. Я поворачиваю к тебе голову. Ты не видишь, а я улыбаюсь. Да, ты уже мой весь, до мозга костей.  Так я думал. И тут ты называешь прежнее моё имя. Я дёргаюсь, как от удара током. Это имя ничего для меня не значит. Так я тебе и говорю. И чувствую, что ты не веришь. В твоих глазах я вижу упрямство.  Рано я радовался. Ты, оказывается, пришёл не сдаться мне, а почитать мораль. Бесполезно. И уже не я тебя, а ты меня начинаешь убеждать и перетягивать на свою сторону. Как всё так повернулось? Но, в любом случае: “Слишком поздно для меня, сын.” Ты растерян. Мне почти жаль тебя. Но неужели ты думал, что я соглашусь только потому, что ты попросил? Это ты согласишься на мои условия. “Значит, мой отец правда умер.” – говоришь ты и грустно киваешь. И уходишь. Спокойно, невозмутимо. От твоих слов горько. Я вдруг понимаю: ты ведь не согласишься. Твоё спокойное лицо – с таким лицом идут на казнь, зная, что избежать её нельзя.  Я думаю, стоя там, где стоял ты. Как будто пытаюсь понять ход твоих мыслей. Неужели я… всерьёз думаю о том, что ты сказал? И потом, во время нашей второй битвы, ты просто куда-то прячешься. Я ищу тебя, словно зверь.  Ты не можешь прятаться вечно. “Я не хочу драться с тобой.” – спокойный и звонкий голос откуда-то. Я начинаю тебя провоцировать, и это срабатывает: ты выскакиваешь откуда-то сбоку, от одной из колонн. С каким-то отчаянным криком.  Я вдруг понимаю, что ты сильнее, чем я думал. Ты наступаешь, и я невольно отхожу назад. Ты действительно очень сильный, сын мой. Такой ярости я не видел никогда. Веришь ли, я уже не рад, что пробудил это в тебе. Почему? Разве я не должен быть горд? Почему вместо этого мне тревожно? Почему сейчас, когда ты похож на… Ты загоняешь меня в тупик, к перилам. Как я тебя когда-то. Световой меч жужжит где-то рядом, а потом я чувствую рывок за руку. Валюсь на пол.  Ты стоишь надо мной. Тяжело дышишь. В твоих глазах – не обычная мягкость, а настоящая ярость. Они совершенно дикие, побелевшие. В этом лице сейчас нет ничего человеческого. И мне страшно. Страшно впервые за много лет. Теперь я вижу в тебе себя. Эти обезумевшие от гнева глаза – мои глаза.  Я этому не рад.  Вспоминаю свою жизнь, понимая, что тебя может ждать такая же.  Император тебя хвалит, подначивает убить меня. Ты сжимаешь свою механическую руку в кулак. Смотришь на мою – отрубленную. Глаза твои проясняются.  Ты выбрасываешь световой меч. Императору такое, конечно, не нравится. Синие разряды молний трещат, но даже сквозь них я слышу твои крики.  Император хочет замучить тебя настолько, чтобы ты согласился. “Отец, пожалуйста… Помоги мне!”  Ты… Ты всё ещё веришь, что я… Но я… Я смотрю то на тебя, то на императора. В душе (которой у меня нет, конечно) что-то начинает понемногу шевелиться. Это бред. Этого быть не может. Соглашайся скорее. И всё закончится.  Не тяни. Ты полагаешь, что я поставлю кого бы то ни было выше, чем интересы Империи? Ты считаешь, что… Сколько ты ещё будешь тянуть?! Ты же понимаешь, что он убьёт тебя. Думаешь, мне нравится слушать твои крики? Думаешь, я… И почему всё ещё тянет император?! Ему нравится мучать? Сколько он ещё собирается… Он бесчеловечен даже по моим меркам.  Парень, который корчится на полу от разрядов тока – мой сын. Ты. Ты готов умереть, но не поддаться. Он тебя не сломает, как когда-то сломал меня. Ты сильнее меня.  Может, погибнуть вот так – лучше, чем жить, как жил я. В постоянном рабстве, в услужении у этого… Просто подождать. Всё закончится. Будет, как было.  А как будет?! Когда он убьёт тебя, как я буду с этим жить? Когда ко всем тем, кого я загубил, добавится мой собственный сын? Не помог, не заступился. Всё равно, что сам убил.  Когда твой крик будет стоять у меня в ушах.  Да кто он такой, чтобы лишать тебя жизни?! Я ненавижу его. Все мои беды от него. Теперь он хочет сделать с тобой то же, что сделал со мной. Нет. Нет. Он всё равно меня когда-нибудь доконает. Так я прежде уничтожу его. Моя жизнь уже прожита, и лучше будет отдать её за тебя, сын.  Молния ударяется о сталь моей брони, разряд проходит по телу. Я должен дойти. Реактор близко. Синие разряды резонируют в шахте реактора, последним эхом исчезая там вместе с императором. Я сижу, привалившись к ограждению. Впервые за эти годы чувствуя себя не рабом – человеком. Ты подбираешься ближе, прислоняя мою голову к своей груди. Берёшь меня за руку. Такой хрупкий с виду, но такой сильный.  Теперь моё родительское чувство к тебе стало иным: не собственническим. Не стремление присвоить, переделать, удержать любой ценой. А желание отпустить тебя, чтобы ты жил свою жизнь. И был свободен.