Приручить варвара

– Кирия, вы странно задумчивы в последнее время... – Я всегда задумчива. – Нет, обычно вы задумчивы с другим выражением лица. – Ты так думаешь? – Кому, как не мне, знать все черты вашего характера, кирия. Она не ответила. Потому что он был прав. – Позвольте мне задать вам нескромный вопрос. – продолжил он. – Когда это с вами началось, кирия?.. Когда вы стали смотреть и думать о нём по-другому? Она помолчала. – Чушь. Я не смотрю на него. И не думаю. – Побойтесь Бога, кирия... Вы сейчас лжёте не только мне, но и самой себе. И опять он прав. Она лишь тяжело вздохнула. Нет смысла спорить со своим ближайшим советником и другом. Тем более он мудрый мужчина, ему видно больше со стороны. – Я не могу ответить тебе... Я не знаю... И ведь действительно... Она стала слишком часто мысленно возвращаться к человеку, у которого так много имён, данных ему другими, но ни одно не подходило ему достаточно. Ромеи называют его то ли антом, то ли склавином. Сам себя он кличит русичем... Впрочем, есть ли разница, когда это всего лишь навсего варвар? Самый обычный дикий лесной варвар... *** Когда это началось?.. Когда великая ромейская кирия стала смотреть, а, главное, – думать по-другому о диком варваре? Когда он согласился помочь в подавлении восстания? Нет, раньше... Когда он несколько раз нагло заключал выгодные для себя торговые договора? Нет, ещё раньше... Наверное ещё тогда, когда он, вышедший из леса, пришёл под стены её столицы на кораблях, поставленных на колёса и стал требовать денег. В самом начале. Когда с моря вдруг подул холодный ветер. Русь, как он сам себя называл, прекрасно понимал свои возможности и осознавал, что ему не хватит сил тягаться с Византией. А как заставить зазнавшуюся ромейскую кирию дать дикому языческому варвару и его дружине гору золота и огромные льготы? Только удивив её. И у него получилось. Благодаря кораблям на колёсах. В его положении никто другой бы не осмелился даже предположить такой ход. А он взял и сделал. Константинополю ничего более не оставалось, кроме как пустить варваров за стены. Но не так просто. Византия даже пыталась отравить варвара. Не вышло. Хоть Русь и обычный вояка с самым примитивным оружием, но он не верил благочестивым ромеям. И правильно делал, честно говоря. Он смотрел в глаза долго и пристально, словно доставал из оппонента его истинные намерения. И от этого взгляда не скрыться. Страшный человек... Кирия раньше не встречалась лично с северными людьми, оттого думала, будто знает все тонкости человеческого поведения. Но северный языческий варвар, как оказалось, не вписывался в установленные ею рамки. Как так!? Как последователь веры в лесную нежить смог угрожать самой Византии!? Самой богатой и могущественной? Воистину страшный человек... Густой животный мех на широких плечах; грубые руки, испещрённые мелкими шрамами от битв за выживание в дремучих славянских лесах; длинные русые волосы заплетены в косички на варяжский манер и густая растительность на нижней части лица. И глаза... Они у него голубые. Но не как безоблачное небо или полноводная река. Его голубые глаза завораживали и пугали как самый холодный и крепкий лёд, острый, колючий, жестокий. Глаза, которые, ка будто, никогда не видели ни тепла, ни света. – Ну что, гордая гречанка, каково это – принять поражение от безродного дикаря? – злорадно усмехается Русь, скрещивая руки на груди. – Мой щит висит над вратами твоего Царьграда, так что не отвертишься, не забудешь, не переврёшь, как ты обычно любишь это делать. – Ты воистину страшный человек, склавин... Ты угрожаешь и убиваешь людей ради денег. Деньги, за которые можно всего лишь что-то приобрести. – голос Византии тихий и вкрадчивый, словно она делала выговор провинившемуся ребёнку. – Для тебя нет ничего святого. – Ха! И это мне говорит самая богатая женщина в мире! – усмешка Руси превратилась в оскал, а глаза налились кровью от внезапно возбурлившей ненависти. – Когда у тебя много денег, ты можешь позволить себе верить хоть в любую липовую дощечку! Для тебя всё свято, когда есть деньги! Деньги – это закон, сила и власть! Потому что у тебя есть всё и ты можешь делать всё, что твоей душе угодно! И все будут кланяться твоей липовой доске, потому что ты им так велела! Византия заставила себя застыть на месте, не показывать, что гнев варвара как-то испугал её. Хотя его сила действительно заставляла волноваться... – У кого-то для жизни есть всё, гречанка. Тому эта жизнь так проста, что, видимо, становится скучно жить просто так. Видите ли, надо придумать какие-то мудрёные штуки, науки... Чтобы жить не было скучно. – продолжил Русь более тихим, но не менее опасным тоном, не сводя с неё взгляда ледяных голубых глаз, в которых на долю мгновения промелькнуло какое-то неизвестное чувство. – А тот, у кого нет ничего, живёт вопреки всему. Вопреки голоду, холоду, болотной тине и всему тому, что водится в тёмной, непроглядной чаще... Тебе ли, двухголовой пташке, рассуждать о том, чего ты не знаешь и не видишь?.. Так что заткнись и быстро подписывай договор, пока я не покалечил ещё больше твой распрекрасный Царьград! Царьград – потолки из золота, стены из гладкого белого камня. Не обеднеете! Торговый договор был подписан. Варвары получили небывалые богатства из ромейской казны и, посчитав это достойной наградой за победу, ушли. – Кирия! Кирия, вас не тронул этот варвар? – крича, бежал к ней Константинополь, едва славянские драккары отчалили от берега. – Я в порядке... А ты? – упавшим голосом спросила Византия, пристально наблюдая за удаляющимися кораблями. – Жив – и слава Богу... – Константинополь, ты смотрел ему в глаза? – вдруг спросила она. – А? Д-да, я смотрел, кирия... И лучше бы не смотрел... Абсолютно дикий взгляд дикого человека. – Нет... Нет, там было что-то ещё, помимо дикости... – О чём вы, кирия? Зачем вы вообще смотрели ему в глаза? Что вы надеялись в них найти? – растерялся Константинополь. – Всегда надо смотреть в глаза человеку, чтобы понять его намерения... И в его глазах было что-то ещё... Как будто на самом деле он не хотел убивать тебя. Корабли славян удалялись. Вновь подул тёплый ветер. – Ч-что вы такое говорите?.. Впервые за долгое время я не могу п-понять вас... У варваров нет ни такой морали, как у нас, ни образования, ни веры, ни столь богатой культуры. – замялся тот. – Вы говорите странные вещи, кирия... – Вот именно, Константинополь... У варваров ничего нет... – повторила Византия едва слышно. – И они это прекрасно понимают... И он тоже это понимает... Константинополь замолчал. – Дикий человек, у которого нет ни денег, ни культуры, ни веры... У него нет даже уверенности, что он проснётся завтра. На самом деле Русь, этот склавин, – не простой варвар. Это очень несчастный в глубине души человек... И поэтому он так бесконечно зол на нас – за нашу благодать. – Что вы хотите сказать, кирия?.. – Присмотрись к нему хорошенько. Он может быть нам очень полезен. У меня есть чувство, что этот человек ещё придёт к нам. С войной и с миром. Но будь осторожен. Его злость – его сила. И он видит, когда его пытаются обмануть. Хорошая черта, но опасная для нас. *** И он пришёл. Когда ветер подул с севера, подгоняя могучие драккары на водной глади. Всё такой же свирепый и злой. Давно Русь не приплывал лично. Видимо, чтобы заключить новый договор. Старый был расторгнут Византией не так давно. Северный варвар снова шёл за добычей. Что ты будешь делать, варвар? Снова угрожать? Ссылаться на прошлую победу? Дикий язычник, склавин, твои драккары вспыхнут как щепки от греческого огня! Ты глуп, если недооцениваешь ромеев! Его корабли сгорели. То, что получилось припугнуть ромеев один раз, – не значит, что у них нет зубов и когтей, чтобы защищаться. Видимо, тогда что-то в голове склавина изменилось. Потому что спустя ещё несколько лет он вернулся с предложением о мире. Условия составляла ромейская кирия и положение Руси стало менее выгодным. Но он понимал, что отказ от торговли с Византией не сулит ему ничего хорошего. И Византия видела то, как, скрипя зубами от безысходности, Русь подписал договор. План держать дикого склавина на коротком поводке для собственных выгод вырисовывался ярко и чётко. Было видно, что склавину сильнее всего нужны были деньги. Его глаза вспыхивали чем-то нечестивым, когда он видел богатства ромейской казны. И за малую толику этих богатсв он был готов пойти на всё. Дикий северный варвар без жалости мог рубить непокорных мятежников, ходить в походы, переплывать реки и моря, покорять степи, если бы только ромейская императрица каждый раз отсыпала ему достаточно золота. "Скажи: кто? Кого я должен усмирить? Тех? Или этих? Ага, понял... Деньги вперёд, гречанка!" Ему не нужна хорошая репутация. Его руками можно решать свои проблемы. Нужно только платить, чтобы тот делал всю грязную работу за неё. Попутно он будет терять силы и не сможет нанести вреда самой Византии. Смертоносная боевая мощь, полностью зависимая от денег и контролируемая ими же... А если и он взбунтуется, то Византии точно хватит сил положить его на лопатки, чтобы не забывал чья рука может перекрыть ему кислород... Прекрасно. То, что нужно. Да... Вот только... – Кирия, вы странно задумчивы в последнее время... Действительно, она стала странно задумчивой. Её мысли кружились не вокруг государственных дел и не вокруг вопросов веры. Всё из-за этого варвара... Конечно она стала думать о нём по-другому! Казалось, Русь был сам не свой. Те деньги, что платила ему Византия, словно перестали радовать и интересовать его. Это плохо. Это опасно. Деньги – это то, чем Византия могла удерживать его, это способ держать его за горло, на расстоянии вытянутой руки. Он быстро набирал силу и это было опасно. Если эта боевая мощь выйдет из-под контроля, то ромеям придётся ой как несладко. Если не деньги, то что? Что могло бы вновь заставить глаза варвара алчно сиять? Глаза варвара сияли при виде золотых куполов её храмов. Но, как ей казалось, не золото теперь влекло его. Его дикая душа желала взять то, что символизировало это золото. И Византия не могла понять: хорошо это или плохо. Наверное, всё же хорошо... Это, можно сказать, даже замечательно! Если варвар, завлеченный богатствами её храмов как приманкой, заинтересуется её религией, то это станет новым и ещё более мощным инструментом влияния на него. С помощью христианства она сможет сделать его грамотным, более коммуникабельным и полезным для себя во многих смыслах. Отличная возможность распространить своё влияние... Надо только аккуратно подтолкнуть его. Можно... Можно начать с того, чтобы завлечь приближённых этого варвара в греческую веру. Так языческое окружение склавина сильно разбавится. А с учётом того, что склавины торгуют много и часто, это не займёт много времени. Действительно. Что такого плохого может случиться? – Кирия, до меня дошли плохие вести... – Что случилось, Константинополь? На тебе лица нет... – Северный склавин... Помните, кирия, как приплывали его купцы и некоторые из них прислушались к вам и приняли христианство? – Помню... Константинополь тяжело вздохнул. – Кирия, вы... Вы всё делаете правильно, что просвещаете иноверцев, но... – Константинополь говорил так, словно каждое слово причиняло ему физическую боль. – Но вы забываете, что Русь – закоренелый язычник... – Ближе к делу. – строго потребовала она. – Если ближе к делу, то... Во славу своего деревянного божка Русь хотел принести в жертву христианского ребёнка, мальчика. Но за него заступился его отец. В итоге... Варвар убил их обоих... Византия обомлела. Сердце пропустило удар. Цвет её лица стал бледным. Пролилась христианская кровь – кровь последователей её веры. И это сделал варвар, которого она пыталась "облагородить". – Варвар... Остаётся варваром... – едва слышно упавшим голосом проговорила она, заторможенно, как в дурмане, садясь на край ступени. – И знаете, что наиболее нелепо? – Что ещё?.. – У Руси нет единого пантеона богов. Все его племена верят в разных богов и вдобавок из-за этого враждуют и между собой. – Ха... Безумцы... – сокрушённо выдохнула она. Видит Бог, она пыталась... Она пыталась принять этого варвара, как требовала того её вера. Она пыталась полюбить его той любовью, какой можно любить человека с тёмной, заблудшей, обороняющейся душой. Любить варвара – дело благородное, но... Неблагодарное... "Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас..." "Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напой его водою..." Она должна любить и его тоже!.. Но в этом не было никакого значения... – И даже нет смысла спрашивать зачем он это сделал... Он всё ещё цепляется за то, что потопит его... *** – Зачем ты это сделал!? Зачем убил Фёдора!? – Я не знаю! Не знаю я! Разъярённый рык пронёсся под потолком деревянных палат, заставляя всех замолчать. – Княже, ты понимаешь, что убил не просто человека, а своего приближённого!? – продолжал наступать голос совести в лице совсем юного парнишки. – Великому конунгу позорно тягаться с челядью. – Замолкни, Киев! Этот паршивый муж посмел не подчиниться моей воле! Он посмел не отдать мне жертву во славу Перуна! И я расправился с ним и с его невежеством! – Жертвой ты нарёк его сына, княже. Да и к тому же они были греческой веры. – Перун – наш верховный бог! И ему подчиняются другие боги и люди! У богов должны быть имена и лица. А у греческого бога нет ни того, ни другого! Какой же это бог? Русь был зол. Он был в ярости. Его ярость рождалась из страха. Страх... Что это был за страх?.. Ведь он убил мужа и сына его из-за того, что не подчинились они воле князя. Ребенок должен был стать жертвой во имя Перуна, но его отец воспротивился и Русь убил их обоих. Кровь пролилась, как он и хотел. Но что-то в этом было неправильно... «Ваши боги — идолы, вырезанные из дерева человеческими руками, нынче они есть, а завтра сгниют. А истинный Бог — один, который сотворил небо и землю, звёзды, луну, солнце и человека. Не дам сына своего бесам.» Так сказал этот человек... И эти предсмертные слова породили в бушующей душе язычника ярость и страх. Это был страх того, что стояло за этими словами, – сила, позволяющая не бояться принять столь ужасную смерть. Что это за сила, которая есть у христиан, но которой нет у него? Ярость и страх, объединяясь, заставили князя думать. Смог бы он сделать то же самое во славу Перуна?.. И что было такого в греческой вере, кроме красивого убранства, что люди вокруг него отрекались от славянских богов, покидали капища и строили эти... Как их там... Церкви?.. Все предают своих богов ради чужих. Старая вера уходит в прошлое. Надо искать новую. Все соседи уже давно отказались от своих богов. Булгары приняли ислам. Хазары взяли иудаизм. А его, славянина, боятся, но не уважают от того, что играется он до сих пор в своих мнимых божков. С принятием монотеистической веры они стали причастны к новым культурам и связям... Они стали... Богаче... Богатства... Какое сладкое, пленительное слово!.. Ради этого слова можно было бы попробовать присмотреться к верованиям, ради которых все соседи попредавали своих богов. Интересно, что же за богатства могут скрывать чужие боги, раз люди готовы так смиренно принимать смерть? *** – Кирия, пришли вести, что северный склавин желает принять единую веру и отказаться от своих богов. Он приглашает к себе проповедников от разных верований, чтобы избрать одну. Что прикажете делать? – Принять единую веру... После того, как убил двоих? – скептично хмыкнула Византия, сложив руки на груди. – Ты ничего случайно не путаешь, Константинополь? – Я в здравом уме, кирия. Не сомневайтесь в моих умственных способностях. Вести правдивы. Как прикажете действовать? Византия задумалась. В памяти тут же всплыл образ Руси: одежда из грубой ткани, поверх неё тяжёлая кольчуга и животный мех, руки испещрены мелкими шрамами от бесконечной работы и борьбы с кем-то... С кем?.. Не исключено, что с самим собой... Длинные русые волосы местами заплетены в косички на варяжский манер, нижняя часть лица охвачена щетиной. Вроде бы и вправду самый обычный варвар, но всё же что-то никак не давало покоя ромейской императрице. Возможно, эти ледяные глаза... Глаза, бездонные, как ночное небо, и голубые, как самый холодный месяц в году. Глаза, в которых в одну секунду бушует буря из самых разных и противоречивых чувств, а в следующую она не сможет прочитать в них ничего. Бездонное и холодное ничего. Будто бы в его беспокойной дремучей душе существует два берега чувств одной реки жизни, по которой плывёт языческий князь. С одной стороны – самые сильные чувства, что могут быть в человеке. А с другой – самая пагубная пустота. И его корабль всё время мечется от одного берега к другому, то и дело налетая на острые камни и застревая в песках. Из крайности в крайность. И никогда по середине. Но если слишком долго смотреть в эти глаза, то в них может появиться ещё какое-то чувство, которому очень сложно дать определение... Он спросит дерзко, с вызовом: "что смотришь? Нравится?" И когда она ответит "нет", он, словно не почувствовав горького укола в области груди, спокойно скажет: "и не смотри тогда" и отвернётся, чтобы скрыть то, что на мгновение появилось в этих холодных глазах. И на это, право, даже ей иногда больно смотреть. Он варвар, как ни посмотри. Несомненно, варвар. Но это вовсе не означало, что он глуп. Даже наоборот, для варвара его голова работала вполне неплохо. Не стоит забывать, что однажды он всё же смог взять её столицу. А для этого нужен немалый ум. – А знаешь, Константинополь... – Византия улыбнулась так, как обычно улыбается женщина, что обвела стадо овец вокруг пальца. – Отправь к нему нашего проповедника... Руси будет полезно послушать умного человека. Того и гляди, может придумает что толковое. Всё же Господь наш очень милостив даже к неведущим... – Право, жутко отправлять к нему нашего священника. Мало ли что опять может взбрести ему в голову... – Думай об этом, как о спасении душ, Константинополь. В конечном итоге... Я уверена, что Русь – абсолютно потерянная душа... Всё, что поддерживает его – деревянные божки и деньги. Представь, насколько несчастен человек, понимающий, что единственная вера в его жизни ложна? – Может быть он не осознаёт своего несчастья. – Пока он не осознаёт. И потому продолжает тешить себя иллюзиями. Но эта иллюзия однажды закончится, рассеется. И тогда человек осознаёт свою потерянность и пустоту внутри себя, которая оказывается слишком большой, чтобы наполнить её самообманом о несуществующих божествах и деньгами. Душа не может жить бесцельно и не может жить без прекрасного. А иллюзии – они уродливы. Любой обман красив лишь на первый взгляд, пока не затянется достаточно надолго. А чем дольше тянется обман, тем колючее и горьчее правда, которую он скрывает. И когда обман лопается представь, Константинополь, насколько уродлива была иллюзия, насколько мерзкими были намерения людей, которые скрывали правду... Ведь чувство того, что тебя обманывали, – одно из самых неприятных. А ещё хуже понимать, что ты сам себя обманывал всё это время... Константинополь какое-то время молчал. – Но, кирия... Разве обман – это не тот инструмент, которым вы оперируете при переговорах? Разве это не безнравственно? – О, друг мой, не осуждай меня... – легко усмехнувшись вздохнула Византия. – При взаимодействии с другими силами политик не должен быть нравственным... Не должен быть моральным. Политик должен быть эффективным ради блага своих подчинённых. А мораль... Прости, в политике мораль страдает так, как нигде больше. Но, я надеюсь, этот грех мне простителен? – Я не Господь Бог, чтобы судить вас, кирия. – выдохнул Константинополь. – Я сегодня же пошлю к Руси человека от Православной Церкви... – Благодарю, Константинополь. А теперь доложи мне об обстановке с мятежниками... *** Князь должен был решить... Должен был наконец решить и сделать выбор! Один! Единственно! Верный! Выбор!.. Но ничего не подходило под его желания... Магометане предлагали свою веру, – веру победителей. Простая и строгая арабская вера. Но в ней нельзя было пить брагу и есть свинину. Может они то и проживут в своих тёплых краях без браги и свиного мяса. Но здесь, в холодных дремучих лесах... Это чужая вера, рождённая в золотых пустынных песках, другая культура, другие обычаи, другая жизнь. Приходили иудеи, предлагали свою веру. Древнейшая вера в единого Бога, которой принадлежало прошлое. Но не было у них земли своей. Земля их была в Иерусалиме, но Иерусалим давно им не принадлежал, и оттого были они отвердены от Бога и рассеяны по белу свету. И, не имея своей земли, посмели учить князя своей вере, словно желая ему такой такой же судьбы. Смело и заносчиво. Как раз то, что Русь не любил. Были и посланники от Папы, от западной христианской церкви. Это была вера света. Но эта была вера, которую князь не принимал никогда. Да и к тому же, власть князя на собственных землях – абсолютна. Но при вере западной церкви власть Папы превышала власть всех последователей его веры, даже королей. И почему ещё этот Папа выступал посредником между ним и Богом? Слишком много на себя берёт. Князя это раздражало... – Киев, кто ещё должен посетить нас?.. – мрачно и устало спросил Русь, потирая переносицу. – Греческие проповедники скоро будут здесь. – Скорее бы... А то голова так болит после всех этих речей!.. "Прими нашу веру"... "Нет, лучше нашу"... Всё не то, Киев!.. Всё не то... – Русь поморщился от боли, и, недолго помолчав, продолжил тише. – В тот момент, когда Фёдор взял своего сына и умер вместе с ним от моих рук... Это было по-другому... Трудно объяснить, но... Я видел этот свет в его глазах, Киев! Свет в глазах, которого я никогда раньше не видел, словно отражение чего-то иного, другого, потустороннего... Будто бы внутри него было что-то ещё, кроме крови и плоти. То, что я не в силах понять и схватить тоже не могу! Не могу присвоить! Это был свет, которого нет ни в твоих глазах, ни в моих, ни в чьих-либо ещё. Но и в глазах этих болтунов, прославляющих своих богов, что приходят на мои земли по моему приглашению... Я не вижу в их глазах того же света... Как же... Раздражает! Русь в бессильной злобе сжал кулаки. Богатства... Да, эти люди с собой привозили богатства, показывали, чем богата их вера... Но это было пусто теперь. Блеск монет и камней теперь не мог сравниться с блеском в глазах погибшего от его рук человека. А если глаза – это зеркало души, то, должно быть, и душа у него сияла также ярко и лучисто... Однозначно, это не то богатство, о котором мечтал Русь, но то, которое он захотел получить ещё больше и злился от того, что не знал, как это богатство добыть, если оно неосязаемо, но видимо... И потому так манит, манит... Но не даёт себя... Русь надеялся, что найдёт такой же взгляд у других верующих, что найдёт у них хоть какую-то подсказку, хоть маленькую ниточку. Но он ошибся. Сияние в их глазах было, но оно было другим. Не таким, как у убитого Фёдора. Не таким, как у тех, кто верит в распятого на кресте человека... Так пусто... Так странно скучно, паршиво и слабо на душе... Будто от него ускользает что-то большое и очень важное... Ускользает и лишает его сил... – Чувствую себя последним из дураков, Киев!.. – Потерпи ещё немного, княже. Ты же так ждал греческого проповедника. Больше всех остальных. – уговаривал его Киев. – Так иди и узнай когда он будет! Киев спешно скрылся, не желая ещё более гневать князя. Русь остался один на один сам с собой. Хуже мучения не придумаешь... И да поможет ему хоть какой-нибудь бог избавиться от этой тяжёлой бесконечной неопределённости... Когда солнце начало клониться к горизонту, немного растерянный голос Киева наконец известил князя, вырвав его из мучительных раздумий: – П-прибыл греческий посол, князь! О-он готов придти к тебе сейчас! – Что?.. – вздрогнул Русь, медленно поднимая голову. – И впрямь так скоро? – Верно, княже. Велишь звать... – Велю! Сейчас же дай мне его сюда! – выпалил Русь, не дав Киеву даже договорить. Сам не понял почему так кровь вскипела в венах. Возможно, это была надежда наконец найти ниточку, которая приведёт его к... хоть к чему-нибудь... Нужно придти в себя. Нельзя показать послу своего замешательства, своей растерянности. Всё-таки это человек, которого прислала Византия... Эта чертовка хитра и обязательно воспользуется любой его слабостью если не своими руками, то руками этого посла. Дверь скрипнула. Русь резко вскинул голову, чтобы в следующую секунду увидеть в нескольких шагах перед собой мужскую фигуру, одетую в длинные чёрные одежды. На худой старческой груди лежал большой тяжёлый крест с изображением распятого человека, которого так горячо почитают христиане. Лицо мужчины было покрыто паутинкой старческих морщин, а седая борода была настолько длинной, что могла вызвать зависть даже у наёмных варягов. Русь видел уже таких людей во владениях Византии и от чувства хоть и поверхностного, но всё же знакомства стало чуть-чуть спокойнее. Князь одёрнул себя. Нельзя так открыто разглядывать греческого посла. Опасно... – Ну? Чего стоишь, как чужой? Проходи, располагайся. Ты гость мой. – князь, по-хозяйски широко обводя рукой пространство палат, пригласил его. – Рассказывай чем богат. – Я пришёл к тебе, великий конунг, не за тем, чтобы твои палаты попросту занимать, и не за тем, чтобы твоё время зазря тратить. А потому и про богатства рассказывать мне нечего. – сказал старческий голос философа. – Вот как? Занимательно... А зачем же ты тогда пришёл? – выгнул бровь князь, слегка почесав щетинистый подбородок. – Затем, чтобы поведать тебе, великий конунг, правду, которой живут ромеи и даже некоторые люди твои, что приняли ромейскую веру. – Философ говорил именно те слова, что хотел услышать князь. – Если хочешь послушать, скажу тебе с самого начала чего ради Бог сошёл на землю... На груди его в тусклом свете сверкал крест. Это был человек, которого Русь не мог прогнать. Он хотел всё слушать и слушать его, внимать каждому новому откровению этой странной, далёкой, но в то же время близкой ему греческой веры. И впитывать тайны этого неизвестного мира, подобно человеку, что мучался от жажды сотню лет. Человек в чёрных одеждах перед ним рассказывал всё так, будто видел каждое событие своими собственными глазами. И пока шёл рассказ, мутные глаза старика озарились той самой силой, которую искал Русь. Внутренняя сила, что так отличается от силы тех, кто верит в Перуна. "Вот оно!" – мысленно воскликнул Русь, но вслух не смог сказать ничего. Князю почему-то так сильно хотелось верить этой силе, что исходит от старого грека, подобно небесному свету. Из слов старца в голове князя стала вырисовываться общая картина. Слушая философа, Русь вроде бы начал что-то понимать о христианской вере. Но самое главное оставалось недоступным для его ума. – Но твой Бог... Как это возможно? Бог – всемогущий и беспредельный... Как может он может стать настолько слабым, чтобы дать себя казнить мучительной и позорной смертью?.. Разве он может умереть? – Бог может всё. – гулко прозвучали слова из уст философа под тёмными деревянными сводами и каждое из них стало ударом сердца в груди князя. Тишина. Такая густая, что хоть руками раздвигай... Русь долго молчал. – Все речи твои, все слова твои я в сердце своём сложил, но... Мне нужно ещё раз всё обдумать... Можешь быть свободен. – наконец сказал он и махнул он рукой напоследок. Философ отвесил ему поклон, после чего князь остался один на один со своими раздумьями. Но ненадолго. Как только старец покинул палаты, Русь тут же отдал приказ: – Киев! Собирай мою дружину. Пусть езжают на земли дальние да посмотрят кто как своим богам служит! Испытаю всё ещё раз. *** – Кирия, Русь приказал своим воинам посетить богослужения всех вер, от которых приходили к нему проповедники. – как обычно доложил Константинополь. – Если не ошибаюсь, он уже должен был направить свои посольства в Волжскую Булгарию и Священную Римскую империю... Хм, выходит, и к нам он тоже скоро заглянет. Любопытно. – Византия не смотрела на него. Она устремила взгляд куда-то в море. – А то давно уже он к нам не заглядывал лично. Ласковый тёплый морской ветер слегка качал гроздья винограда и его широкие зелёные резные листья, что укрывали владык от солнечного зноя. Константинополь только что доложил ей об обстановке, касающейся разразившегося мятежа. Но она была заинтересована в новостях другого плана. – Упаси нас Господь, кирия! – ужаснулся Константинополь и перекрестился. – Вы же знаете, – каждый раз, когда этот склавин приплывает к нам, то либо мы его бьём, либо он нас! И врагу не пожелаешь такого гостя! Он перебивает всех своих соседей так, словно гнёт ивовые веточки! – Ну так он перебил всех тех, с кем он враждовал. А с нами он в последнее время вроде не ругался. Можешь выдохнуть пока. – пожала плечами императрица, повернувшись к нему. – Вы так оптимистичны... – удручённо вздохнул Константинополь. – Кошмар... – А ты что, неужели боишься его? – с напускной драматичностью ахнула она, приложив ладонь к лицу. – Ни в коем случае. Стыдно бояться варваров, у которых нет ни культуры, ни знаний! – оскорбился Константинополь. – Но это не отменяет того факта, что он мне неприятен. Он слишком буйный. – Ну так и хорошо, что сил у него много. Нужно только эту силу... – Византия задумаламь, подыскивая подходящее слово. – Наверное, приручить?.. Да, приручить. И, прошу заметить, частично он уже "приручен". – Простите, но... В каком это смысле, кирия? – Мы с ним ведь подписали союзнический договор, помнишь? – А, вы об этом. О военном союзничестве. Помню, кирия. – А помнишь, как было непросто уговорить его? – И это тоже помню. – вздохнул Константинополь. – Но, честно, его своевольное поведение, касающееся любых документов, меня выводит из себя. Он безответственно относится ко всем договорам. – Но всё же договор был подписан. Его сила помогает нам временами. Я думаю, что нынешнее его положение можно назвать "частично прирученным". – Византия хитро прищурилась. – Тем более, если возвращаться к твоему докладу, то можно сказать, что скоро мы окончательно приручим его. – Хм... Вы и впрямь слишком оптимистичны. – Константинополь с недовольным видом сложил руки на груди. – С чего вы так уверены? А вдруг ему больше понравится вера иудеев или магометан? – Друг мой, ты меня расстраиваешь. Мне казалось, ты более проницателен. Раз ты сомневаешься в выборе Руси, то неужели считаешь наши порядки недостаточно хорошими? – рассмеялась она. – Ты направил к нему верного человека, который умеет произносить правильные речи, Константинополь. Учти это. И ты ещё не учёл того, что Русь всё время коммуницирует с христианами, потому что множество наших последователей живёт на его территории. Следовательно, Русь волей-неволей, но знает о восточном христианстве больше, чем о других верах, и наша вера ему намного привычнее. На самом деле я уверена, что он уже давно сделал выбор, но пока не может в этом себе признаться. – Мне кажется, вы его напрасно перехваливаете. – скептично фыркнул тот. – Как по мне, так он феноменально недогадливый. – Однако весьма изобретательный. Редкое качество для варвара. Уже забыл, как он корабли на колёса поставил? – усмехнуась Византия. – Ах, прошу вас! Не давите на больное! Стыдно вспоминать!.. – взмолился мужчина, подняв руку, чтобы прикрыть глаза. Императрица от души рассмеялась. Ну ни грамма совести у человека! – А вам всё смешно!? – возмутился Константинополь в бессильной злобе. – Разумеется! Не каждый может вывести тебя из себя. А у нашего воинственного соседа это получилось на ура. – Византия перевела дыхание, успокаивая приступ смеха. – Ха... Да уж... Вероятно, нам стоит как следует подготовиться, дабы произвести подобающее впечатление на нашего гостя. Нам всё-таки нужен союзник и вассал, разделяющий наши взгляды... Верно ведь? – Несомненно, кирия. С моря подул холодный ветер. *** На севере, откуда приплывают славянские корабли, в это время уже холодно. Зелёные листья давно опали и потеряли жизнь, становясь землёй. Реки начинает сковывать лёд, – настолько крепкий, что по нему можно ходить, как по земле. Воздух становится холодным, колючим. От него слезятся глаза и грубеет кожа. Когда северные земли охватывает мороз, жизнь становится сложнее. Пока не прошло тепло, нужно было успеть заготовить достаточное количество запасов на зиму. А если ты не успел, то шансы пережить холодное время года резко падают. И ещё нужно постоянно поддерживать тепло в доме, чтобы не замёрзнуть, особенно ночью. В городах это даже несложно, но в деревнях это становится опасным, поскольку в поисках пропитания и тепла из леса выходят хищники. Север... На севере жизнь совсем другая. Много деревьев и болот, да ещё и погода, которая кидает то в жар, то в холод. Никогда не угадаешь следующий шаг природы. А ведь в этих непроходимых лесах и болотах водятся не только хищные животные и морозный воздух, но ещё и враг с острым мечом в ножнах или с маленьким, но смертоносным топориком. Поэтому приходится всё время... БЕЖАТЬ. БЕЖАТЬ. БЕЖАТЬ. ПОКА БЕЖИШЬ – НЕ ЗАМЁРЗНЕШЬ! НЕ СТАНЕШЬ ЧЬЕЙ-ТО ПИЩЕЙ! ТЕБЯ НЕ НАСТИГНЕТ НИ КЛИНОК, НИ СТРЕЛА, НИ КОПЬЁ! ТОТ, КТО ОСТАНОВИЛСЯ, УПАЛ – УМЕР! Ха... Север... Только кажется спокойным. Под толщей снега и льда кипит непрекращающаяся борьба за жизнь. Жизнь – это то, что может быть отнято в любой момент. Все так любят жизнь, ибо это поистине неповторимое явление для каждого. Жизнь – это то, что бывает только один раз. Для каждого живого существа. Поэтому все стараются её беречь. А особенно – те, у кого эту жизнь постоянно пытаются отобрать. Но здесь, на юге, даже зимой погода тёплая и приятная. Иногда льют дожди, но это нестрашно, даже приятно. Солёные воды морей омывают берега греческих земель, словно баюкают и берегут покой обитателей суши. Здесь не нужно волноваться о запасах, проживая вечный цикл подготовки к неизбежной нужде в еде. Здесь не трескалась кожа от холода. Здесь не было диких животных, от которых нужно прятаться в избах. Самый настоящий рай на земле, полный своих загадок и тайн. Рай, в котором нет места чужакам на страшных кораблях. Этот рай строили не они. Этот рай для них чужд. Им можно только смотреть на него издалека. И тогда просыпается зависть. ЗАВИСТЬ. ЗАВИСТЬ!.. Русь крепко сжал зубы, пытаясь сдержать внезапный прилив неописуемой злости. Но его глаза выдавали настоящие чувства, бурей бушующих в душе. На берегу его уже ждали. Какая честь, однако. Под густой щетиной губы князя скривились в ядовитой ухмылке. Вон они... Жители рая... Стоят, приветствуя лесного дикаря, который вдруг решил окультуриться... А в центре стоит она, – гордая, красивая, великая... Смеётся ещё над ним небось... Драккары причалили к берегу. Чужаки спрыгивали на скрипучие доски подмостков, а впереди шёл князь, вскинув голову и с непроницаемым выражением лица оглядывая всех, кто вышел встретить его посольство. Тёплый ветер приятно ласкал кожу, но не мог согреть эти ледяные глаза. Пронзительный взгляд впивается в каждого из десятков сопровождающих императрицу. – Здравствуй, Русь. Давно не виделись. – она улыбается, но не смеётся. Голос ромейской императрицы – шелест листьев, журчание ручейка, пение пташки. Звук, от которого в груди князя что-то укололо. – И тебе не хворать... – только и смог выговорить он. Куда делась вся его злость? Где это смертоносное чувство, бушевавшее в нём всего мгновение назад? – Как добрался до нас? – Хватит делать вид, что тебе это интересно... – отрезал Русь. – Ближе к делу. – Колючий, как и всегда. – снисходительно усмехнулась Византия. – Ну-ну. Стабильность – это тоже хорошо. Впрочем, ты просишь ближе к делу, не смею задерживать тебя. Пусть твою дружину... Вернее, твоё посольство, отведут отдохнуть с дороги. А ты иди за мной. Русь чуть сдвинул брови, наблюдая за тем, как его дружина разгружает корабли. Вышедшие встречать их слуги императрицы помогали расставлять на берегу вещи. Мирная картина, можно сказать... А пока он шёл за Византией, как она и велела. – Видишь вон то большое здание? – спросила она ни с того, ни с сего. – У тебя все здания большие. Какое именно мне надо увидеть? – съязвил Русь, скрывая свою растерянность от внезапного вопроса. – Вон то, на возвышении, с куполом и крестом. – спокойно подсказала она. – А-а-а... Ну, вижу. – протянул Русь, приставив руку над глазами, чтоб не щуриться от яркого солнца. – Это собор Святой Софии. Но Константинополю больше нравится название Святая София Константинопольская. – Не удивлён. – буркнул тот. По мере приближения собор превращался из просто большого здания в непомерно огромное здание. Русь и раньше видел эту Святую Софию, но только издалека и потому даже предположить не мог насколько собор величественен вблизи – попытка взглянуть на него снизу вверх вызывала боль в шее. Двери были приглашающе открыты для любого желающего. Во рту вдруг пересохло. Греки умудрились возвести собор, внутри которого спокойно могли бы поместиться 150 киевских дворов! Или 400 капищ славянских богов! Уму непостижимо!.. Это было настолько поражающее зрелище, что князя пробрала невольная дрожь то ли от непрошенного страха, то ли от непрошенного благоговения. – Здесь ты увидишь вживую всё то, что так будоражит твоё воображение. – в уголках улыбки Византии явно пряталась хитрость. – Зайди и сам всё увидишь. Не волнуйся, зазря к тебе никто приставать не будет. Я предупредила, что у нас будет гость с севера. Своим главным оружием против ромейской императрицы Русь всегда считал его способность не доверять сладостным речам греков. Но в последнее время это оружие затупилось, перестало исправно действовать и в конце концов стало подводить князя. Речи греков потихоньку закрадывались в голову Руси и оседали там, скручивались в клубок, который становился всё больше и больше, вытесняя ЕГО мысли. Сначала он заметил, как слегка расслабляется в присутствии Византии. Затем позволил христианскому философу вложить в его сердце идею о принятии именно греческой веры. И прямо сейчас он почти не противится её наставлению зайти внутрь собора. Действительно, возможно, по вине ромеев он сходит с ума... – Незачем меня успокаивать. – бросил наотмашь князь, приближаясь к дверям. Она осталась снаружи. *** Странные чувства окутали всё существо князя с первой секунды. В воздухе ветал сладкий запах ладана, – это было первое, что почувствовал Русь, переступив порог собора. Затем в уши ударило что-то, что было похоже на многоголосное мужское пение. Но только он никогда раньше не слышал такого чистого, возвышенного звука. На земле люди не могли так петь... Может ли хоть один человек на свете иметь подобный голос?.. А это ещё что... "Царьград – потолки из золота, стены из гладкого белого камня." Нет, здесь не было ни одного пустого белого или золотого места. Стена, перед которой он стоит, вся была изрисована изображениями каких-то людей от самого низа до самого потолка, и каждое лицо смотрело словно в самую душу князя. Но от этого почему-то совсем не было жутко, а даже наоборот. А потолки... Невероятно высокие, как второе небо, и такие же изрисованные. И тоже лицами. Как они там оказались – для князя было загадкой. Такое странное чувство, не похожее ни на отчётливо различимый страх, ни на любопытство, ни на что-либо ещё, но от которого ноги не могли ступить и шагу. Русь кое-как унял невольную дрожь во всём теле, перевёл дыхание и пошёл на звук голосов. Сделав несколько шагов дальше он понял, что напрочь потерял способность трезво оценивать вообще что-либо. Это было... Как будто прожить 100 лет и только сейчас впервые вздохнуть и ощутить воздух в лёгких. Как будто 100 лет бродить в кромешной тьме и только сейчас увидеть лучик света. Как будто 100 лет пролежать в сыром болоте и только сейчас ощутить кожей дуновение тёплого ветерка. Это было так, словно впервые почувствовать всем своим существом что значит быть омытым светом. Свет... Так много света... Он падает на каждую поверхность, освещая фрески, иконы и мозаики, заставляя каждый элемент сиять. Каждое лицо, выложенное камнями или нарисованное кистью, казалось живым. В любом другом месте Русь бы заподозрил неладное и тут же достал из ножен меч, но сейчас его руки не дрогнули. Из-за света, который лился через окошки у самого потолка, это место казалось таким безопасным, таким отрешённым от всех мирских бед, что он не посмел даже прикоснуться к своему клинку. А тем временем собор был заполнен горожанами. Шла какая-то служба. Где-то вдалеке, у противоположной стены стоял человек, одетый в золотые одежды, и на греческом языке распевно растягивал слова. Каждый звук, рождённый под сводами храма, словно шёлк обволакивал истерзанный слух князя. Он отшатнулся назад и случайно упёрся спиной в колонну с выложенными мозаикой изображениями святых. Резко вздохнув и обернувшись он встретил взгляд одного из них. Неподвижный лик святого никак не отреагировал. Русь немного помедлил и, захотев дотронуться до искусства, которого раньше не видел, протянул руку. Но тут же отдёрнул. При том, что неуверенность ему не свойственна, в сознание Руси закралось сомнение – не обидится ли на него греческий Бог за то, что прикосновением своей нечистой языческой руки он может осквернить это прекрасное место?.. Но атмосфера словно наоборот подталкивала его сделать этот шаг. Разве может что-то настолько великое и грандиозное пострадать от одного прикосновения иноверца? Он аккуратно приложил руку к гладким кусочкам мозаики. И это действие ощущалось правильным. В голове князя не осталось ни одной дурной мысли... Вид того, как служат греки Богу своему, словно вычищал его разум от всего низменного и подлого. И хотел бы князь вызвать в себе зависть или злость, но не мог. И оттого не знал он точно – на небе он уже или ещё на земле. Ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой. И не имел он подходящих слов, чтобы рассказать об этом. В сознании вспышкой мелькнула мысль, понимание того, отчего ромеи так любят веру свою. И, кажется, ещё не вся картина выстроилась перед ним, но понимал он только, что пребывает здесь, в этом самом месте, Бог с людьми. И ещё... Ещё Русь знал, что не сможет забыть красоты этой, ибо каждый человек если вкусит сладкого, не возьмёт потом горького. Так и он уже не был уверен, что сможем теперь жить, не имея возможности вновь прикоснуться к подобному чуду... Вот оно... Именно такой свет нужен ему и его народу!.. Свет, греющий, но не сжигающий, в котором можно найти и новый дом, и новое будущее. Под этим светом объединятся все разрозненные племена, ибо больше незачем будет враждовать из-за своих богов. Бог будет един. Ни у немцев, ни у арабов не было такой же красоты в их храмах и службах, что могла бы также сильно пробраться в самую душу варвара и разбудить в ней чувства, которых он отродясь не испытывал. Чувства, от которых хотелось... жить, а не выживать. *** За другой колонной, прячась в толпе, за ним наблюдала Византия, пробравшаяся вслед за ним. Всё-таки женское любопытство – явление, способное сразить любые преграды, дабы только достигнуть цели. Ей хорошо был виден князь, но она никак не могла разглядеть выражение его лица, отчего нервно закусывала нижнюю губу. – Кирия, вы что творите? – послышался возмущённый шёпот за спиной. – В вашем положении должно быть стыдно страдать таким безобразным поведением! – А ну цыц!.. – шикнула она, прижав ладонь к губам возникшего как из ниоткуда Константинополя. – Не мешай мне! Константинополь оторопел так от жеста императрицы, что даже не стал сопротивляться. А та вернулась к своему занятию по слежке за своим диковатым гостем. – Я к вам с докладом. По мятежу. – опять начал тот. – Я занята сейчас! Не видишь что ли?! – опять шикнула на него Византия. – Вы подглядываете за варваром! Вы, кирия, совсем себя не уважаете! – нахмурился Константинополь. – Ну и что вы хотите увидеть? – Лицо... Мне нужно увидеть его лицо. Я хочу понять о чём он думает... – женщина, не поворачиваясь к своей столице, продолжала вглядываться. – И зачем же? – Как это – "зачем"? Нам же нужно убедиться в его намерениях... Нам нужно, чтобы он принял нашу веру... Нам нужен Русь, крещённый по всем канонам... Константинополь немного помолчал, изучая взглядом напряженный профиль его кирии. Вряд ли только желание убедиться в намерениях варварского князя заставило её уподобиться уличной воровке и пробраться в собор вслед за Русью. – Вы и впрямь стали смотреть и думать о нём по-другому... Но она никак не отреагировала на его замечание. Вместо ответа, Византия вдруг тихо ахнула и, крепко схватив мужчину за плечо, резким движением притянула его к себе. – Смотри на него! – шёпотом воскликнула она. В этот момент её диковатый гость, приложивший свою грубую ладонь к мозаичной колонне, поднял голову, чтобы ещё раз рассмотреть пространство небывалой красоты и ещё больше погрузиться в незнакомый ему мир. – Смотри!.. – Византия встряхнула мужчину за плечи. – Его глаза!.. Это были глаза другого человека. Глаза варварского князя, великого конунга, языческого жреца были колючими, как самый холодный месяц в году, и глубокими, как самая тёмная беспроглядная ночь. Глаза же этого человека были озарены внутренним светом и теплом. Ледяной голубой цвет превратился в цвет безоблачного неба в солнечный день, или в цвет широкой реки, в синих водах которой отражается вся земля и леса владений северного князя. Прозрачные, словно тончайшее стекло или едва заметная радуга после лёгкого дождя. Глаза человека, впервые почувствовавшего себя живым. – Ох... – выдохнул Константинополь. – Вот, о чём я говорила! Ни один человек не останется равнодушным! Даже в сердце варвара проснётся благоговение! – в голосе императрицы звучал несвойственный ей восторг. – Да, да... Кирия, теперь молю вас, давайте выйдем... Будет плохо, если он заметил нас... И вам всё же стоит выслушать мои слова по поводу мятежа... – Быть по твоему. Извини, я увлеклась... – согласилась женщина. Через пару минут они уже стояли в тени храма, прячась от палящих солнечных лучей. – Так... Что ты хотел сказать мне? – Ничего хорошего, кирия. То, что мы изначально считали лишь небольшой усобицей, превратилось в волну, которую всё труднее сдерживать. – Это я знаю. Ты ведь собирался мне сказать что-то помимо очевидных фактов? – Несомненно... Я хотел сообщить вам, что по самым оптимистичным данным количество человек, вступивших в армию мятежников, сравнялось с общим числом нашей армии... – констатировал тот отсутсвующим голосом, как и полагается озвучивать не самые приятные новости самой императрице. Византия едва заметно сдвинула брови, но всё же на лбу появились морщинки. Лицо её осунулось, мгновенно став сильно старше. – А по самым пессимистичным данным? – То число мятежников уже превышает число нашей армии. Очень сильно. – Что ты думаешь по этому поводу? – Если так и продолжится, то вскоре... Мне придётся обороняться, кирия. Вынужден признаться, что ваши силы не справляются. – Я услышала тебя... Я подумаю. – Очнитесь, кирия! – внезапно горячо воскликнул Константинополь. – У нас гражданская война! А всё, что вы делаете, так это пытаетесь покрестить какого-то варвара! Кирия, молю вас, оставьте его уже и займитесь всерьёз бедой, от которой зависят тысячи жизней! Мне больно смотреть на то, что происходит с вами! Он замолчал, когда в лёгких закончился в воздух, а на красном от волнения лице выступила испарина. Одну долгую секунду было тихо. – Ты осмелился повысить на меня голос? – процедила она сквозь зубы тоном, способным запугать даже небеса. – В-виноват!.. – стих тот, внутренне сжавшись от леденящего страха. – Значит, по-твоему я занимаюсь не тем, чем надо? – Н-нет, Кирия... Каждое ваше решение справедливо... – Значит, ты хочешь сказать, что я стала дурой, которая не обращает внимание на слона в комнате? – Я н-не говорил такого, к-кирия... – Тогда, вероятно, ты имел ввиду, что я уделяю слишком много вниманию безродному варвару? Уж не родилась ли в твоей голове позорная мысль о чём-то ещё, касаемо моего сотрудничества с этим человеком? – Н-не понимаю о чём вы, к-кирия... – И не понимай дальше. Просто следи за тем, как я "приручаю" его. И не смей забывать о том, что всё, что я делаю, – направлено во благо моего народа. – Понял... Больше никаких сомнений, кирия... – А сейчас уйди с глаз моих вон и не появляйся до конца дня. У меня ещё много дел, Константинополь. *** Солнце вновь ударило так, что в уголках глаз собралась влага. Русь быстро стёр слезу, чтобы никто не дай бог не увидел. – И снова здравствуй. – Византия возникла рядом с ним, как из воздуха. – Здравствуй... С-снова. Князь выглядел немного растерянным. Раньше она его таким не видела. И это ощущалось непривычно. – Так... Что ты думаешь теперь? Ты видел все богослужения, какие хотел. Могу ли я услышать твоё мнение? – аккуратно спросила она. – Зачем тебе моё мнение? – выгнул бровь Русь. – А что? Нельзя? – Да нет... Ты обычно не спрашиваешь моё мнение. А сейчас тебе вдруг стало интересно. Ну, конечно, с учётом того, что ты заинтересована в распространении твоей религии, нет ничего удивительного в том, что теперь тебе хочется знать моё мнение. – развёл руками тот. Византия остолбенела. Она, конечно знала, что он не глуп, но чтобы настолько проницателен... – Кхм... Давай пройдёмся. Обсудим. – Отчего же нет? – смиренно вздохнул Русь. Она повела его по тихим узким улочкам, где на стенах домов себя вольготно чувствовал виноград, свешиваясь вниз крупными гроздьями. – Это ещё что за клюква заморская? – спросил князь, запрокинув голову наверх. – Называется виноград. Он сладкий, можешь попробовать. Только косточки не ешь. – подсказала Византия, наблюдая за тем, как Русь тянет руку к сверкающим на солнце ярким фиолетовым плодам. Князь с подозрением попробовал незнакомую угоду. Сладко. И немного кисленько. Тьфу, и косточка попалась... Императрица, наблюдая за ним, хитро и тепло усмехнулась. – Смеёшься всё надо мной? – буркнул тот скорее смущённо, чем обиженно. – Совсем немножко. – призналась она. – Я не со зла. Простишь меня? Русь лишь фыркнул. – В любом случае, ты знаешь, что я хочу тебя спросить? – Ай, знаю! – с досадой махнул рукой он. – Ты всегда такая ласковая, когда тебе это выгодно! Отвечу сразу: я правда восхищён. Никогда в жизни я не видел подобного зрелища. – князь хмыкнул слегка разочарованно. – Жаль только... У меня такой красоты никогда не будет. Я никогда не буду способен создать что-то столь же прекрасное... – А?.. – замялась на мгновение Византия. – Почему ты так категоричен у себе? Тебе просто не хватает знаний и опыта. – Неужели ты не понимаешь? Подумай, гречанка. У меня не то, что не хватает, а совсем нет ни знаний, ни опыта. Может я и глуп в твоих глазах, не знаю тех наук, которые знаешь ты, однако мне хватает ума оценивать свои способности. Я безродный, но не безголовый. "Безродный" – слово, которое всегда вгоняло князя в ярость. Он ненавидел, когда кто-то называл его так. Это была искра, которая зажигала в нём целый пожар. Однако сейчас князь сказал это с таким спокойствием, словно он... Смирился. – Я не думаю, что ты глупый... Признание вырвалось само собой. – Ой, только не надо делать вид, что это не так. Знаю я вашу греческую породу. – покачал головой Русь. Не поверил. – Ну, раз ты всё и так знаешь, то что думаешь, Русь? Я всегда открыта желающим принять христианство. – намекнула Византия. – Не всё так просто. Я всё-таки князь. Я должен огласить принятое мною решение перед народом, договориться со знатью. А потом уже предпринять последние шаги, собрать людей, позвать твоих священников... Императрица чуть заметно напрягалась. До чего же изворотливый гад... Чувствует, когда она хочет обхитрить его. Уже ведь принял решение, уже знает что надо делать, но всё равно продолжает ускальзывать. Ну ничего-ничего, сколько верёвочке не виться, а конец всегда будет. И чем раньше наступит этот конец – тем лучше для неё. – А скажи мне, что ты почувствовал, пока наблюдал за службой? – задала она самый каверзный вопрос. – Не знаю... – задумался Русь, почесав щетинистый подбородок. – Что-то большое, скорее необъятное... Я не знаю этого чувства... Это было такое большое ощущение, что я не могу его описать. Но оно будто бы согревает и делает мою душу тоже необъятной... – Может быть, любовь? – предположила она, лукаво прищурившись. – Л-любовь? – хрипло повторил Русь, сбавив шаг. – Ну да, – любовь. Самая чистая и бескорыстная любовь, оттого она такая необъятная. Например та любовь, которую получает ребенок от своих родителей... Византия вдруг осеклась на полуслове и ощутила, как всё её существо словно окатили ледяной водой из ведра. Она поняла, что только что с её языка слетело кое-что очень неподходящее, наповал разящее в самое сердце такого человека, как Русь. Она резко остановилась и обернулась на своего собеседника, затаив дыхание. – Я... Безродный. Ни роду, ни племени. У меня нет родителей. И родительской любви я не знаю. Я в принципе не знаю, что это такое... – пожал он плечами, тоже остановившись. Князь сказал это просто. Без эмоций, без надрыва. Это просто был факт. – Ах... – случайно слетел с её губ не расстроенный, не то разочарованный вздох. – А как же ты тогда... Явился в этот мир? – Я просто помню... Как однажды открыл глаза. Вокруг был лес. И глубокая река. Я просто вдруг... появился. Сразу мальчишкой того возраста, в котором дети уже умеют бегать достаточно быстро, чтобы убежать от опасности. А как, зачем, для чего я появился, – этого я не знаю. И не думай, что я не пытался понять как так получилось, но просто... У кого? Никто же ведь не видел моего появления. – объяснил Русь. – Боже... И как ты выжил, будучи всего лишь ребёнком?.. – Я несколько дней бродил по лесу, пока не увидел стены. Оказалось, там уже жил Киев. Ну а горожане уж и подобрали меня, сироту. – Киев... О-он сейчас твоя столица? – Верно. Мы знаем о другом человеке ровно столько, сколько тот готов показать. А Русь не был готов показывать себя. Он был тем человеком, к которому в душу залезть было непросто. Душа его была такая же тернистая и непроходимая, как и место, в котором он однажды впервые открыл глаза. – Я... Я думаю, что знаю что из себя представляет эта ваша любовь... Я видел, как люди заводят семьи, воспитывают детей, обучают их своему ремеслу... Но я никогла не получилась и никогда не отдавал любовь. Некому было. – понизив тон добавил Русь, чуть пригладив волосы на голове. – Извини, я раньше как-то не интересовалась твоей жизнью, ни о чём не спрашивала... Русь – не страшный дикий человек с камнем вместо сердца. Но он несчастнее всех, кого когда-либо встречала ромейская императрица. И, возможно, сердце у него намного ранимее, чем у неё. В эту самую минуту они наиболее искренни и открыты друг с другом, чем когда-либо. Где-то рядом резво журчит вода. Зреет виноград. Играют дети, лопоча на своём греческом языке и щебечут птицы. И среди этих звуков и видов затесалось ощущение тающего снега. Кто оттаял? Он? Она? А может быть оба? – Не извиняйся. Кому может быть интересна жизнь варвара? Ничего интересного тебе предложить я же не могу. – Как же так? Письменность то у тебя есть? – Единой нет, у всех разная. У Киева одна, у Новгорода вторая, у Смоленска третья. Есть "черты и резы", но это это не совсем письменность... Это только знаки... – А-архитектура? – Только деревянные строения: терема, избы, крепости. Из камня строить не умею. – Законы? Правила какие-нибудь? – Ну... Условные... – Ох... Образование?.. – Это ещё что? Безнадёжно... Византия, насилу успокаивая внезапно взбурлившее негодование, выдохнула. – Я не буду судить тебя за то, что ты не имеешь ничего из этого. Не известно мне почему именно ты не смог научиться ничему из того, что делает человека... Человеком. – Что ж, и на том спасибо. – с едва уловимой в голосе горечью усмехнулся Русь. – Но... Если ты примешь верное решение, то я смогу дать тебе всё то, что тебе нужно. Я дам тебе все знания, какие имею сама. Только представь себе: больше не нужно гнаться за мнимыми божествами, когда Бог один. Не нужно больше искать богатства, – они сами придут к тебе. Не нужно придумывать ничего своего и ломать голову, ибо я дам тебе всё готовое. Тебе нужно только сделать правильный выбор, великий конунг... Несомненно, Византия говорит всё то, что он хотел услышать. Но в этих сладких словах почему-то опять зазвучала фальш, несмотря на вроде бы добрые намерения. – Я же сказал... Я не могу действовать самовольно. Это должно быть общее решение всего моего народа... – нахмурился Русь. Глаза Византии на мгновение опасно сверкнули. – Делай как знаешь. – демонстративно махнула она рукой, отворачиваясь от князя и продолжив идти вперёд по улице. Сделав несколько шагов она оглянулась назад, проверяя, идёт ли за нею Русь. Но его там уже не было. *** Всё пошло не по плану. Она допустила ошибку, посчитав, что Русь клюнет на её уговоры. Но сколько бы она не уговаривала, этот склавин не хотел принимать христианство прямо здесь, на земле Константинополя. А ведь это было бы почётно для любого последователя восточной церкви! Он уплыл, так и не приняв её веры. Проклятый склавин! Безродный варвар! Если бы ты принял христианство прямо сейчас, то ты был бы обязан как можно скорее оказать помощь своим братьям по вере! Ты был бы обязан помочь Византии в подавлении восстания! Императрица в сердцах махнула рукой и со стола слетели все свитки. В глазах заплясали цифры и названия городов, по которым уже прошлась волна мятежа. Если бы она попросила князя о помощи раньше, он бы потребовал баснословных денег или умопомрачительных льгот для себя, ведь дело шло о спасении её жизни. А если она попросит сейчас, то он потребует в качестве оплаты столько привелегий, сколько у неё самой может и не хватить. Если бы Русь только принял её предложение... Она смогла бы в полной мере воспользоваться им, как огромной боевой мощью, чтобы он для неё уничтожил пожар восстания. Сейчас ей уже не хватит собственных сил, чтобы подавить мятежников... Ей жизненно необходима помощь северного соседа. С дружиной князя было бы намного проще... Уж где-где, а в военном деле он точно не промах. Но теперь он уплыл, пообещав вернуться. Вот только когда он вернётся? Когда наконец решится повесить на свою шею маленький крестик? Византия двумя пальцами потёрла переносицу. Плохо дело... – Кирия... Ваш план, я так понимаю, не удался?.. – Поздравляю, Константинополь. Со зрением у тебя всё в порядке. – язвительно ответила она. Если бы не этот мятеж, она бы не торопилась... Если бы два человеческих имени, – Варда Фока и Варда Склир, – не беспокоили её последние 10 лет... Она бы продолжила играть партию, заманивая варвара. Но время серьёзно поджимало. Сил не хватало. И Русь сейчас находится в большем выигрыше, чем ромейская императрица. – Что прикажете делать? Наша армия выдыхается с каждым днём, запасы иссякают... Неизвестно сколько мы ещё сможем продержаться. – Нам остаётся молиться разве что. – Византия упёрлась руками в стол, склонив голову. – Принеси пергамент и чернила. – Велите писать склавинскому князю? – Нет. Я сама ему напишу. *** – Ишь какая... Я то думаю, с чего это ты вдруг такая любезная со мной была... Оказывается, вон оно что. А я ведь почти поверил, что тебе от меня и впрямь ничего не нужно. Почти поверил, что ты хочешь дать мне все блага от чистого сердца... – вслух рассуждал Русь, читая срочное донесение от Византии. – Что тебя так забавляет, княже? – поинтересовался Киев. – Хм... Ситуация складывается как нельзя забавнее, Киев. – Русь с презрением отшвырнул от себя грамоту и та расстелилась на полу у его ног. – Пока я был, скажем так, у них в гостях, поведение гречанки показалось мне немного странным. То и дело спрашивала про мою жизнь, про моё мнение. А такое чрезмерное любопытство к моим личным делам ей несвойственно. И, самое главное, торопила меня принять "правильное решение". Мне это показалось подозрительным. И не зря. – Известно, княже, Византия – та ещё плутовка. – согласился Киев. – Сначала надо подумать 7 раз, прежде чем соглашаться на её предложения. – И вот, сейчас я получаю от неё грамоту с просьбой о срочной помощи. Видите ли, у неё гражданская война внезапно образовалась. Видите ли, сама она не справляется силами армии. Видите ли, дружина ей моя нужна стала. – разводил руками Русь в притворном удивлении. – Какая честь, однако, услужить греческой императрице! Если бы я поддался её уговорам, то тотчас был бы обязан прислать ей свою дружину, а то самолично кинуться в бойню по одной её просьбе! Я для неё – не больше, чем цепная собака, которую можно спустить на обидчиков. – Вполне ожидаемо от греков... – бесстрастно вздохнул Киев, поддакивая. – Я бы не стал помогать им. – Да я бы тоже, однако... – князь недобро хищно ухмыльнулся, прижав мыском сапога край свитка. – Я не закончил одно начатое дело. – Да, с другой стороны мы уже несколько раз обсуждали со знатью принятие греческой религии. – Киев, не говори под руку. – погрозил кулаком Русь. – Дело даже не в этом. Я получу новую веру. Но не как нищий получает милостыню из богатых рук. Я нищий или воин? Я СПРАШИВАЮ: Я НИЩИЙ ИЛИ ВОИН!? – Воин, княже. Ты воин. – ответил Киев, не обратив внимания на громогласный возглас Руси. – Вот именно, – воин! Я сам возьму что хочу. Русь ещё раз пронзил ледяным взглядом слова на пергаменте, мысленно обращаясь к той, чья рука выводила чернилами витиеватые буквы. – Хорошо, дам я тебе моё войско. Мои молодцы в два счёта порядок наведут. Но и ты в долгу не останешься, гречанка. Вздумала держать меня за домашнего пса... Такого я тебе не прощу... Не отвертишься. Киев, готовь чернила и пергамент. – Уже готово, княже. Я весь во внимании. – Напиши, что я согласен помочь и отправить дружину. Но взамен... *** – Кирия, войска Руси отбили мятежников уже с нескольких стратегически важных точек. – как обычно доложил Константинополь. – Превосходно! – восторженно ахнула Византия, сплеснув руками. – Такими темпами скоро мы все вздохнём спокойно. Разве ты не счастлив, друг мой? Раздели со мной мою радость! Почему у тебя такое потерянное выражение лица? И что это у тебя в руках? Константинополь нервно сжал в руке свиток, который привезли с собой посланники князя. – Это... Требование от Руси... То, что он готов принять в качестве оплаты за помощь вам... – проговорил он внезапно упавшим голосом, борясь с комом в горле. – Хм, требование... Всего одно? И что же он пишет? – Я не могу прочитать это вслух... Молю вас, кирия, прочтите это послание сами... Византия, слегка сдвинув брови, забрала у него пергамент и, сняв печать, развернула послание. – Так-так, посмотрим... Константинополь весь сжалсяс гадая над реакцией императрицы. Но в следующую секунду она неожиданно рассмеялась. – Ха? Жениться захотел? Возжелал самую недоступную женщину в мире? Ну и ну! Правда что ли? Это не шутка? – К-кирия, какие шутки?.. – обомлел Константинополь и застыл, будто прирос ногами к полу. – Это и есть его т-требование... Византия рассмеялась ещё сильнее, ради приличия прикрыв рот ладонью. – Да где это видано, чтобы императрица водила родство с варварским князем? Многого он захотел, ничего не скажешь. Византия – непростая женщина. Она – императрица, владыка своей земли. Её влияние охватывает огромные территории. И весь мир внимает каждому её слову, ловит каждый её жест, будто бы это она собственноручно каждое утро поднимает солнце и каждый вечер зажигает звёзды. Никто не может быть сильнее неё и оттого она – самая великая и самая запретная невеста на свете. Нет ни одного мужчины, который был бы способен встать на равне с ней. А позволить себе что-то менее значимое, чем её собственное величие, Византия отказывалась, считая подобное за оскорбление. И вот какой-то дикарь из северных чащоб вдруг заявил, что желает жениться на ней? Смехотворно! Невозможно! Такое случится разве что во сне! – Позабавил ты меня, Константинополь. – Вы ведь не собираетесь выполнять его условия?.. – с надеждой спросил тот. – Конечно де нет! Уж столько женихов приходило ко мне свататься и ни один не получил согласия. А этот на что надеется? Луна на небе ему более доступна, чем я в качестве его жены! – фыркнула она. – Напиши ему в ответе, что я приеду. – Но вы ведь не приедете. – Не приеду. – Но ведь это обман. – Помнишь, что я говорила тебе? Политик не должен быть моральным. Политик должен быть эффективным. Побесится он месяц-другой, да и угомонится. *** – Она написала, что приедет, княже. – Приедет? Хорошо... – Но ведь обманет вас... – Обманет – ещё лучше! С Русью творилось что-то странное. Вот уже несколько дней он расхаживал в приподнятом настроении и даже напевал себе под нос. – Подождём немного. Месяц-другой. Может, третий месяц дам им на раздумья. – легко рассуждал он, барабаня пальцами по деревянному подоконнику. – Ты ещё ждёшь их? – скептично хмыкнул Киев, прислонившись спиной к стене. – Гиблое дело. Не приедут же. Ты многого захотел на этот раз. – Я знаю. И я всё равно добьюсь своего. – уверенно сказал Русь. – Даже если обманет, – всё равно добьюсь. Я сделаю так, чтобы она смотрела на меня, как на равного, а не как на собаку, которую нужно приручить и посадить на цепь. *** – Равным он мне никогда не будет. Он сам мне рассказывал, что не знает ни единой письменности, ни каменного строительства, ни закона, ни образования. Где я, а где он? Единственное, в чём мы можем быть равны, так это в военном деле, но и здесь мои тактики лучше, чем его. Он должен быть счастлив уже от того, что я ему что-то пообещала. Найдём другой способ обратить его в христианство, чтобы впредь иметь возможность пользоваться его силами. *** – Гречанка решила поиграть со мной... При личной встрече ласковая, как крылья бабочки, а в переписке бесчестная, как последняя змея!.. Ничего, поиграем теперь по моим правилам. Я знаю, – она обманет, будет думать, что обвела меня вокруг пальца. Но и я чувствую, когда меня пытаются обхитрить, а потому сложа руки сидеть не буду. Давно мы с моими молодцами не ходили грабить... *** – Но ведь это обман, кирия! – воскликнул Константинополь. – Я ни за что не отдам вас ему, но я боюсь за вас! Вы же сами видите на что способны его воины. А сам он ещё более свирепый! – Ну и что, что свирепый? Да, он смекалистый и находчивый, это я признаю в нём. Но у меня пока хватает гордости не падать до его уровня и отдавать ему свою руку и сердце. Я сильнее него. Я умнее него. Я авторитетнее него. *** – То, что она меня недооценивает – будет мне только на руку. Представь, сколько всего мы получим, если с одним из подчинённых Византии вдруг что-нибудь случится? *** – И будь уверен, Константинополь, нам нечего бояться. *** – Будь уверен, Киев, больше я сдерживаться не буду. *** Прошёл год. Греки не торопились к северному князю. А у князя терпение не бесконечное. Он и так был слишком милостив, целый год не влезая в дела Византии. Но наконец его терпению пришёл конец. Византия обманула его и теперь он в праве показать ей какими могут быть последствия её лжи. – Как хорошо, когда у тебя развязаны руки... – восторгался он, алчно сверкая глазами и глядя на то, как драккары чуть ли не ломятся от бравых вояк, готовых отправится на лихие сражения. Его цель – Корсунь. Он же Херсонес. "Северные ворота" для Византии, живущий в Крыму. Корсунь – это незаменимая фигура для ромейской императрицы и Русь это прекрасно знал. И если с этим богатым и гордым человеком вдруг что-нибудь случится, то Византия не сможет это игнорировать. Конечно, у "Северных ворот" и стены должны быть соответвующими – то есть непреступными. Это Русь увидел сразу, как только драккары приблизились к берегу. Херсонес даром времени не терял и в мгновение ока встал в положение боевой готовности. Как пробить стены крепости толщиной в 10 метров и высотой 15 метров? Да никак. Возможно, получится перебраться через них? Первым приказом Руси было сделать насыпь, чтобы взобраться по ней через стены. Не получилось. Корсуняне в ответ разобрали часть стены под насыпью и растаскали землю и песок. Выходит, силой Херсонс не взять. Хм... Что же, вполне ожидаемо от подчинённого Византии. Вторым приказом Руси было перекрыть источники воды, ведущие в крепость. Какими бы выносливыми и находчивыми не были бы греки, но и они без воды долго не протянут. Рано или поздно Корсунь ослабнет и ему больше ничего не останется, кроме как покорно сдаться. Получилось. Дальше всё было, как в тумане предсмертного бреда. Его меч, идеально лежавший в руке, одним махом разрубал замки на дверях складов с богатой добычей. В воздухе ветал тяжёлый и пьянящий запах крови и гари. Так будоражит лихую бушующую душу! Золота так много, что всё не унести, – кубки и монеты падали из рук чужеземцев и смешивались с пылью под ногами. Не жалко, когда богатство так много! На каждой улице, в каждом дворе погром, хаос, небольшой личный кусочек конца света для каждой семьи. Несчастные люди, женщины и дети, жмутся по углам, тихо молясь, чтобы варвары не забрали их жизни, пока их дома за считанные минуты пустеют. Это сделал он, князь из дремучих северных лесов. Это он захватил гордый непреступный Херсонес! Это он поставил на колени самодовольных греков! Гордость за собственную силу распирала грудь. – Господь покарает тебя, князь!.. – стоя на коленях хрипел ослабевший Херсонес. Из раны на его лбу текла кровь, застилая глаза, горло кололо от жажды. – А-а... Всё никак не угомонишься, Корсунь? – зловеще протягивая слова усмехнулся Русь, подходя к поверженному и пиная сапогом один из золотых кубков на брусчатке. – Моё имя Херсонес, да будет тебе известно! Это имя мне было дано, когда тебя ещё даже в мечтах не производили!.. – О, мне известно. Но не интересно. – Русь опасно навис над пленником и прорычал. – На твоём бы месте я бы не перечил тому, кто скрутил тебе руки и оставил без воды. Мой меч всё ещё в моих руках. А твой язык слишком длинный. От грозного рыка Руси Херсонес невольно содрогнулся и закашлялся, глотая пыль. – За что?.. За что ты так жесток?.. Что я сделал тебе?.. – Ты? Ты мне ничего не сделал. Но ты расплачиваешься за то, что твоя императрица не выполняет своих обещаний и бесконечно мне врёт. Так что поблагодари её за то, что с тобой происходит! – улыбнулся Русь, но улыбка его была больше похожа на оскал. На шее вздулась вена от напряжения и злорадного ликования. – Кха!.. Н-не смей порочить честь Византии, варвар! Кха-кха!.. – крики Херсрнеса превратились в неразбираемый хрип. – Ах, похоже, Корсунь, тебе нужно это? – Русь снял с пояса флягу с водой и вытянул перед собой, как приманку. – Тебе нужна чистая, свежая родниковая вода, так ведь? И, если ты хорошо попросишь меня, то я тебе дам её. Может быть. – в открытую издевался он. – Или ты можешь рассказать какого это для грека – быть поверженным клинком дикого варвара, которого вы все ненавидите до скрипа зубов? Выбирай. Херсонес не мог даже как следует рассмотреть лицо своего мучителя из-за льющейся в глаза крови. Но его сухой рот всё ещё мог шевелиться. – Если... Если Господь решит забрать у меня жизнь сейчас, то так тому и быть... И твоя вода меня не спасёт... – смиренно пробормотал пленник, уронив голову на грудь. Лицо Руси скривилось от слов Корсуни. Тело грека значительно ослабло, но его дух держался крепко. И даже такой физически сильный человек, как склавинский князь, не имел достаточной силы, чтобы сломить этот внутренний стержень. Злость опять потекла по венам. Русь схватил свою флягу и с размаху впечатал её в пыль на брусчатке перед поникшим пленником. – Раз уже собрался помирать, то испей напоследок. Передам твоей императрице твои последние слова. Я сегодня добрый. – гаркнул Русь, разворачиваясь. На возвыше стоял храм. Такой же красивый, как и все греческие христианские храмы. Он уже был разграблен. Но с этого места открывался великолепный вид на земли поверженного Херсонеса. "Северные ворота" Византии повержены его собственной рукой. Корсунь растерял всё, что у него было. И если Византия не хочет, чтобы Русь пошёл дальше на юг, то она выполнит его условия, – даст ему новую веру и станет его женой. Величайшая победа за всю жизнь князя. Теперь то его признают все! Все! ВСЕ! Осталось дождаться прибытия его невесты. Теперь, когда он добился немыслимых высот и широчайшей славы, когда вот-вот заполучить желаемое, что может пойти не так? Ах... Почему... Почему вдруг солнце стало светить так ярко?.. Больно смотреть... Больно открыть глаза... Так больно... Земля в один момент ушла из-под ног, когда мир в глазах покачнулся. Солнце, небо, море, руины домов разрывались так, что стали неразличимы. Русь попятился назад и упёрся спиной в стену храма. В отчаянии цепляясь за каменные выступы он пытался встать на ноги ровно, но тело также резко перестало его слушаться. Что... Что происходит!? Вся его сила утекает, исчезает, испаряется!.. Агх! Проклятое место... Что происходит... Страх мешает думать! Страх мешает... Но... Но почему солнце вдруг померкло?.. Внезапно мир в его глазах исчез. *** Дрожащие руки женщины были сложены в молитвенном жесте. Бедный Херсонес... Она молилась о сохранении его жизни всё утро. Он не виноват, что первым встал на пути у разъярённого князя, но едва не отдал Богу душу. То, что Херсонес обосновался далеко, за морем, – не означает, что для императрицы он ничего не значил. Он – такой же её драгоценный бриллиант, как Константинополь. Каждый, кто находился под её опекой, был ей дорог безмерно. – Аминь... – наконец завершила она молитву. Тишина длилась недолго. – Кирия... Корабль готов... Экипаж ждёт только вас... – стараясь не нарушать тишину осторожным шёпотом оповестил Константинополь. – Да. Спасибо, друг мой... За всё тебе спасибо... – дрогнувшим голосом поблагодарила его Византия. – Не говорите так, словно покидаете нас навсегда. – в его голосе проскочило что-то, что было опасно близко к отчаянию. – Может обо всём ещё можно договориться? Может вы его образумите?.. Вы не должны становиться женой варвара!.. – Всё может быть... – бесстрастно отозвалась Византия. – Но в первую очередь это я должна была заботиться о моём народе... Я позволила Херсонесу страдать от рук Руси. Я сама виновата, что подвергла его опасности, проигнорировав требования... Мне нужно предпринять что-то, чтобы усмирить князя. Даже если это означает стать его женой... Это моя карма за всю ту ложь, что была сказана мной... – Кирия... Пожалуйста, знайте, что вне зависимости от вашего статуса мы, ваши люди, всегда будем любить вас... Вы навсегда наша единственная и неповторимая императрица, моя кирия... – пылко проговорил Константинополь, в порыве чувств схватив её за руки. – Благодарю тебя, друг мой... – она приподняла уголки губ в некотором подобии грустной улыбки. – Не переживай, Господь не оставит нас, ни тебя, ни меня... – Византия тяжело вздохнула. – Мне пора отправляться. Константинополь сопроводил императрицу из храма до причала. Никто не сказал больше ни слова. В словах не было смысла, они ничем уже не могли помочь. Отпускать светило империи в неизвестность, в лапы свирепого варвара, – неимоверно страшно и больно. Константинополь думал, что у него вот-вот выпрыгнет сердце из груди, пока он наблюдал, как его кирия всходит на корабль, где уже её ждали священники. Одна только мысль о том, что может случиться с ней вдали от верных ей людей бросала его то в жар, то в холод. Да и сможет ли этот безродный варвар по-настоящему оценить значимость жертвы, которую преподносит ему императрица? – Я буду ждать вашего возвращения, моя Кирия... С моря дул холодный ветер. *** Он мог слышать, как снаружи доносились голоса и звуки шагов славянских воинов. Он мог чувствовать кожей жар солнечных лучей, проникающих в маленькое окошко. Он мог на ощупь понять в какой части дома он находится. Но вокруг не было ничего. Так темно. Как бы широко Русь не распахивал глаза, тьма не уходила. И силы не возвращались. Он слеп. Он слаб. Так темно. Русь ненавидел ложь в любом её проявлении. Уж лучше горькая правда. Любая сказанная ему ложь воспринималась им как оскорбление. "Ты за кого меня принимаешь, думая, что я поверю в твой бред!? Князю в глаза врать вздумал!?" Но особенно его злила ложь из уст Византии. Было в ней что-то, что заставляло его хотеть верить ей. Русь смотрел на неё, – красивую, статную, гордую, и никогда не мог наглядеться. Но вид того, как эта восхитительная женщина пыталась ему врать, принимая лишь за какое-то дикое животное, вымораживал его и вгонял в такую ярость, будто бы он и вправду был диким зверем. Она, такая умная, хитрая и расчётливая, никогда не примет его за нечто большее, никогда не признает его. Но всё оказалось ещё хуже. Русь ненавидел ложь во всех её проявлениях. Самым худшим проявлением лжи оказалась ложь самому себе. Он понял это не так давно, – всего около двух лет назад, когда впервые столкнулся с силой, кратно превосходящей силу веры в его деревянных богов. От осознания того, как долго он бродил во тьме собственного невежества, он вдруг сделался растерянным как ребёнок, у которого забрали игрушку. Кажется, ещё никогда он так не ненавидел сам себя. Если он всю свою жизнь обманывал себя, то тогда и любой может обмануть его. Он и правда настолько жалок. Чтож, тогда понятно, почему никто не признаёт его. Все боятся его дикой разрушающей силы, но никто не признаёт его, как равного. Дикое животное не может быть равным человеку. Его решение докопаться до правды и наконец найти признание у соседей в итоге привело его к полной потере всего. Что же выходит, ложь победила? Ложь, ослепившая и лишившая его сил, оказалась сильнее правды, которую он всегда жаждал и за которую всю жизнь сражался. А что если вся его правда ложна? Весь пантеон его божков оказался самообманом и деньги тоже не проносили покоя в его душу. Какая ещё его правда окажется ложной? Может быть правда в том, что он никогда и не сможет стать полноценным человеком в глазах цивизованного общества и навечно останется диким варваром. Так темно. Страх отступил. Отчаяние тоже прошло. Вместо них пришло смирение. Серое и пустое смирение. Быть может, оно посетило его впервые в жизни. А смысл бороться теперь, когда он стал таким? Что может сделать для своего народа князь, не способный поднять меч и увидеть мир перед собой? Это больше не князь, а калека, которому полагается поскорее умереть по причине собственной беспомощности и бесполезности. Так темно. Он ничего не успел сделать. Он не успел объединить разрозненные племена под крышей единой веры. Он не успел получить всеобщее признание. И он так и не успел в полной мере узнать то чувство, из-за которого люди сходятся друг с другом, рожают детей и в конце-концов готовы умереть в случае опасности. Любовь. Русь сполз на пол, подтянув к своей груди колени. Он всю жизнь стремился быть самым сильным. Но в итоге стал самым слабым. Так темно. Почему всё пошло наперекосяк с самого начала... Ребёнок-сирота, вышедший из лесов, у которого изначального не было ничего своего. Он хватался за всё, что могло принести ему пользу: варяжское оружие, булгарские украшения, финские предметы быта и, конечно же, богатая греческая культура. А что было бы, если бы тогда, в тот самый день, он не открыл глаза? Если бы он вообще не появился? Что было бы тогда? Было бы миру лучше, если бы его никогда и не было? Однозначно, всё было бы лучше... Зачем он такой вообще нужен был миру? Жалкое существо, не способное создавать своё, но способное разрушать чужое, не способное ни отдавать, ни принимать любовь. Жалкое существо, оставшееся ни с чем. Так темно. А если бы он появился не там? Не в дремучих непроходимых лесах? Если бы он открыл глаза где-нибудь на юге, на берегах Чёрного моря, под крылом ромейской императрицы? Вырос бы он тогда таким же диким, злым и завистливым до чужого счастья? Или может быть из него получился бы хороший человек? Возможно, он бы не боролся за свою жизнь каждую зиму, а вместо этого учил бы греческие науки и с детства бы носил на шее маленький крестик. Возможно, он бы даже с первых дней своей жизни узнал что такое любовь, – что представляет из себя это большое чувство, превращающее гениев в дураков и дураков в гениев. Так темно. Впрочем, какой сейчас смысл рассуждать, когда всё кончено... Он воин. Был воином, во всяком случае. А ни судьба, ни окружающие люди не будут проявлять жалость к павшему воину, принёсшему всем вокруг одни разрушения. Наверное, стоит отказаться от еды и воды, чтобы и без того ослабшее тело поскорее истощилось. Если его не станет сейчас, то не придётся потом терпеть боль ещё больших лишений и, хоть и не видеть собственными глазами, но слышать и чувствовать, как от него один за другим отворачиваются люди, которым он князь. Был князем. Так темно. Сердце в груди то почти замирало, то вновь начинало сильно биться. В одну секунду в его крови течёт пустое бесконечное безразличие, а в следующую – тяжёлая обида, зависть и горечь от того, что ему пришлось влачить своё никому не нужное существование целых 100 лет. За целый век не нашлось ни одной живой души, способной стать ему другом. Вокруг были только потенциальные враги, готовые в любой момент растащить его по кусочкам. Жизнь, проведённая в постоянной бойне, жизнью не является. Раз так, то он почти и не жил. И если никто после его смерти не уронит на сырую землю ни одной слезы, то он потратил время своей жизни зря. Русь уже не переживал о жизни после его кончины. Киев, Смоленск, Новгород и другие его приближённые достаточно самостоятельны сами по себе. Они не стали ему близкими. Им не обязательно нужна чья-то правящая рука, чтобы принимать решения. Они смогут выжить сами. Будто бы и не было никакого князя. Будто бы и не было никакого Руси. И он бы хотел разозлиться на потенциальных предателей, но опять-таки не смог. Он стал настолько слабым, неспособным даже озлобиться. Позор. Русь обхватил голову руками, запутываясь пальцами в нечёсаных русых волосах. Незрячие глаза так жгло от переизбытка чувств, что ему самому казалось, что вот-вот по щекам побегут горячие слёзы. Но нельзя. Плакать для мужчины – позор. – Умри. Просто поскорее умри... – шептал он сам себе. Так темно. Тут за стенами дома послышались необычайно лёгкие шаги, явно не принадлежащие ни одному из его вояк. Пауза. Дверь в дом тихо скрипнула, кто-то лёгкий и нежный, летний ветерок, появился на пороге. Русь рефлекторно вскинул голову, хотя прекрасно понимал, что ничего не увидит. – Русь, ты здесь?.. Я приехала. *** Когда греческий корабль причалил к берегу, Византия ожидала сразу увидеть встречающего её князя в горделивой позе победителя. Но на берегу его не оказалось. Зато её встретил Херсонес. Изрядно потрёпанный, но стоящий на своих ногах. – О Боже... Херсонес?.. Херсонес! – воскликнула она. – Моя кирия! – ахнул тот, кинувшись ей в ноги. – Вы наконец-то приехали... – Херсонес, ты жив! Какое счастье! Вставай, я хочу посмотреть на тебя. – Да, я всё ещё жив. – подтвердил тот, медленно поднимаясь на немного дрожащие ноги. – Наверное, я ещё нужен вам живым, поэтому Господь не стал забирать мою душу, несмотря на то, как Русь издевался надо мной. – Прости, я не должна была допускать возможности его нападения на тебя. – Вам не нужно извиняться передо мной, моя кирия. Я счастлив уже от того, что вы удостоили меня чести и посетили мою землю... – Херсонес, где сейчас Русь? Мне нужно видеть его. Сейчас же. Я собираюсь убедить его остановить нападения и грабежи любыми способами. Проведи меня к нему, прошу тебя. – А... Р-разумеется, кирия. – поклонился Херсонес. – Прошу вас, идите за мной. Я знаю в каком доме он остановился. Только прошу вас, будьте осторожны... Он очень опасен... – И без того знаю. Византия прошла с ним за стены. – Он остановился в доме? Я думала, он возьмём самое большое здание и будет восседать в нём. – Я тоже так думал, но... На удивление Русь занял самый обычный дом без каких-либо знаков роскоши. – Правда? Как странно... Это на него не похоже... – насторожилась она, нахмурив брови. – Возможно, засада? – М-м-м... Не смею утверждать... – Херсонес потёр лоб, тщательно подбирая слова. – Но дом слишком мал для засады. Я не уверен, что кроме Руси в том доме кто-то находится. – Всё действительно так? Тогда это становится более странно. Под ногами захрустели мелкие камни, когда они вошли за стены. Византия метнула взгляд вниз и обнаружила, что ступает не только по камням, но и по осколкам битой керамики, по маленьким медным монеткам, которые варвары во время грабежа не поднимали с земли в погоне за более крупной добычей. В грудь снова как будто впилась раскалённая игла. Она недооценила свирепость и жадность князя и Херсонес поплатился за её беспечность. Сердце в груди замерло ещё тогда, когда Константинополь доложил ей о набеге Руси на северные колонии. Женщина была уверена, что стены крепости Херсонеса непреступны и варварам ни за что не одолеть её подопечного. Как же она ошибалась... Сердце в груди замерло ещё тогда, но здесь, стоя на месте трагедии и воочию лицезрея последствия бесчеловечного погрома, оно разнылось аж до боли... – Прости... – Вы не должны извиняться, моя кирия. Каждое ваше решение справедливо. Он так безоговорочно верит своей императрице, а она так ужасно подвела его... Надо как можно скорее разобраться с Русью, любыми способами остановить его! – Вот в этом доме... – негромко сказал Херсонес, остановившись немного поодаль от одного из жилых домов. Одноэтажное строение действительно не обладало никакими отличительными знаками. Стены крепкие, каменные. Окошки маленькие. Но больше ничего. – Ты уверен?.. – Не сомневайтесь... Византия прошла немного вперёд. – Дальше я сама. Не иди за мной. – проронила она, обернувшись на секунду. Херсонес повиновался. Женщина подошла вплотную к деревянной двери и прислушалась. Ни одного звука не донеслось с той стороны. Собрав в кулак всё своё мужество она надавила ладонью на шершавую поверхность двери и та с тихим противным скрипом поддалась. Она осторожно заглянула внутрь и тихо позвала: – Русь, ты здесь?.. Я приехала. Ступив на порог Византия уловила в тусклом помещении мелькнуло какое-то движение. Когда глаза её немного привыкли к скудному освещению она разглядела какую-то сидящую фигуру на полу у стены. Затем она увидела лицо. – Ч-что... Ты... – хрипло вырвались слова, но мысль дальше не развилась. Византия не могла поверить, что перед ней её северный сосед Русь. Тот самый Русь, который несколько дней назад разгромил земли Херсонеса и вгонял в ужас всех ромеев. Это не тот человек, которого она знала. А пока мозаика происходящего собиралась в её голове, человек с трудом поднялся на ноги и, опираясь о стену, подошёл к ней, слегка вытянув перед собой дрожащую ладонь. – Э-этот голос... – сорвался приглушённый звук с его сухих губ. – Ты правда здесь... Её вглядываться упал на его лицо, спрятанное за русыми космами. Бесспорно, это было лицо князя, но... Какое-то другое... Болезненно бледное и худое. Русь, которого она знала, даже в состоянии жуткого голода и усталости не позволял себе выглядеть таким слабым и беспомощным. – Русь... Он поднял лицо к источнику звука. Луч солнца проник в темноту, осветив лучше лицо бывшего князя. Византия ахнула. – Твои глаза, Русь... Почему... они такие безжизненные?.. – её голос дрогнул. Но тот вместо ответа обратно опустил лицо в тень, не желая показываться ей, и опустил вытянутую руку. – Ты приехала... – выдавил из себя Русь, чуть отворачиваясь. – Тебе не стоило... – П-подожди, Русь!.. – неожиданно громко воскликнула Византия, импульсивно ступая чуть ближе к нему. – Т-ты что же, ослеп? Как так произошло? – Для тебя мои беды не должны иметь значения. Я сам виноват в своей слепоте и своей слабости... Видимо, меня наказал твой Бог за мою наглость и за кровь, что я пролил, вынуждая тебя стать моей женой... Но так даже будет лучше, – мои глаза незрячи и я не смогу видеть то, как ты смотришь на меня сверху вниз, а моё слабое тело не сможет долго терпеть этого и... Византия, прекрасная ромейская императрица, плыви обратно к себе домой и живи как жила. Тебе нельзя становиться моей женой. Я забираю назад все слова, что когда-либо говорил тебе, и отзываю это непристойное требование. А теперь оставь меня. Это последнее, что я у тебя попрошу. – смиренно высказал Русь, уходя дальше в тень. – Ты что, помереть собрался!? – Это единственный выход. – Ты... Ты!.. – Византия сжала тонкие пальцы в кулаки. – Устроил это всё, чтобы в итоге сдаться!? Не строй из себя слабака, Русь! – Всё, что я делал, было злом, и всё, во что я верил, было ложно. Я не принял ни одного правильного решения. – отозвался из тени Русь. – И почему ты кричишь? Хватит делать вид, что тебе не всё равно. От его вопроса Византия на мгновение пропало дыхание. Она знала, почему она злилась и кричала, – после всего, что Русь заставил её пережить, он вдруг сдался и превратился в жалкое подобие себя настоящего. Настоящий Русь был князем, великим конунгом! И, если подумать, то именно им были заняты почти все мысли и домыслы ромейской императрицы уже несколько десятков лет. Он был единственным, кто вызывал у неё сильные эмоции своими непредсказуемыми, но каждый раз удивительными выходками. И сейчас этот сильный и энергичный человек собрался умереть! На самом деле по её вине... – Русь, послушай!.. – Нет, это ты меня послушай, гречанка. – перебил её тот. – Я принёс тебе столько проблем, столько головной боли... Мне стыдно. Не знаю точно, но могу представить как сильно я тебе надоел. И если ты хочешь отомстить мне сейчас лично, то не стоит, не марай руки. Я уже решил, что не собираюсь продолжать эту муку, не имеющую ничего общего с настоящей жизнью. Тебе нельзя очернять свою честь. – Русь говорил тихо, но Византия не находила в себе достаточно сил, чтобы прервать его. – Я понимаю, что не достоин твоего прощения, и тем не менее. Прости меня за всё то, что я творил... Я не знаю того чувства, что двигало мной, что заставляло меня хотеть твоего внимания... Мне стыдно за это непотребство, а ты не обязана прощать глупого варвара. Мне особенно стыдно за это глупое требование... Заставлять тебя платить своей свободой было низко с моей стороны. Если бы ты сразу приехала тогда, год назад, то ты бы безвозвратно погубила свою репутацию... Но ты умна. Ты всегда была умной и поэтому не сделала этого. А я всю жизнь был неразумен и вёл себя, как последний дурак, пороча и позоря собственное имя. Я только сейчас понял, что мы никогда не смогли бы быть равными, ибо я не поднимусь до твоих высот, а ты не упадёшь в моё бесчинство... Императрице негоже марать свою жизнь в браке с диким животным. Пожалуйста, уходи. Я не вижу тебя, но чувствую на себе твой взгляд. Меня расстраивает то, что ты так пристально смотришь на немощь вместо настоящего князя. Хотя и князь из меня получился не очень... Я не достоин твоего взгляда. Никогда не был достоин. Уходи и... Спасибо, что ты была. К сожалению, я осознал всё слишком поздно и только-только понял, что ты была единственным светом в моей вечной тьме... В последний момент, когда всё должно было оборваться навсегда и превратиться в воспоминание, откуда-то из темноты вырвалась рука и, мёртвой хваткой схватив мужчину за рукав рубахи, развернула его и притянула обратно. Голова Руси оказалась прижата к живому, дышащему тёплому телу. – А теперь ты меня выслушаешь, Русь. Я... Я виновата перед тобой больше, чем ты передо мной... – мягкие женские руки прижали его голову крепче, отчего Русь невольно затаил дыхание. – Ты очень сильный, ты столько всего вынес... Ты не знал счастья никогда... Но я обманывала тебя всякий раз, когда ты оказывался как никогда близок к желаемому: любви и правде... Я пользовалась твоей силой, представляя, что она принадлежит мне, и это при том, что я – главный представитель моей веры... Это я должна стыдиться!.. И мне стыдно перед тобой так, как ни перед кем другим, Русь... Я думала... Нет. Я была уверена, что знаю людей. Вокруг меня вертится несчётное количество разных людей с разными характерами. В многолетнем процессе угодить каждому я начала думать, будто знаю все типажи и могу даже предсказать их поведение. Но потом в мой мир ворвался ты, князь, и перевернул все мои представления... Я не могла предугадать твой следующий шаг. Когда мне казалось, что я поймала твой ход мыслей, ты находил выход, который бы никому из моих людей не пришёл бы в голову. А когда ты проигрывал, я расчитывала, что ты сдашься и примешь все мои условия, подпишешь любой мой договор. Но ты каждый раз сбрасывал с себя мои цепи. Русь... Я... Я хотела тебя приручить... – Как бездомную собаку?.. – едва слышно догадался Русь, не поднимая головы. – Да... Именно так... – голос Византии почему-то задрожал, отчего по их телам распространялся странный незнакомый им обоим трепет. – Это ужасно, но это так... Но твои действия, которые я никак не могла точно предсказать, упрямо доказывали, что "приручить" тебя невозможно, как бы мне того ни хотелось. Как можно приручить живого человека... Это я была глупа, это я была дурой... Я не оставляла попыток обмануть тебя, прекрасно зная о твоей чувствительности к любой лжи. А каждый мой хитрый шаг вгонял тебя в бездну отчаяния, пока ты всего лишь искал у меня правды... Я пользовалась твоим положением, ведь тебе больше не у кого было искать того, чего ты жаждал... – Византия, шумно сглотнув, уткнулась лицом в плечо Руси и он слышал, как быстро и громко бьётся сердце в её груди. – После каждой сказанной мной правды обязательно шла ложь. Мои благие намерения шли рука об руку с жаждой наживы. Я не удивляюсь, когда ты не веришь моим словам о том, что я не считаю тебя глупым и никогда не считала. Но это правда! Русь, из нас двоих я намного хуже... Я виновата в трагедии Херсонеса даже больше тебя. Он мне так верит, а я его подвела... Я виновата в твоей слепоте и слабости больше, чем ты сам... Всё происходящее – это кара за мои грехи!.. – она немного промолчала, успокаивая сбившееся дыхание, и продолжила пылким шёпотом. – Ты не имеешь права умереть сейчас! Если на свет появляется душа, то это только потому, что она кому-то нужна. И ты, Русь, нужен мне. Я не уйду, пока не расплачусь за всё. Я приехала к тебе, Русь, чтобы остаться с тобой. Я выполню твоё требование вне зависимости от твоего нынешнего состояния. Я дам тебе всё, что ты искал... И всё впредь будет хорошо... Секунда тешины. Впервые в жизни Русь почувствовал что такое сострадание и непрошенные слёзы на глазах навернулись сами собой. А Византия почувствовала, как руки мужчины несмело легли ей на спину. *** Рука ромейской императрицы была мягкой и нежной, как букет цветов с берегов тёплых морей, и тёплой, как солнечный луч. Как можно не верить этому прикосновению? Русь не видел куда она его ведёт, но слышал, как она обратилась к Херсонесу: – Будешь проводить обряд крещения. – Кто? Я!? Кому? Ему!? – Да. Готовься живее. Нам нужно крестить князя как можно быстрее. Всё необходимое о вере он уже знает, поэтому крестить его не должно быть проблемой. Это приказ, Херсонес! Русь слышал, как тот мычит в смятении, не находя слов, но не осмеливаясь перечить императрице. Его растерянность легко объяснима, – не каждый день крестишь язычника, который чуть не убил тебя. – Будь по вашему, моя кирия... Русь, одетый в бесформенную белую рубаху, не видел ничего. Всё, что он мог делать, так это цепляться за руку Византии, которая поклялась вести и направлять его. Она дала согласие стать его женой. Но перед этим необходимо было обратить язычника в христианство. Наконец-то. Бывший князь понял их местонахождение тогда, когда Византия повела его вверх по склону возвышенности. На этой возвышенности стоит красивый христианский храм. Русь уже был здесь, в тот день, когда он потерял способность видеть мир, а заодно и все свои силы. Его ноги ступили на полированные мраморные полы и звук от шагов разлетелся эхом под сводами храма. Он чувствовал, – рядом с ними ещё очень много людей, их голоса сливались в один звучный гул, отчего Русь перестал различать быструю греческую речь. Через некоторое время эхом разнёсся, должно быть, голос Херсонеса. Такой распевный и непохожий на его обычную манеру речи. Затем его подвели к купели и помогли забраться. Херсонес, читая молитву на греческом, положил ладонь ему на голову и слегка надавил, побуждая полностью погрузиться в воду. Первое погружение. Звуки молитвы. Русь почувствовал небывалое ощущение лёгкости в теле. По русым волосам стекала вода. Второе погружение. Русь почувствовал, как из его существа уходит вся тьма, что сковывала и тяготила его. Звуки молитвы. Третье погружение. Звуки молитвы и затем слово "аминь". В его душе не осталось ничего, что связывало бы его с прошлой жизнью. Он склонил голову и Херсонес надел ему на шею христианский крестик на тонкой верёвочке. В следующий миг у Руси перехватило дыхание, он резко зажмурился и прижал ладони к лицу. Слепые глаза вдруг стали невероятно чувствительны к окружающей обстановке, ресницы задрожали. Он пошатнулся на нетвёрдых ногах и, отняв руки от лица, распахнул глаза. Свет... Так много света... Он падает на каждую поверхность, освещая фрески, иконы и мозаики, заставляя каждый элемент сиять. Каждое лицо, выложенное камнями или нарисованное кистью, казалось живым. И все эти лица смотрели на него со всех сторон. А в центре, прямо перед ним, лик христианского Бога. Бог... Распятый, погребенный и воскресший. Невозможный и несомненный. Смертью победивший смерть. Бог, забравший его глаза и силы, и вернувший их полностью обновлённому человеку. Бог, который может всё. Бог, к которому Руси после долгого пути наконец-то пришёл. – Русь... – позвал его до боли знакомый женский голос. Он обернулся. В льющимся свете он увидел лицо женщины. Она смотрела на него с лёгкой тревогой, а когда встретилась с ним взглядом, удивлённо и благоговейно ахнула, прикрыв рот. – Как я рад... Видеть тебя... – тихо проговорил Русь, расплываясь в широкой искренней улыбке. Голубые, как самый холодный месяц в году, и глубокие, как самая тёмная ночь, глаза Руси, в один миг потерявшие способность видеть мир, вдруг стали голубыми, как полноводная река весной, вырвавшаяся из оков льда, и прозрачными, как утреннее небо после ночной тьмы. Византия видела такие глаза у него всего лишь один раз, – когда Русь приехал знакомиться ближе с её верой, в соборе Софии Константинопольской. И теперь этот взгляд, наполненный светом, добротой и тем большим, необъятным чувством, что превращает гениев в дураков и дураков в гениев, будет с ним всегда. Все слова, что она хотела сказать, застряли в горле, но её глаза сверкнули от влаги, в одно мгновение став абсолютно бессмысленными, а на губах появилась мягкая ответная улыбка. *** Земля Херсонеса была разгромлена и разграблена. Дома разрушены. Местные остались без крова. – Это и правда сделал я... – ужаснулся Русь. – Как моя глаза раньше не видели этого?.. – Нет, князь. Это сделал прошлый ты. – без капли упрёка покачал головой Херсонес. – Нового тебя я не могу винить. – Но я... Я помогу тебе восстановить всё, что разрушил "прошлый" я! – решительно поклялся Русь. – Я не оставлю всё так! – Что же, пусть будет так. – Ты совсем на меня не злишься, Корсунь? Как так можно легко прощать врага? – М-м-м... Знаешь... – Херсонес потёр лоб, будто что-то вспоминая. – В глубокой древности жил один учёный человек... Никакого отношения он ко мне не имел, да и Бога не знал. Но он сказал одну очень правильную вещь, – зло – есть незнание добра... Ты, князь, через Бога познал благодать добра, а потому больше не будешь сеять зло. Человек, познавший добро, прежним уже не будет никогда. – Хм... Почему-то из твоих уст это звучит, как похвала. – Так и есть. Несмотря на все твои прегрешения, ты всё же вышел на верный путь. Но, мне кажется, заболтались мы с тобой. Твоя жена уже ждёт тебя на корабле, отплывать собралась. – Византия – моя жена... – повторил Русь, щёки его чуть зарумянились, а под щетиной появилась улыбка. – Ещё не успел даже привыкнуть к своему новому положению, но... это только потому, что я ещё не привык к такому счастью. – Тогда иди и привыкай. Не прощаемся. Князь сорвался с места и стремглав понёсся к берегу, где стояли корабли: славянские и греческие. В одном из греческих кораблей он увидел её. – Русь! Иди сюда скорей! Только тебя ждём! – позвала его его... кхм... жена. Он, как на крыльях, взлетел по доске и оказался рядом с ней. – Отчаливаем! – скомандовал Русь командирским тоном. Путь предстоял неблизкий, а планы строились грандиозные. – Византия... Ты ведь ещё ни разу не была на моей земле? – вспомнил князь. – Ни разу, но много наслышана. – уклончиво ответила она. – Так ты неправильное слышала. Вернее, только половину от правды. – Так я от тебя наслышана. – А... Ну... – смутился Русь. – Это потому, что из-за зависти к твоему успеху и красоте я не замечал как много у меня есть хорошего. – Хорошего? – А то! – воодушевлённо затряс кулаками Русь. – Зимой – да, холодно так, что зуб на зуб не попадает. Но после зимы... Ах! Всё зелено-зелено! И ничуть не холоднее, чем у тебя, гречанка. А сколько у меня есть цветов и плодов! Не только для людей, но и для любого зверя. Но не хватает моей земле культуры, которая бы объедила всё, что на этих землях растёт и живёт. – с толикой досады добавил Русь. – Я помогу. Я же говорила, что дам тебе всё, о чём ты грезил. – От чистого сердца? Мне по-другому не надо, если не от чистого сердца. – Не иначе. От всего моего сердца и души, Русь. – заверила его Византия. – Я же... Люблю тебя. – Так ты не обманываешь? Насчёт этого... – Я не могу врать тебе, моему мужу. Прямой удар в слабое место. – Кхм! – Русь в смущении отвернулся, нещадно хватаясь за свою короткую бороду. Совесть и целый ураган чувств в сердце кричал ему сказать новоиспеченной жене то же самое. Он сдался. – Византия, я... Я думаю, ч-что тоже люблю... тебя... Византия весело хихикнула. Было забавно и мило наблюдать за тем, как этот огромный бородатый мужчина краснеет и смущается от пары слов, касающихся его чувств, как совсем юный мальчишка. – Я знаю. Так и должно быть. И в этом нет ничего постыдного. Тот, кто познал Бога, – тот познал любовь, ибо Бог – и есть любовь. – Ах... Я всё понимаю про твою философию. Но ты не понимаешь!.. Я пока не привык к этим нежностям... Слишком ново и много! – Ничего, не волнуйся, ты очень быстро привыкнешь к хорошему. – пообещала она с хитрым видом и, как ласковая кошка, прильнула к нему. – Я и не волнуюсь... – буркнул Русь, стараясь не выдать обратного. Секунда тишины. – Византия... Я правда очень благодарен, что ты есть в моей жизни... Неимоверно благодарен тебе, мой свет... – А я счастлива, что ты есть в моей... – умиротворённо отозвалась она. Они плыли на русские земли, – туда, откуда дует холодный ветер. *** Весь мир стоит на чувстве любви, на этом бесклнечно огромном, необъятном чувстве, которое превращает гениев в дураков и дураков в гением. Не будет любви, – не будет и мира. Оно спасает от разрушений. Оно спасает от кровопролития. Оно спасает от боли. Оно спасает души. Пока есть любовь мир будет крутиться сотни и тысячи лет. И как необычно то, что всего 3 простых слова способны выразить сложное чувство, спасающее мир и жизнь в мире. И всё время, что был, есть и будет мир и есть жизнь в нём, на всех языках и во всех верованиях будут звучать простые слова, обладающие огромной силой, спасающей мир сотни и тысячи лет. Я тебя люблю.