Greed is not a sin

      Рюсуй Нанами чертовски хорош собой, невероятно харизматичен, крайне умен и неприлично богат — такого состояния хватит, чтобы купить, без преувеличения, весь мир. На эту сделку его каждый день толкает непомерная жадность, и под громкий стук и крик: «Продано!» планета сходит с молотка прямо под ноги Нанами. Выходя из дома в этот поистине особенный вечер, Рюсуй чувствует, как она упирается в носки ботинок.              Вечерняя прохлада к нему ласкова, ветер шаловливо поглаживает открытые участки кожи и треплет волосы. У Рюсуя не бывает дней, когда он выглядит не сногсшибательно, но, надо признать, сегодня со внешним видом он явно заморочился. Еще одна прелесть восстановленной цивилизации в том, что теперь их ресурсы не ограничены запасами одного изолированного участка земли, и каждый может позволить себе все атрибуты привычной жизни.       Бордовая шелковая рубашка переливается на подтянутом теле, рукава, доходящие до середины предплечий, открывают вид на сильные, трудолюбивые руки; атласные брюки со стрелками обтягивают мощные ноги и подчеркивают упругий зад, а начищенные до блеска туфли отражают свет фонарей. Сегодня Рюсуй не надевает шляпу, отнимая у идеальной укладки шанс на порчу. Парфюм, пахнущий солью, лимоном и морским ветром, поднимает настроение каждый раз, стоит хоть одной его молекуле пощекотать нос.       Хотя, казалось бы — куда выше?              Человек его положения имеет право на личного водителя — еще бы, это же капитан знаменитого Персея, живая легенда, чей портрет смотрит со страниц учебников по новейшей истории.       Рюсуй Нанами имеет права на все.              Но он идет пешком. Пять жалких километров — разве это расстояние? Нанами хмыкает: в погоне за мечтой он уже избороздил всю Землю и Луну. А если бы Царству Науки не удалось построить подходящий транспорт…       Рюсуй переплыл бы весь океан брасом и прошел весь континент пешком. Дотянулся бы до звезд голыми руками, встав на цыпочки.       Предвкушение не просто охватывает Рюсуя — оно его пожирает.       Ладонь сжимает ручку корзины, в которой мирно покачивается бутылка вина — особая коллекция Королевства Науки, посвященная пяти генералам. Не трудно догадаться, чье имя, выгравированное на стекле, можно сейчас почувствовать пальцами.               Одна бутылка на троих — детский лепет, если речь идет о настоящей пьянке. Терпимое количество, если планируется дружеская посиделка, и оптимальное для деловых переговоров. Идеальное, если алкоголь — всего лишь предлог.       Помимо вина в корзине лежит сопутствующая атрибутика: разнообразные закуски, фрукты, свечи. Рюсуй не уверен, что до этого всего вообще дотянутся руки, вернее, он на это и рассчитывает. По-настоящему там важны только сигареты: этот широкий жест точно оценит один из хозяев и осудит другой. Нанами представляет, как Шнайдер будет жадно затягиваться его дорогим привезенным из-за границы подарком, и не может унять свое сердце, рвущееся из груди все сильнее по мере приближения к месту назначения.              Глядя на пафос, наведенный Ксено на его фабрике, Рюсуй ожидал, что Уингфилд потребует выстроить ему громадный личный замок в стиле готического злодея. Без цехов и комнат для многочисленных жителей царства — только лишь семейная идиллия среди огромных залов и длинных обеденных столов.       Ожидание оказывается не полностью ложным, хоть и стилизованный трехэтажный коттедж, по оценке Рюсуя, выглядит весьма скромно. Своим мрачным фасадом, укрытым в тени раскидистых голых ветвей, дом явно показывает, что гостей в нем не жалуют и не ждут.       Рюсуй расплывается в улыбке: он получил поистине особое приглашение.       Вытянул из колоды сразу двух джокеров.              Подойдя, Нанами хватается за кольцо на двери и стучит им. Ответа не следует, но Рюсуй и не надеялся, что его выйдут встречать с распростёртыми объятиями, поэтому смело дергает дверь на себя — она не заперта.       Перед ним предстает длинный темный коридор, и Рюсуй чувствует себя героем дешевого фильма ужасов. По всем канонам дверь должна резко захлопнуться, а он сам — начать вопить от страха столкнуться со злодеями. Вот только окружение Нанами всегда дороже любых декораций, поэтому он уверенно делает шаг внутрь, оставляя распахнутый вход позади. Реальность Рюсуя всегда краше любой фантазии, поэтому предвкушение встречи с тьмой не пугает, а вызывает совершенно другие эмоции.              Блуждание в потёмках только сильнее заводит; когда спустя длинный коридор, несколько помещений и винтовую лестницу Нанами находит освещенную комнату, он входит туда, чувствуя себя также, как при поднятии на борт корабля: в ожидании великого путешествия.              Перед ним предстает оживший гобелен: Ксено восседает на огромном троне, стоящем посередине зала на явном возвышении, Стенли же сидит на подлокотнике и курит, прикрывая невыносимые глаза с чернильными ресницами. Своим видом он не выражает ничего, кроме наслаждения очередной затяжкой, но, стоит ему разомкнуть веки, как Шнайдер тут же начинает излучать молчаливую угрозу. Бросает на Нанами красноречивый взгляд, говорящий: «Только посмей тронуть моего короля, и ты пожалеешь».       Но Рюсуй не просто посмеет тронуть Ксено. Он пришел именно за этим.       Даже их одежда, что Нанами видел сотни раз до этого, кажется особенной: будто черный цвет костюмов стал глубже, стрелки на брюках — прямее, шлейф плаща Ксено — длиннее, а медали на кителе Стенли сияли как никогда ярко.              — Пять минут и сорок восемь секунд на то, чтобы найти единственную комнату со включенным светом во всем здании. Это не просто неэлегантно, Рюсуй Нанами. Это — жалкое зрелище, — Уингфилд проводит ладонью в воздухе, перебирая когтистыми пальцами.              Когда ты опаздываешь на прием короля, следует раскаяться и умолять о прощении. Рюсуй лишь сильнее расплывается в ухмылке, чувствуя, как радость щекочет изнутри, и подходит ближе, так, что может коснуться любого из присутствующих:       — Ха-ха, считаешь секунды до моего прихода, док? Не терпится?       — Лишь пытаюсь не пожалеть о своем приглашении.              Ксено широко распахивает глаза, посылает всего один оценивающий взгляд — с ног до головы, вкрадчивый, охватывающий все. Кажется, он старается выглядеть незаинтересованным — весьма глупо и неубедительно. Рюсую хватает всего одного дрогнувшего на долю секунды уголка чужих губ, чтобы понять — многоуважаемый доктор более чем доволен.              Профессор Ксено уже готов поставить «отлично» без всякого экзамена, но Рюсуй прекрасно понимает, что это не в его стиле. Уингфилд выглядит как тот, кто дотошно принимает зачет в течение пяти часов, выжимая из студента все соки, доводя до слез и помешательства. Затем хвалит, растягивая губы в жуткой иронической гримасе и ставит неуд.       Такой подход Нанами по душе.       Он не против даже сходить на пересдачу.              — Пасхальный кролик просил передать гостинцы? — Ксено указывает на корзину в руках Нанами, перебирая тонкими пальцами. — Уверен, он ошибся адресом. Мы вели себя очень плохо, правда, дорогой Стенли?       Уингфилд приподнимает руку и тянет на себя. Когда Шнайдер дёргается, Рюсуй во всей красе разглядывает поводок, ведущий к ошейнику. Глазами он облизывает каждую деталь: шею Стенли, идеально стянутую куском кожи, руку, уверенно дергающую за веревку, бездонные глаза, не просто пожирающие добычу, а растворяющую ее в концентрированной кислоте.              Шнайдер полностью подавлен этой властью, но стоит Ксено лишь на секунду отпустить его взгляд, как тот тут же устремляется к импортным сигаретам, что припас Нанами. Уингфилд высокомерно смотрит Рюсую в глаза:       — Пытаться купить Стенли за сигареты — дешевый трюк.       — Получение максимума выгоды при минимальных затратах — фундаментальный принцип экономической эффективности.       — Оу, надо же. Быть может, расскажешь и про снижение временных затрат за счет оптимизации всех процессов?       — Ха-ха! Конечно, это всего лишь марксистский закон экономии времени. Все по науке, как ты и любишь, доктор, — Нанами нагло подмигивает.              Глаза Ксено удивленно вспыхивают:       — Не думал, что таким, как ты, есть дело до марксистских трудов. Таким, что каждый сантиметр земли подписали бы собственным именем, каждый столб заклеймили своим и рвали бы глотки любому, кто посмеет посмотреть в сторону вещей, им не принадлежащих.       — Ха-ха! В этом мире я жаден не только до вещей, Ксено. Меня интересует все, что в нем есть: природа, изобретения, люди, наука. Когда ты жаждешь знаний, то изучаешь каждый труд, попавшийся под руки. Или я не прав?       — Что ж, твое суждение весьма элегантно. В таком случае ты наверняка знаешь и о принципе неприкосновенности частной собственности, — Уингфилд поглаживает Стенли по волосам, затем останавливает руку, сжимая их. — Она охраняется законом и не может быть произвольно изъята, ограничена или использована без согласия владельца. И если в какой-то момент ты решил, что можешь рассчитывать на мое согласие, то боюсь, ты пришел к неправильным выводам, Нанами.       — Ха-ха! Ксено, ты ведь тоже как раз из тех, кто подписывает каждый сантиметр земли и клеймит каждый столб. Из тех, кто надевает ошейник и зовет людей своей собственностью. А я, в свою очередь, слишком жаден, чтобы не пытаться смотреть в сторону вещей, что мне не принадлежат. На самом деле, мне хватает наглости рассчитывать не только на твое согласие, но и на активное содействие. За этим я и веду переговоры.       — С чего ты вообще взял, что эти переговоры увенчаются успехом?       — С того, что они начались, Ксено.              Да, Рюсуй знал, на что он идет. Судьба сама подкинула ему нужное время и нужное место: когда после очередного насыщенного трудового дня он отдыхал на горячих источниках, Ксено и Стенли решили выбрать то же джакузи. Горячая вода расслабляла уставшие мышцы, пар выгонял все тяжелые мысли из головы, оставляя место только для шальных идей. Рюсуй следил за гостями внимательно: Ксено в наслаждении прикрыл глаза, и выглядел столь погруженным в свое удовольствие, что не обращал внимания ни на потекший макияж, ни на прикованные взгляды, ни на тему беседы, которую сам же и задал. Стенли же выглядел более собранным — он никогда не позволял себе расслабиться до конца. И вот тут Рюсуй поймал его. Продолжая рассказывать очередную байку о своих морских путешествиях, не сбавляя темпа и не меняясь в лице, он потянул свою стопу в сторону Шнайдера. Непринужденно, но вполне ощутимо коснулся ей пальцев ног Стенли и повел выше. Рюсуй улыбался и смотрел прямо в чужие глаза — ждал реакции.       И он ее получил.       Стенли даже не шелохнулся и мог бы сделать вид, что ничего не заметил. Но его с головой выдал один лишь взгляд: колкий, цепкий и недоуменный. В нем не мелькало ни злобы, ни ненависти.       Лишь удивление и интерес.       Надо сказать, Рюсуй действительно не был менталистом, не знал сотен техник манипуляций и тонкостей хитросплетений души. Однако он по-своему чувствовал людей, умел читать в них те эмоции, которые ему самому знакомы, те, что спутниками сопровождали его по жизни.       Поэтому Нанами всегда безошибочно угадывал чужие желания. Особенно те, которые отражением собственных он видел в серебряных зеркалах чужих глаз.       И одного лишь этого тяжелого, вопросительного взгляда Шнайдера хватило, чтобы Рюсуй понял, как давно и сильно его на самом деле хотели.              Впрочем, Стенли не дал ему любоваться своим замешательством. Всего секунду он смотрел в ответ, затем многозначительно перевел взгляд на Ксено, показывая, что этим все сказано. Еще тысячелетия назад он выбрал, кому принадлежать, увидел свою свободу в том, чтобы исполнять чужие желания. Он давно отдал свою волю в чужие руки, давно слушал только одно мнение. Рюсуй все это прекрасно понимал и без слов, но жадность никогда не позволяла отступать на половине пути, никогда не позволяла пасовать перед сложностями. Он хмыкнул и пустил в ход вторую ногу, выводя Ксено из транса. Уингфилд открыл глаза, перевел цепкий взгляд с Нанами — улыбающегося во весь рот, не сбавляющего давления — на Стенли, маска выдержки которого не смогла скрыть растерянности. Ксено моментально помрачнел и злорадно усмехнулся:       — И как это понимать, Рюсуй Нанами?       — Как заманчивое предложение и увлекательную возможность.       — Оу, неужели наш капитан Жадность нашел что-то, чего еще не успел прибрать к рукам?       — Хм, ну, можно сказать и так, — Нанами подплыл ближе и устроил руки на бедрах: одну — на том, что своим изяществом напоминало мрамор, другую на том, чья крепость мыщц обжигала ладонь.       — И чего ты хочешь на этот раз? — Уигфилд недоверчиво изогнул бровь.       — Ничего сверхъестественного, док. Всего лишь хочу провести вечер в приятной компании. Возможно, и не один, — Рюсуй нагло подмигнул.       — Смехотворная глупость, капитан. Вы просто тратите свое и чужое время зря.       Вот только Ксено не пытался избавиться от прикосновения, не обрывал диалог хлесткой фразой и не отводил взгляд. Бесконечная тьма в его глазах не просто позволяла увидеть себя — она заинтригованно глядела в ответ.              — При всем уважении, вынужден не согласиться, — Нанами резко встал, возвышаясь над сидящими Ксено и Стенли. Скрыть заинтересованных взглядов в этой троице не удалось никому, хотя притворяться не пытался только Рюсуй.       — Однако, если вы так считаете, то не смею больше вас отвлекать, господа. Желаю приятного вечера.       Больше, чем получать все и сразу, Нанами любил только инвестировать: даже короткое ожидание способно кратно увеличить выгоду.              Два взгляда, терзающие удаляющуюся спину, ясно дали понять: вечер у Ксено и Стенли выдастся и правда приятным, полным размышлений о новых горизонтах и порогах открытий.              После, сидя на террасе и лениво перекатывая вино в бокале, Рюсуй получил всего одно короткое сообщение: адрес, время, буква «икс» в конце. Он усмехнулся: все же тайм-менеджмент и правда был одной из его сильных сторон.        Он никогда не тратил времени зря.              — Неужели на знаменитом Персее нет никого, кто способен согреть своего капитана холодным вечером? В каком отчаянии ты находишься, раз пришел к нам? — Ксено подается вперед и прищуривает темные глаза, ожидая ответа.       — Ха-ха, моя команда состоит целиком из профессионалов, мне не на что жаловаться. Я здесь не из-за нужды. Я хочу твой темный разум, Ксено, и твою жестокую силу, Стенли. Разве мог самый жадный человек в мире не пожелать лучших людей в нем?              Ксено резко втягивает воздух, выпускает поводок из ладони и вскакивает с трона. Хватает Рюсуя за шею — механически, отточено, привычно, жестко. Другой рукой он перехватывает корзину и откидывает ее на пол, не заботясь о дальнейшей судьбе содержимого. Краем глаза Нанами улавливает, как Шнайдер одним движением спасает пачку сигарет, после чего усаживается на прежнее место, продолжая пристально наблюдать за разворачивающейся картиной.       Ксено же поглаживает шею Рюсуя, с каждым движением повышая температуру крови на градус. Он в первый раз касается Нанами сам, вызывая неуемную эйфорию. Своим испепеляющим взглядом Уингфилд недвусмысленно дает понять, что терпению пришел конец. Ксено строил их партию из изящных приемов, готовясь поставить мат в ближайшие два хода, но вот только Нанами взял и одним движением смел все фигуры на пол, переворачивая ситуацию в свою пользу. Не потому, что не любил шахмат — напротив, Рюсуй всегда уважал интеллектуальные баталии.              Просто сейчас его интересуют совершенно другие игры.       — Твоя душа прогнила насквозь. Ты порочен, низок. Жалок. Ты жаждешь своих убийц. Это — за гранью добра и зла. Ни в одном религиозном тексте подобное не назовут грехом просто потому, что писавшие их не смогли помыслить о таком, — Ксено плотнее сжимает пальцы на шее, заставляя острее чувствовать холод металла. Взглядом он пытается вытянуть всю душу из Рюсуя — хирургическим путем, через ноздри вместе с мозгом.              Это вызывает лишь очередную наглую улыбку:       — Ты ведь такой умный, Док. Так скажи мне то, чего я сам не знаю.              Во взгляде Ксено металлическим блеском занесенного ножа мелькает опасность:       — Оу, ты не знаешь многого, поверь. Но, наверняка ты знаешь, насколько очевиден в своей похоти, насколько одни твои жадные глаза выдают тебя с потрохами. Знай же и вот что: нас удивляет не факт твоего желания. Нас поражает только твоя наглость и дерзость.       — Тебе это нравится. Ты не любишь слабых и тех, кто покоряется из страха. Не уважаешь глупых. Ты выбираешь брать лучших и подчинять себе. Или я не прав?       Шнайдер увлеченно затягивается и впервые за диалог смотрит на Рюсуя пристально, заинтересованно. Этим он только подтверждает, что Нанами пиздец как прав. Рюсуй ловит этот взгляд, и, пусть прекрасно знает, что добыча уже проглотила крючок, насаживает еще одну наживку:       — Один раз ты уже показал мне космос, Стенли. Ты ведь можешь сделать это снова?       Вопрос проносится по залу и оставляет после себя особенно тяжелый шлейф. В пространстве не остается пространства для других слов, поэтому следует пауза, тягучая и липкая, как мед. Для Рюсуя это ожидание выдается на редкость сладким.              — Стенли, ты хочешь трахнуть его? — Ксено поворачивается и бесцветно, нарочито безразлично озвучивает вопрос.       — Я могу, — Шнайдер ухмыляется, выпуская облако дыма изо рта.       — Оу, я прекрасно знаю о том, что ты можешь, дорогой. Ты способен на великие вещи, не думаю, что какой-то выскочка будет тебе не по силам. Я спросил: хочешь ли? — Ксено берет Стенли за подбородок, ласково проводя по линии челюсти и дразня прикосновением когтей. Едва касаясь, давит на горло.              В его взгляде читается нежность, но не такая, как у влюбленного подростка. Скорее, как у маньяка, облизывающего глазами прикованную к батарее жертву.       Стенли смотрит сначала в глаза Ксено, затем на руку, сжимающую собственное горло и на вторую, плотно лежащую на чужом. Он прикрывает глаза, оценивая обстановку, затем распахивает их резко и широко:       — Хочу, — вот и весь ответ. Ксено удовлетворенно мурлыкает.       За этим слышится хмыканье.              Рюсуй всегда, что называется, заводился с пол оборота. Если уж быть совсем откровенным, то ему даже эта половина не требовалась. Стенли одним своим взглядом прокручивал сознание Нанами на все пятнадцать. Одним этим словом он сжег стартер вместе с коленчатым валом.              — Раз уж ты у нас в гостях, то так и быть, спрошу. Чего ты хочешь, Рюсуй?       О, на эту формулировку у него есть ответ.       Всего. Всех. Везде. Всегда. Прямо сейчас.       — Всего, — Уигнфилд лишь выгибает бровь, явно не удовлетворившись таким ответом. — Всего, что вы можете мне дать. Я готов ко всему.       — Неужели у тебя нет никаких идей? Или же тебе не хватает смелости их озвучить? Какое разочарование.       — Отнюдь, Док. Я просто хочу увидеть, что диктует ваша фантазия.       — То есть, ты желаешь отдать весь контроль в наши руки?       — Да, Ксено. Я этого желаю.       — Что ж, тогда, думаю, переговоры подошли к концу. Стоит приступать к работе, не теряя больше времени. Ты уверен, что сказал все, что хотел, наш дорогой гость?       — Хм, основные тезисы я уже изложил, но мне всегда есть, что добавить.       — О, красноречие в самом деле элегантный навык. Но, если стороны уже пришли к соглашению, то в дальнейшем обсуждении нет смысла. Следуй за мной, — лицо Ксено искажается довольной, жадной улыбкой.              Рюсуй отходит в сторону, Уингфилд перехватывает поводок и спускается, утягивая Стенли следом. Нанами идет за ними и только сейчас уделяет внимание обстановке в комнате. Беглый взгляд выцепляет самое важное: пару огромных кроватей с металлическими изголовьями, большой комод с выдвижными ящиками, кожаные стулья, разнообразные крепления. Рюсуй думает о том, что хочет опробовать все присутствующее. Да, когда он просил об одном вечере в приятной компании, то явно лукавил: он с самого начала работал на долгосрочную перспективу.       Ксено и Стенли останавливаются напротив кровати, показывая, с чего им предстоит начать. Уигфилд снова пристраивает руки в своем любимом месте — на шеях Нанами и Шнайдера, и озвучивает правила:       — Теперь говорить буду я. Диктовать буду я. Направлять буду я. Приказывать — никто иной, как я. Знаешь, в какой-то степени моя диктатура была вынужденной мерой. Но ведь тиранами не становятся те, кто не имеет тяги к этому, правда? Я люблю, когда все идет по моим планам, люблю надевать ошейники и ставить клеймо. Люблю, когда люди слушают мои приказы и качественно их исполняют. Ты сможешь справиться, покоритель морей?       — Ха-ха! Когда я подводил?       — Мой первый приказ: молчание. Ты не произнесешь больше ни слова, пока я не разрешу. Все ясно? — Рюсуй кивает, не убирая с лица огромной, глупой улыбки.       — Прекрасно, — Ксено резко тянет его на себя и впивается в губы.              В этом нет ни нежности, ни осторожности — лишь похоть, жажда подавлять и брать. То, за чем Рюсуй сюда и шел.       Он отвечает грубо и напористо, так, как диктует ему вся жадность, вся потребность. Ксено резко прерывает его, переключаясь на Стенли, и растерянному Рюсую остается лишь ощущать давление на горле и смотреть.              Открывающийся вид стоит того, чтобы умереть: Ксено целует мужа с неуемным рвением, с желанием на грани жесткости; Стенли отвечает с таким же преданным отчаянием. Он никогда не позволяет себе быть несобранным на людях, оставаясь холодным и отстранённым, сдержанным и точным. Только с Ксено он рассыпается на части, разрешает отпустить контроль, отдает всего себя в чужие руки и исполняет приказы.       От этого вида и осознания Рюсуя ведет и плавит.              Оторвавшись от Стенли, Ксено направляет своих заложников ближе друг к другу. Рюсуй сталкивается с новым открытием, уровень величия которого можно сопоставить с компасами и картами: прямой взгляд Шнайдера. Глаза в глаза, почти что один на один. Так, будто никогда раньше не видел Рюсуя и никогда не понимал, какую реакцию тот вызывает. Стенли смотрит на него взглядом, в котором также плещется угроза, вот только теперь он не обещает наполнить грудь свинцовыми пулями.       Стенли выглядит так, словно хотел бы напоить Рюсуя раскаленным металлом. Стоит так, будто ждет нападения со спины и готов обезвредить противника. Дышит так, словно полз несколько километров по пустыне.       Целует Рюсуя так, будто дорвался до запретного плода.              Если Ксено целовал их по очереди, то они двинулись к нему одновременно. Скользко, липко и неудобно — языки и губы смешиваются и пересекаются хаотично, без четкости и структуры.       Что ж, порядок нужен только глупцам. Гении же всегда властвовали над хаосом.               Ксено отстраняется, оставляя их двоих тяжело дышащими, и подходит к комоду, с силой дергая ящик. Рюсуй завороженно наблюдает за ним и чувствует, как в шею вонзаются зубы Стенли, заставляя внутренне ликовать. Впечатляющее содержимое ящика показывается во всей красе, подпитывая предвкушение с новой силой.       — Знаю, что ты думаешь. Это поистине элегантная, впечатляющая коллекция. Секс-игрушки — не что иное, как достижение науки. Было бы странно восстанавливать ракеты и автомобили, но проигнорировать столь первостепенные потребности. Стоило нам добыть резину, как эта проблема была решена.       Рюсуй отмечает, что все предметы рассортированы по соответствующим ячейкам — педантичность Ксено во всей красе.       — Знай: то, что мы обычно не зовем гостей, не значит, что мы не сможем оказать им должного приема. Ты приложил столько усилий, чтобы здесь оказаться. Такие гигантские стремления должны быть вознаграждены. Поэтому я отнимаю у тебя только голос. Ты поймешь, насколько щедро я поступаю, и еще будешь благодарить нас за право слушать и смотреть.       Набрав груду предметов, Ксено высыпает ее всю на кровать и захлопывает ящик. Рюсуй распознает в ней длинную ленту презервативов, большой тюбик смазки, веревку, пробку и кляп. Уингфилд придирчиво осматривает набор и, убедившись в полноте состава, разворачивается, посылая Нанами едкий взгляд, пробирающий до костей:       — А теперь раздевайся. И не смей ничего говорить.              Пусть руки Шнайдера и успевают истерзать все тело Нанами, они оставляют его полностью одетым. В том, чтобы снять одежду, нет никакой уж особой тайны — будничное действие, проделываемое каждым по несколько раз на дню. Но Рюсуй знает, как превратить это в настоящее шоу. И он особенно рад продемонстрировать это умение, ведь публика у него сегодня собралась самая привередливая.       И крайне заинтересованная.              Он опускается на край кровати, чувствуя голодные взгляды сверху вниз. Проводит ладонями по волосам, переходя на шею и линию ключиц. Неспеша тянется за первой пуговицей, подхватывая ее, перекатывая в пальцах и освобождая из петли. Нетерпение, сжимающее все внутренности, подсказывает действовать как можно быстрее, не терять ни секунды по пути к желаемому. Но Рюсуй не слушает его, желая растянуть этот вечер до бесконечности, забрать все, что только будет доступно.       К тому же его никто не торопит.       Рука скользит по шелку, намеренно задевая участки открывающейся кожи. Когда все пуговицы оказываются расстегнутыми, Рюсуй проводит по своим плечам, обнажая их. Снятую рубашку он кидает в руки Стенли — тот перехватывает ее резко, бесцеремонно, комкая в руках. Кристально ясно, что это действует не хуже пресловутой красной тряпки для быка. Нанами всегда нравилась коррида. Ксено же безмолвно загоняет сверла под кожу Рюсуя: не торопит, но всем видом говорит, чтоб тот не смел останавливаться.       К счастью, в планы Нанами это и не входило.       Создавая контраст, от остатков одежды он избавляется быстро, все также передавая их в руки Шнайдеру. Рюсуй с удовольствием отмечает реакцию стоящих напротив — его тело с ног до головы облизывают два бесстыдных, почти что безжалостных взгляда. Он знает, что хорош собой: усиленные тренировки придали природному потенциалу шикарное обрамление. Тело Рюсуя выглядит идеально, и чужая похоть лишь это подтверждает.       — Не прошло и года. Что ж, ты показал нам весьма элегантное представление. За это полагается награда. Я прав, Стенли?        — Да.       Ксено кладет руку на оголенное плечо Рюсуя, проводит когтями по открытой коже и давит вниз. Из всей горы атрибутики Уингфилд достает кляп.       — Я вижу, что сейчас ты справляешься с моими указаниями. Но, знаешь ли, мне нужны гарантии. Ты можешь и не сдержаться, если это станет труднее. А оно станет, мы над этим постараемся.              Рюсуй широко раскрывает рот. Рядом резко материализуется Ксено, упираясь коленями по обе стороны от бедер Нанами, но не касаясь их не в одной точке.       Рюсуй с удовольствием проводит по худым ногам, наслаждаясь текстурой дорогих брюк. Все же Ксено — педант, и свои понятия об элегантности соблюдает в каждой детали. Намами ощущает острое желание перехватить его, прижать к себе и утянуть в поцелуй. Но он уже пообещал отдать контроль, а свое слово Рюсуй всегда держит, поэтому он продолжает ждать и смотреть. Ксено ловко фиксирует кляп у него во рту, удобно затягивает ремни на затылке. Отстраняется, придирчиво осматривая результат своей работы. Сочтя его удовлетворительным, Уингфилд ухмыляется и широко облизывает рот Рюсуя. Затем толкает его на кровать, заставляет подтянуть ноги и лечь, вытянувшись во весь рост.              Встав с кровати, Ксено буквально набрасывается на Стенли, сдирая одежду и целуя открывающиеся участки кожи. Шнайдер поддается с не меньшим энтузиазмом, и Нанами кажется, что про него забывают насовсем. Но для него это отнюдь не повод для расстройства.              Раскидываясь по кровати и хватаясь руками за холодное металлическое изголовье, Рюсуй оказывается на берегу бескрайнего океана своих желаний, босыми стопами на горячем песке. Он вдыхает полной грудью соль и свежесть, солнце румянит щеки. Вода бесконечно манит своей гладью, но он только смотрит на переливающиеся на ней блики. Смотрит на легкое покачивание, чувствует, как влага дразнит своей обволакивающей свежестью. Океан теряет спокойствие, но Рюсуй не делает шагов навстречу, продолжает ждать, пока его позовут по-настоящему.       Нанами смотрит на то, как Ксено и Стенли оставляют друг друга без одежды и не оставляют друг на друге живого места. Желание коснуться себя пульсирует навязчивым сигналом тревоги, но Рюсуй знает, что терпение вознаграждается. Чутье моряка говорит ему довериться воде.              Одежда бесцеремонно летит по углам комнаты, и никто не думает о том, какие усилия потребуются для возвращения ей приличного вида. Стенли заинтересован спасением только одной цели — сигарет в кармане брюк. Он достает их и прицельным снайперским броском отправляет к остальной куче реквизита, за что получает смешок и дразнящее прикусывание мочки уха. Когда они остаются полностью обнаженными, Уингфилд отстраняется, и Шнайдер нехотя отпускает его, напоследок оставляя шлепок на худой заднице. Они обходят кровать и устраиваются по обе стороны от Рюсуя, точно ниже пояса. Ксено хищно облизывается и, недолго думая, берет в рот. Кончик его языка впервые касается Нанами, и по телу разлетаются холодные искры. Шнайдер, не желая оставаться в стороне, присоединяется, и Уингфилд охотно дает ему пространство.              Вода окончательно приходит в движение, раскачиваясь и увеличивая амплитуду с каждым разом. Теперь она зовет Рюсуя, не просто заигрывает, а приглашает присоединиться. Нанами ступает дальше, лишь по щиколотки, просто чтобы намочить ноги. Первое касание — самое будоражащее, пускающее волну щекотной дрожи. Он прикрывает глаза, позволяя ощущениям захватить себя, пытаясь привыкнуть к температуре. Прохладные брызги попадают на плечи, грудь и ноги. Осваиваясь в ощущениях, Нанами бесстрашно идет дальше, преодолевая сопротивление тяжелой толщи.              Толкаясь наверх, он чувствует, как его моментально обездвиживают две руки. Мёртвая хватка Шнайдера — молчаливый приказ "не двигаться". И Рюсуй больше не двигается — он остаётся стоять посреди океана, отданный во власть большой воды, ласкающей его тело. Две хлесткие волны сплетаются в танце, окутывая Нанами, и он позволяет им вести себя куда угодно. Они направляют столь умело и естественно, что Рюсуй мог бы просто закрыть глаза и отдаться полному наслаждению, слушая только шум моря и плеск волн. Но он хочет видеть. Он всегда хотел видеть происходящее: как нос его корабля дерзко разрезает водную гладь, как блистают огни заграничных отелей и пересыпаются пески пляжей, как мерцают звезды далекого космоса. Видеть то, как два жадных рта сливаются в поцелуе вокруг его члена, то, как довольно Уингфилд прикрывает глаза и то, с каким упоением Стенли принимает все без остатка, когда Рюсуй кончает ему в рот.       Оргазм настигает Нанами шаловливым приливом и растекается по телу плавными, почти ленивыми волнами. Он мог бы совсем потеряться в этих ощущениях, поверить в то, что эта легкость неподдельна. Но чутье моряка никогда не подводит, и Нанами знает: произошедшее — не более, чем уловка для усыпления бдительности, всего лишь сладкий аперитив перед по-настоящему горячими и острыми блюдами.       Затишье перед настоящей бурей.              Ксено достигает его первым, обхватывает челюсть когтями и приторно шепчет на ухо:       — Я бы спросил, пришлось ли тебе по нраву наше гостеприимство, но, капитан, ты слишком очевиден. В твоих глазах столько щенячьей благодарности, что я польщен, — ловким движением Уингфилд расцепляет замок. Кляп с влажным звуком выпадает изо рта, Ксено ловит его и отшвыривает на пол.       — Рад, что тебе оказалось по душе наше представление. К сожалению, бескорыстность никогда не была нашей добродетелью, поэтому мы рассчитываем на ответную любезность. Ты понимаешь это, правда? — Рюсуй довольно кивает.       — Прекрасно, — улыбка Уингфилда ожесточается, он резко тянет Нанами вперед, заставляя сесть. Заводит руки за спину и связывает их тугим узлом веревки.              Пара мгновений и чужих жестких движений — и Нанами уже стоит на четвереньках посреди огромной кровати. Ксено приподнимает его подбородок, заставляя заглянуть в мерцающие глаза. Стенли же обосновывается сзади, сжимает задницу Нанами. Рюсуй чувствует запах табака, когда Уигфилд тянет его на себя и снова целует, а Шнайдер вводит в Нанами пробку, по всей видимости, затягиваясь сладким токсичным дымом при этом. Ощущений слишком много, под шорох пластиковых упаковок они все сплетаются один тугой морской узел. Рюсуй как никто другой знает об их прочности и надежности под нагрузкой, но вся внутренняя геометрия петли разрушается, и веревка вытягивается в одну тонкую струну тогда, когда Рюсуй наконец-то ощущает члены Стенли и Ксено в себе.              Первое слаженное движение вышибает из легких весь воздух, за ним следует пауза, раскручивающаяся бесконечные секунды. Рюсуй забывает все, что когда-либо видел и знал, кроме одного, самого важного и значимого слова:       Хочу.       Со вторым толчком в воспаленном мозгу всплывает и другое, не менее емкое и осмысленное:       Еще.       Ксено почти ласково проводит по затылку рукой, затем с силой сдавливает волосы перед тем, как снова жестко толкнуться в глотку Рюсуя.        Хочу еще.       Шнайдер мертвой хваткой сжимает стоящий колом член Нанами, его грубая ладонь двигается вперед одновременно с ним самим.       Я хочу еще.       Единый механизм работает по отлаженной, строгой и продуманной схеме, его шестеренки двигаются то в одном ритме, то вразнобой. Мучительно медленно, восхитительно сильно.       Чертовски недостаточно.       Мне всегда будет мало.       В один прекрасный миг Ксено и Стенли отпускают себя, и у этой сладостной пытки возникает бешеный ритм: из Рюсуя пытаются выбить всю дурь и вытрахать всю суть, не оставить ничего, кроме примитивных животных чувств. Ему словно колют конские концентрации нейромедиаторов прямо в мозг, самой толстой иглой и с самой дотошной точностью.       — Выходит… Весьма… Элегантное… Обсуждение, — между рваными вдохами и толчками говорит Ксено.       — Заткнешься ты когда-нибудь? — не сбавляя тона цедит Стенли.       Я просто самый жадный человек на земле.       Ксено с силой проводит когтями по спине, оставляя четкие, ощутимые полосы. Он стонет так, что в этом все еще слышится некая снисходительность, почти насмешка. Когда Рюсуй улавливает звук поцелуя над собой он чувствует, как его снова прошибает волной горячего, всепоглощающего возбуждения.       Хорошо, что жадность – это не грех.              Оргазм оглушительным торнадо проносится по коже, вращая обломки ощущений вокруг себя. Затем он ошеломительно быстро утихает, небрежно роняя все, что успел собрать, на разрушенную землю. Нанами чувствует себя стоящим посреди пострадавшего города, смотрящим на выкорчеванные деревья, сорванные крыши, бьющие из поврежденных пожарных гидрантов струи воды и обломки черепицы.       Стенли развязывает руки Рюсуя, и он роняет ладони на кровать в поисках новой опоры. Нанами разворачивается так, чтобы ни одно действие не ускользнуло от его внимания.              Ксено отстраняется и перебирается к Шнайдеру, гладит его рукой по подбородку:       — Ну как, мой дорогой Стенли, ты доволен?       — Более чем, — произносит тот, пуская струю дыма по комнате. Рюсуй следит, как дым становится продолжением губ Шнайдера, а затем, рассеиваясь, исчезает, оставляя плотный смольный аромат.       — Оу, твоя скромность элегантна. Однако, совершенно неуместна здесь. Я ведь знаю тебя, Стенли, — Уингфилд наклоняется и низко говорит прямо на ухо. Впрочем, на шепот он не переходит, намеренно давая Нанами слышать все. — Я знаю, чего ты на самом деле хочешь. К нашему общему везению ты никогда не желал того, чего я не могу дать, — Ксено заводит руки Шнайдера ему за спину. — Я не в праве отказывать тебе в этом.       Держа чужие запястья в захвате, Ксено поворачивает голову и смотрит Рюсую в глаза:       — Ты более очевиден, чем падение предметов под действием гравитации, Рюсуй Нанами. Ты хочешь Стенли, вся твоя гнилая душа мечтает о том, чтобы трахнуть его. Это тоже своего рода падение. Не думаю, что я ошибаюсь, но все же уточню: ты хочешь этого? Разрешаю тебе одно слово.       — Хочу, — без колебаний говорит Рюсуй.              В самом деле, когда он отвечал иначе? Уингфилд не ошибается ни в одном слове: Рюсуй правда хочет Стенли. Хочет его навыки, его тело, его душу.       И он возьмет все, до чего только дотянется.              Ксено довольно мурлыкает, а затем меняется в лице. С недобрым, почти жестоким выражением лица он оказывается у Стенли за спиной.       — Что скажешь, мм, мой рыцарь? Позволишь капитану снова показать тебе космос? — Ксено снова вкрадчиво шепчет на ухо, легко поглаживая шею одной ладонью и продолжая держать чужие запястья второй.       Стенли прикрывает глаза и шумно выдыхает, расслабляясь и напрягаясь одновременно. Когда он широко распахивает глаза, в них видится кристально чистая осознанность:       — Да, — Стенли облизывает губу.       Резким рывком Ксено толкает его на кровать. Устраивает в самом правильном положении: головой — как можно глубже в матрас, коленями — точно на него, задницей — как можно выше. Уингфилд пристраивается сзади, целуя и облизывая шею, дразняще прижимаясь к бедрам. Стенли сдавленно хмыкает.       — О, дорогой, я бы рад, но, к сожалению, сейчас не моя смена. Нужно уступать дорогу молодым, ты согласен? — Ксено переступает по кровати, давая Рюсую место. — Давай, Нанами. Стенли ждет тебя, жаждет. Да и я тоже не до конца удовлетворил свой исследовательский интерес.       Это зрелище сносит хуже, чем самый жуткий шторм. Стенли, стоящий на коленях и ждущий лишь того, чтобы Рюсуй разобрал его на части. Ксено, не собирающийся оставаться в стороне.       Нанами надевает презерватив парой привычных движений, слыша, как Уингфилд делает то же самое; сжимает руками крепкие, желанные бедра и переходит на ягодицы.       — Не стоит церемониться, капитан. Вы не единственный тут всегда готовы ко всему, — голос Ксено облизывает уши также, как и его язык. Вес его тела чувствуется спиной идеально, металл когтей на шее — более чем естественно. —Ты ведь хочешь продолжить исследование и со мной, м-м, морячок? — Уингфилд дразняще движется. — Хочешь, чтобы я снова тебя трахнул, правда?              Рюсуй возбужден уже так сильно, что думать почти физически больно. Но ему и не требуется этого, чтобы с улыбкой выдать правильный ответ:       — Хочу, — он с упоением проводит руками по спине Стенли, ощупывая восхитительный рельеф. Затем выдавливает смазку на ладонь, входит в Шнайдера сразу двумя пальцами. Тот лишь сильнее вжимается головой в матрас и вскидывает бедра в нетерпении, насаживаясь глубже и показывая всю боевую готовность.       — Чудесно, — когтистая рука смыкается на шее Нанами. — Приступай.       Рюсую не надо повторять дважды: он убирает руку и входит в Стенли резко, так, как давно мечтал. Тот даже не пытается сдержать стона. Нанами не успевает двинуться, как чувствует Ксено, нарочно медленно, мучительно входящего в него.       Теперь Рюсую предстоит не просто опробовать на себе действие того идеального механизма, что пересчитывал его кости и заставлял каждую систему организма работать на износ — ему нужно стать его полноценной частью, идеально вращающейся, неотъемлемой шестеренкой. Предложив трахнуть Стенли, Ксено вложил Нанами в руки штурвал, и тот снова встал на борту своего родного Персея, снова повел экипаж к победе, задавая самый верный курс.       В мореплавании ему нет равных.              Ксено идеально чувствует Нанами; их ритм синхронизуется, становится слаженным, и с каждым толчком в Рюсуе только распаляется жажда. Руки, собравшие ракетный двигатель в мире камня, руки, что восстанавливали цивилизацию из пепла и никогда не опускались во имя прогресса, сейчас с таким упоением душат его, что Нанами просто не может оставаться равнодушным. Стенли стонет высоко и задушено, и из него хочется только выбивать еще. У Рюсуя никто не отбирал права голоса, вот только у него на языке совсем не вертится слов, ему абсолютно не хочется говорить. Хочется лишь стонать в тон Шнайдеру, раскаляя его до предела и превращая его плавание в удивительное путешествие к невиданным ранее берегам. Нанами с силой сжимает его волосы — на ощупь они намного мягче, чем кажется.       Как и сам Стенли.       В очередной раз грубо толкнувшись, Рюсуй тянет Шнайдера за волосы, заставляя его запрокинуть голову. Высокий скулеж, вырывающийся из горла, давит плотно сжавшаяся на горле Стенли рука. Нанами пребывал явно на какой-то другой планете: он не просто сорвал джекпот или выиграл в лотерею — ему открывалась великая тайна мироздания.        Будто он, бороздя просторы океана, спустя годы поисков находит затерянную Атлантиду: целуя крепкую, услужливо подставленную шею Рюсуй чувствует себя первым в мире человеком, ступающим по этой легендарной земле. Слыша стоны, вырывающиеся из горла, он понимает, что вышел на контакт с представителем другой цивилизации.       — Вы оба крайне элегантны, — вот и все, что может выдавить из себя Ксено. Он сам на пределе и еле сдерживается от распада, но изображать стойкость до последнего — его дело принципа. Для Уингфилда важно не отпускать контроль и не подавать вида, насколько ему безумно, восхитительно хорошо. Нанами не ведется на это представление, видя Ксено насквозь.       Не прекращая жестких движений, Рюсуй проводит по лопаткам Стенли. Шнайдер позволяет разобрать себя также, как свой брошенный самолет, и Нанами не имеет права его подвести. Обхватывая рукой восхитительный член Стенли, он вспоминает о том, как совсем недавно он был в нем, как жесткая рука Шнайдера мучительно надрачивала ему, и Нанами двигается рвано, чувствуя новую волну возбуждения. На самом деле, эти волны никогда не утихают, а в океане желания никогда не наступает штиль. В присутствии двух неблагоприятных природных факторов такой прогноз погоды невозможен. Чувствуя, как Ксено движется, видя, как Стенли подается навстречу, Рюсуй думает лишь о том, что хочет еще.       Еще Стенли. Еще Ксено. В любом порядке и последовательности, в любое время дня и ночи. Лишь бы это повторялось, лишь бы не давать всему закончиться.              Жадность его души никогда не уважала пределов тела — она лишь училась преодолевать их, раздвигать, отталкивать. Прыгнуть выше головы — слишком низко, обогнать свою тень — слишком медленно, трахаться до звезд перед глазами — слишком мало.       Позволяя своей ненасытной натуре взять его за руку, Рюсуй чувствует, что погружается в океан желания с головой, что начинает тонуть, как и положено капитану, вместе с кораблем. Теплые воды окутывают его всего, ощущения сливаются в одно тягучее течение, которым его неумолимо несет к берегу. Нанами чувствует его приближение, и не меняет курса, лишь увереннее обхватывая штурвал корабля и двигая его к цели, лишь сильнее вжимая Стенли в матрас, глуша маты и всхлипы, лишь больше подаваясь навстречу Ксено, чувствуя, как тот ускоряется перед тем, как выйти.              Оргазм оглушает, выбрасывая их троих на берег в окружении деревянных обломков мачт, кусков рваного паруса и металлических фрагментов каркаса. Ксено отстраняется, и Рюсуй отпускает Стенли, позволяя ему отдышаться. Они втроем, раскиданные в хаотичном порядке, лежат на огромной кровати. Измученные, но счастливые выжившие.       Перевернувшись на спину, Шнайдер предсказуемо тянется к пачке. Рюсуй перехватывает ее, и Стенли, цокая, опускается на подушку в ожидании.       — Похоже, я снова дал тебе прикурить, — говорит Нанами, ставя сигарету в рот Стенли. Ухмыляется, видя, как губы плотно сжимаются. Рюсуй поджигает сигарету и ловит то, как жадно Шнайдер затягивается. Стенли прикрывает глаза, затем убирает сигарету от себя и притягивает Нанами ближе, выдыхая дым ему в рот. Отстраняется, делая незаинтересованный вид.       — Ты просто ублюдок, Нанами. Конченный.       — Ха-ха! Сдается мне, что это твой типаж, — Рюсуй ложится на бок, опирая голову на ладонь согнутой руки, и любуется видом.       — Пожалуй, — выдыхает Стенли, сверля сигарету в руке взглядом.       — Хм, ну так что, док? Каков отчет по переговорам?       — Оу, ну, они определенно выдались крайне продуктивным, коллеги. Я вижу большие перспективы для дальнейшего сотрудничества. К тому же, у нас явно остался длинный список необсужденных тем, — тон Уингфилда становится крайне серьезным. — Стоит сразу назначить следующее собрание. Например, на завтра в десять утра. Думаю, нам лучше остаться здесь, чтобы исключить любые опоздания. Также стоит разработать подробный план дальнейших работ.       В ответ слышится лишь хмыканье двух голосов.              Рюсуй Нанами чертовски хорош собой, невероятно харизматичен, крайне умен и неприлично богат — такого состояния хватит, чтобы купить, без преувеличения, весь мир.       Но вещи, которых он желает больше всего на свете, всегда достаются ему бесплатно.