Спектакль окончен

Он влюбился в театр сразу же, как только мать решила взять сына с собой, потому что присмотреть за ним было некому. Пропадая на репетициях, она оставляла его в гримерной среди кучи в спешке разбросанных костюмов, табора баночек и скляночек, ленточек, бантиков, булавок и иголок на туалетных столиках. Малец мог запросто покалечиться, если бы залез на прислоненную к стене стремянку, плюхнулся на диван, где под слоем одежды торчали ножницы, или отпил содержимое таинственной прямоугольной бутылочки, которую дядя-режиссер хранил за пазухой. И все это правда случалось, потому что любопытства у него было не отнять, а вокруг было просто несметное количество незнакомых загадочных вещей, назначение или суть которых хотелось узнать сию же секунду. Именно с этого момента и взяла свое начало любовь Джихуна к театру. Прежде он не понимал, чем конкретно занималась его мать, но вопрос за вопросом — и туман рассеивался. Это он становился инициатором разговоров о театре, это он пропускал занятия в школе, чтобы подглядеть за репетицией в единственном в их скромном городишке доме культуры. Мать не стремилась делать из сына свое продолжение и прививать ему интерес к актерскому искусству. «Лучше выбрать профессию постабильнее, — говорила она. — Стоматолог, юрист... Это серьезнее и куда полезнее, чем развлекать людишек» Тем не менее Джихун знал, что она горела театром, ставила его выше остальных прелестей жизни, постоянно практиковалась и совершенствовалась и расширяла круг своих возможностей. Они с отцом редко обсуждали театр за столом, но может, когда Джихун отправлялся спать, этим разговорам все же находилось место. Так или иначе его зацепило, и зацепило так, что уже в десять лет он ехал на республиканский конкурс театрального искусства детской категории. Весь этот нелегкий путь каждый раз проносился перед глазами, когда их труппе давали громогласные овации, крича «Браво!», и дарили невероятные букеты цветов, благодаря за шикарный спектакль. Прямо как сейчас, потому что он держал за руки коллег, ярко улыбался зрителям и объективам камер и, точно вышел на сцену в первый раз, не мог поверить, что все эти люди, вставшие со своих мест, чтобы проявить уважение к труду актеров и всей театральной группы, остались под таким впечатлением, что хлопали несколько минут подряд. Вспышки нисколько не помешали разглядеть улыбающиеся лица тех, кто сидел в первых рядах: директора театра, председателя районного комитета культуры и искусств, мэра и жюри конкурса, к которому труппа готовилась несколько месяцев кряду. Даже если они окажутся в пролете и не займут одно из трех мест, все равно спектакль был отыгран с максимальными усилиями, а благодарность зрителей, отражавшаяся в каждом восторженном выкрике, говорила о том, что все было не зря. В зале стоял такой шум, что Джихун не слышал собственного сердца. Его потные ладони сжимали чужие такие же, но потихоньку напряжение отступало, а облегчение, наоборот, приливало спокойными волнами. Ни одна реплика не была перепутана, ни один шов на костюме не разошелся, ни одну декорацию не повредили и ни один актер не нуждался в дублере. Все прошло... идеально. И Джихун знал, что был на высоте. Ему дали главную роль — роль блюстителя порядка Лондона девятнадцатого века, который вознамерился спасти девушку — тоже главную героиню — от нападения, не подозревая, что имеет дело не с рядовым правонарушителем, а с настоящим вампиром; однако на такой случай у него «в контакте» имелся один давно и близко знакомый охотник на нечисть... Не это самое главное. Куда важнее то, что фентезийные спектакли были намного труднее в исполнении, нежели реалистичные. Это касалось как костюмов, так и грима, и декораций, а для актеров — эмоций, поскольку изобразить ужас при встрече со сверхъественным существом задача не из легких. А Джихун гордился собой, потому что сыграл без сучка без задоринки. Потому что работал не покладая рук все эти годы. Потому что дышал пыльным воздухом костюмерных комнат, спал на скамьях в репетиционном зале, добивался совершенства в каждом мановении руки и изменении в лице и голосе. Он себя посвятил театру. Он отдал свою жизнь ему в жертву, бережно, но целеустремленно. Он был категорически против того, чтобы идти за высшим образованием экономиста или юриста, и закрывал уши, когда «знатоки»-взрослые твердили, что все актеры в конце концов нищают и ломаются. Благодаря театру Джихун чувствовал, дышал, восхищался и наслаждался — жил. Он положил на его алтарь всё и до поры до времени был твердо уверен в том, что сильнее театра не полюбит ничто и никого. Но почему-то, когда Асахи прошел перед сценой и поднялся по ступенькам, почему-то, когда перед глазами появилась его аккуратная кремовая рубашечка под темно-зеленым кардиганом в ромбик, почему-то, когда его тонкие бледные пальцы сжали протянутый букет цветов, а лицо засветилось еле сдерживаемым восторгом, радостью, гордостью и счастьем, Джихун подумал о том, что без него, оказывается, жизнь была далеко не такой полной и насыщенной. Даже когда букет уже перешел в дрожащие руки Джихуна и он прошептал «спасибо», а Асахи ушел, смущенный тем, что поднялся-таки на огромную сцену под камеры, — даже после того Джихун не мог развидеть его неописуемую глубину глаз, в которой спряталось поразительно много чувств и эмоций. Все это так искренне. Если Джихун на сцене играл и, грубо говоря, притворялся, то Асахи говорил и действовал от чистого сердца. Казалось, после двадцати проведенных бок о бок с театром лет Джихун насмотрелся на то, как актеры вживаются в героев, меняя кожу, подобно змеям. Случалось и так, что они забывали себя настоящих и роднились с персонажами настолько, что перенимали от них всё возможное. Это притворство, хоть и искусное, профессиональное, если позволите так сказать, все же отдаляло его от обычной жизни, реакций, взаимоотношений. Несмотря на то что работа актера включает постоянное и глубокое погружение в психологические недры человека, он медленно терял связь с реальным миром. В том числе и потому, что слишком мало с ним контактировал, и привело это к тому, что отношения с людьми вне театральной индустрии просто... не складывались. Джихун готов был разговаривать о своей страсти часами напролет, в то время как чужие рассказы, подробности этих обыденных жизней и монотонных будней не доставляли ему ничего помимо дискомфорта. И тогда он задумался: а не ступил ли он на опасную дорожку и не стал ли заложником собственной мечты? Быть может, это была зависимость. Для него оставалось загадкой то, как Асахи набирался рядом с ним терпения, но тут крайне важно отметить, что впервые в жизни Джихуна заинтересовал кто-то абсолютно далекий от театра, что сподвигло его говорить о работе меньше, а расспрашивать Асахи — больше. Некое успокоение нашел он в его рассказах о том, какие невероятные факты он откопал в архивах крошечного городка, куда их исследовательская группа отправилась за материалами для научного проекта. Ведь он был историком, увлекался археологией и... не жаловал театры до тех пор, пока не познакомился с Джихуном. «История расскажет, как было, и объяснит, почему так стало. А театр... рассказывает сказки, — однажды поделился своим мнением с ним Асахи. — На спектаклях я вечно чувствую себя так, будто мне вешают лапшу на уши. Что толку смотреть на эти искусственные ситуации? Что вообще настоящего в театре? Это всё вранье» Впрочем, Джихун тоже поначалу не был впечатлен его родом деятельности. И все-таки они достигли гармонии очень скоро, потому что оба были готовы научиться друг у друга чему-то новому, приоткрыть дверцу в чужой мир, догрести до самой сути. Асахи не пропустил ни одного спектакля Джихуна и часто встречал его после репетиций. Правда, из-за гастролей Джихун не мог выделить время, чтобы поддержать его на научных конференциях. Его все еще удивлял тот факт, что люди «фанатеют» по таким скучным, с его точки зрения, занятиям, как копание в земле и разбор бесконечных архивных бумаг, но тем и прекрасен мир, сказал ему как-то раз Асахи. «Я люблю правду, — признался он же. — Мне нравится ее искать. Ваша жизнь — это драма, и вы мечетесь, воюете, места себе не находите. А я знаю, что у меня все под контролем, когда все факты у меня на руках» «Какой вы властолюбивый, сударь...» — не удержался тогда Джихун и съехидничал. «Зато вы — неотесанный простофиля и легкомысленный дурачок» «Вот уж не ожидал!..» Представьте длинный и не внушающий доверия мост. Он шатался, трещал и провисал, когда Джихун и Асахи делали шаги навстречу друг другу. Он грозился оборваться, мог запросто опрокинуть их вниз или вовсе бесконечно удлиняться, чтобы они так и не соприкоснулись хотя бы кончиками пальцев. Полярность в образах жизни — да, являлась камнем преткновения и поводом для распрей, но упорно пахала почву для крепких взаимоотношений, построенных на желании понимать и принимать друг друга. Это расстояние они преодолевали неуверенно, но обоюдно, медленно, но вместе. И что мы имеем сейчас — так это Асахи, наслаждающегося каждым походом в театр, будь это спектакль Джихуна или рекомендованная им постановка, и Джихуна, упрямо пытающегося постичь философию Асахи и хотя бы немножко влиться в науку, хотя никогда не считал себя к подобному способным. Достаточно разглагольствований, здесь главное то, что для Джихуна Асахи затмевал остальную публику, а для Асахи Джихун был первым подснежником, ознаменовавшим пробуждение жизни. Когда опустился занавес, Асахи заторопился к выходу из партера, чтобы обойти фойе и добраться до кулис. Лавируя между медлительными пожилыми дамами, он думал лишь о том, чтобы успеть словить Джихуна, пока его не украли коллеги. Конечно, Асахи был терпеливым и вполне мог подождать лишних двадцать минут, но когда дело касалось Джихуна, терять время просто не хотелось. Он шел против течения толпы, рассыпаясь в извинениях, и вскоре ему удалось проскользнуть в запретную для всех, кроме «рабов» театра, зону. И в тот же самый момент за кулисы зашел Джихун — цветастый букет чуть ли не сияние излучал в той полутьме, что там царила. Работники сновали туда-сюда, таская реквизит и маловесные декорации, раскрасневшиеся актеры с пылом обсуждали прошедшие три часа, и в общем, никакого покоя не было и в помине. Джихуну тоже нельзя было задерживаться, но как только он увидел Асахи, то подлетел к нему в мгновение ока и кинулся в объятия, забывая про все остальные заботы. Асахи чувствовал грудью, как колотилось сердце Джихуна. Они сжимали друг друга так крепко, будто это была их первая и последняя встреча. В воздухе пронесся шлейф цветочного запаха. По теперь уже тускло освещенной сцене, закулисью и коридорам стелился искусственный дым со специфичным запахом. Джихун все никак не мог выровнять дыхание, так что Асахи словно бы обнимал воздушный шар, который то надувался, то сдувался. Наконец, они медленно отстранились друг от друга и обменялись взглядами, взявшись за руки. В глазах Асахи сосредоточились вселенские радость, упоение, обожание. Будучи чрезвычайно скромным и не шибко красноречивым человеком, он даже не хотел открывать рта, чтобы не обидеть Джихуна скупой и бедной похвалой. Зато улыбка пришла на подмогу, такая светлая, едва не до ушей. Любой бы понял, что Асахи чувствовал к Джихуну. А тот в кои-то веки признался себе, что в первую очередь выступает для того, чтобы эта улыбка никогда не угасала; что Асахи — эта вся публика, которая ему нужна. И это тоже отражалось во взгляде Джихуна, потому что с недавних пор он перестал замечать кого-либо кроме него. — Ты просто не представляешь, — едва не запинаясь проговорил Асахи, — насколько это было... великолепно. Он прощал ему те разы, что Джихун не приходил на конференции, и скрывал обиду на то, что тот не жертвовал ради него своим любимым делом. Ведь все-таки вся его жизнь была про театр и он брал от этого все, тогда как Асахи просто выполнял свою работу историка-археолога — любимую, конечно, но не то чтобы сумасводящую. — Я смотрел, — продолжал Асахи, — и будто был там, в Лондоне, каким-нибудь прохожим, который задержался, чтобы узнать, как же все-таки распутается история. Мне кажется, я никогда еще... не ощущал этого в полной мере. С губ Джихуна сорвался тихий смешок, и Асахи воскликнул: — Ты не понимаешь! — Он проскочил этап жестикуляции и принялся ходить туда-сюда, раскладывая по полочкам свои впечатления: — Да ни один фильм или сериал, ни одна книга — ничего не сравнится с этим спектаклем! С любым, где ты играешь, если уж быть честным. Руку даю на отсечение, что это самое лучшее, что я когда-либо видел! Во-первых, атмосфера. Где ваши художники-постановщики и декораторы? Я должен поцеловать им руки! Джихун надул губы, подумав: «А меня поцеловать не хочешь?» — Во-вторых, ваши костюмы! На тебе форма как влитая сидит! Ты почему так шикарно в ней смотришься? В спектакле — полицейский, а сам-то сеешь тут противозаконие! — Асахи возмущенно развел руки, одарив Джихуна негодующим взглядом, и продолжил мерить закулисье шагами. — В-третьих... Внезапно он остановился с поднятым указательным пальцем, распахнул глаза и медленно повернулся к Джихуну. Тот напрягся: сощуренный взгляд Асахи не сулил ничего хорошего — по крайней мере так ему показалось. — Ты вообще весь мой мир перевернул, ты в курсе? — произнес Асахи так, словно и сам этим словам удивлялся. Джихун уж думал, его тут пинать начнут, но, поскольку этого не случилось, расслабился и расплылся в блаженной улыбке. Скажи Асахи на десяток слов меньше — он бы и то был на седьмом небе от счастья. Большего и не нужно было, иначе бы совсем негодяя разбаловали. Впрочем, а кому от этого хуже? Пока Асахи вновь не кинулся в пылкие хвалебные речи, Джихун притянул его к себе и в очередной раз окружил свежим цветочным ароматом. Положив голову на его плечо, взглянул на парочку белых гвоздик — букет состоял из разных цветов, но глаз падал именно на те, что Асахи подарил на их первое свидание, — и вдруг до слез умилился всей той заботе, что получил, всей той романтике, без которой Асахи не мог. Оказывается, в жизни это куда поэтичнее, нежели на сцене. — Ага, фетиш на форму, я запишу, — ухмыльнулся Джихун через некоторое время. — Ты и есть мой фетиш, — обыденным тоном заявил Асахи и с натиском добавил: — Целиком. Чуть-чуть отстранившись, Джихун пристально заглянул ему в глаза и, мягко усмехнувшись, опустил голову: смутился. Асахи редко флиртовал в открытую. Чаще всего на заигрывания просто кривился или отвечал что-нибудь колкое, чтобы Джихун и словами не разбрасывался, и руки не распускал. И все же, бывало, сказанет что-то такое, отчего тот глупо улыбаться не перестанет, пока в сон не провалится. Словом, человек-загадка. И сейчас за радужкой этих карих, слегка взволнованных глаз явно скрывались чертята, кровожадные, пакостливые и непослушные. Джихун выдохнул, улыбнулся и снова взял ладони Асахи в свои. Они долго могли смотреть друг другу в глаза, не произнося ни слова. Такой длительный зрительный контакт означал безоговорочное доверие, и было настоящим удовольствием следить за каждым хлопком ресниц и шевелением губ или любой другой частью лица. За каждым мимолетным изменением в его выражении. Чтобы — не приведи всевышний — ничего не упустить, потому что Асахи завидовал коллегам Джихуна отнюдь не белой завистью, а Джихун ревновал его к тому самому «с работы», про которого много и часто слышал. — Спасибо, — тихо промолвил он, то сжимая, то разжимая чужие пальцы и с бесконечной нежностью рассматривая всегда аккуратно, но так по-старомодному одетого Асахи. Ему, впрочем, это было к лицу. И вообще он нравился Джихуну именно таким, каким и был. — Каждое твое слово для меня бесценно. — Ты просто... сияешь на сцене. Невозможно не восхищаться. Я терпеть не мог театр из-за скуки, но ты, мерзавец этакий... — Это часть моей работы, не обессудь, — беззаботно пожал Джихун плечами. — Свечу красивым личиком и привлекаю внимание. — Ты больше, чем красивое личико. — Асахи провел ладонью по его щеке, крайне довольный тем, что Джихун пришел в легкое замешательство от столь смелых действий на людях. Две девушки, одетые в интеллигентных барышень из буржуазных семей, по совместительству коллеги и хорошие знакомые Джихуна, тихонько протянули умилительное «о-о-о», тут же сделав вид, что не наблюдали за слащавой парочкой, когда Джихун кинул в их сторону взгляд «вот же две хитрые задницы». Асахи кашлянул и с сожалением убрал руку. В тот же самый момент в их разговор влез еще один человек, а именно заведующий труппой Доен, тоже буквально выросший и воспитанный в театре. Он был приятным, вежливым и сговорчивым человеком, внимательным и понимающим наставником для подопечных и близким другом Джихуна. Русая макушка вклинилась между двумя темными, одна ладонь легла на плечо товарища, другая — на плечо его ухажера, взгляд за черной оправой очков был хитрее лисьего, а один уголок губ — приподнят в ухмылке. — Как вы сладенько воркуете, — произнес он таким тоном, словно в чем-то их обличал, но в шутку, — даже завидно. Джихун, нам еще есть что обсудить. Собираемся в мастерской, не задерживайся. — Да вы издеваетесь! — проныл тот. — Никакой личной жизни! Собрались бы завтра, я с ног валюсь! — Ну конечно, «никакой личной жизни», — проворчал Доен. — А эти роскошные букеты ты себе сам покупаешь? — Не моя вина, — вдруг Джихун повысил голос, скосив глаза на кстати проходившего мимо механика сцены в лице молодого, но рослого парня по имени Чонхван, — что кое-кто тебя динамит. Нашел бы к нему другой подход — и время бы на эти «заседания» не убивал. Доен шикнул, впечатав Джихуну легкий подзатыльник. — Я как-нибудь без твоей помощи справлюсь, горе-любовник. А мои «заседания», изволь заметить, ни разу никому не повредили. Так что жду тебя наверху, понял? — Он улыбнулся Асахи и добавил помягче: — Но можешь сильно не торопиться. Когда у Джихуна появился воздыхатель, труппа делала вид, что ничего не замечала. Конечно они шептались, строили догадки, да и никто никогда не был против обсудить чужую личную жизнь, особенно Джихуна, который, казалось, ничего кроме работы не знал и не видел, хотя был очень популярен как среди зрителей, так и среди работников театра. Однако ими двигала не зависть, а радость за коллегу, потому что с появлением Асахи в поведении Джихуна произошел ряд положительных изменений, которые не заметить было нельзя. Но о них позже. Доен ушел, посеяв в атмосфере легкую неловкость. — Они все обо мне знают? — скромно поинтересовался Асахи, поправляя очки. — Я не распространяюсь о своей личной жизни, — протянул Джихун, — но мы же не скрываемся, так что, очевидно, знают. — Его губы растянулись в улыбке. — А что? — Просто гадаю, что они обо мне и о нас думают. Тем более у меня наверняка много конкурентов... — Какие еще конкуренты, я тебя умоляю, — фыркнул в сторону Джихун. — Я до тебя никого в качестве партнера даже не рассматривал. — О, так мы теперь партнеры? — Асахи приподнял бровь, сложив руки на груди. Вместо слов его снова заключили в объятия. Джихун всегда так делал с ним, когда не находил ответа. Да, оторваться от глаз, похожих на две маленьких галактики с мириадами звезд, которые удивительным образом в них помещались, очаровывая обыкновенных людей с обыкновенными омутами, было действительно сложно, однако Асахи — и это вне сомнений, уж простите! — был создан для того, чтобы руки Джихуна обвивались вокруг его шеи или талии. В свою очередь, Асахи не мог за себя ручаться, когда вопрос стоял в том, сможет ли он отвести взгляд от той великолепной улыбки Джихуна, которая была ослепительнее солнца для зрителей, но сияла гораздо ярче него для Асахи. — Поспеши в гардероб, пока нет толкучки, — близко прошептал Джихун, поправляя выглядывающий из-под кардигана воротник чужой полосатой рубашки. — И жди меня в фойе, я надолго не задержусь. А еще спасибо огромное за цветы, ты каждый раз попадаешь ими прямо в сердце. Он вдохнул нежный и ненавязчивый запах соцветий левкоя, мимозы, гипсофила, пары веточек сетария и крупных белых лилий, скомпонованных в один свежий, бодрый букет, от которого, впрочем, веяло простотой, прохладой и покоем. Так себя чувствовал Асахи рядом с Джихуном. Так он видел его, пусть это шло в разрез с его сценической аурой. Наконец, Асахи смог сделать шаг назад, чтобы не растрачивать больше ни минуты. Он ушел в гардероб, а Джихун поднялся по узкой скрипучей лесенке — театр был старейшим театром их города — и достиг их мастерской, где обсуждались абсолютно любые вопросы, решались абсолютно любые проблемы и принимались абсолютно любые решения. Все уже были в сборе, и Доен завел длинную речь о том, какой потрясающий спектакль они отыграли. Конца данного брифинга Джихун ждал с таким нетерпением, будто на кону стояло все, что ему дорого, да и мысли плавали, то и дело возвращались к Асахи, как к какой-то недостижимой цели, несбыточному желанию, до которого Джихуну еще очень далеко. К слову, заседание «Доена и циркачей» (циркачей потому, что не иначе как цирком репетиции труппы назвать было невозможно) круто повернуло планы Джихуна, поскольку теперь он не идет с Асахи к себе домой готовить какао, украшать квартиру к рождественским праздникам и обниматься в постели, болтая обо всем на свете. Асахи ждал его снаружи, не в фойе все-таки. Бордовый шарф, уже с прилипшими снежинками, развевался на ветру, как и полы темно-коричневого пальто нараспашку. Джихун, одетый идентично, разве что пуговицы пальто были застегнуты, скрывая строгий черный костюм под низом, спешно к нему приблизился и встал к ветру спиной, чтобы сохранить букет в целости и сохранности. — Тут метель настоящая! Почему внутри не подождал? — возмутился он. — Жарко стало, — тихо ответил Асахи, наблюдая за тем, как ему застегивали пуговицы и уплотняли шарф вокруг шеи. — Ну и кто в такую погоду выходит в пальто нараспашку? Я помню, что у тебя на цитрусовые аллергия. Что мне тебе больному тогда приносить? — Я искал вторую половинку, а не маму, — усмехнулся Асахи. — Ладно, проехали. — Рука Джихуна соскользнула с чужого плеча, и Асахи уже хотел предложить идти, когда он объявил: — Мы решили сходить в ресторан. Брови Асахи поползли вверх, прямо пропорционально уголкам его губ; счастливый огонек в глазах дрогнул. Он так ждал этого дня, чтобы наконец-то побыть с Джихуном... — Они решили, — исправился тот. — И... пригласили тебя. — Меня? — переспросил Асахи, проморгавшись. — Правда? — Да, ты, кажется, нравишься им. Я бы очень хотел, чтобы ты пошел — хочу разделить с тобой сегодняшний триумф. Да и когда еще мы с тобой в ресторане побываем? — Это ты у себя спроси. Я готов сорваться к тебе в любую секунду. И вот опять Джихун ощутил укол вины, хотя Асахи никогда не упрекал его в том, что он не вкладывается в их отношения настолько же, насколько и он. — Понимаешь, просто театр... — Я знаю, — перебил Асахи, едва касаясь пальцев Джихуна своими, и, полный решимости говорить прямолинейно, добавил: — Да, мне обидно, что из-за работы мы вынуждены перебиваться встречами на кофеек, но я знаю, что для тебя значит театр. Он буквально твое сердце. А сердце — что делает? Дает жизнь всему организму. — Он вздохнул, терпеливо, но малость меланхолично. — Я не прошу тебя жертвовать чем-то ради меня. И вообще ни о чем не прошу. Я рад тому, что у нас есть. Пусть так и остается. Я боюсь сделать хуже. — Мне стало еще более стыдно, — нервно выдохнул Джихун, пряча свободную руку в карман. — Пустяки. До тех пор, пока я твой единственный партнер. — К счастью, я не арабский шейх и даже никогда не играл его. — Тогда пойдем, угостишь меня изысканным лобстером, дорогущим вином и каким-нибудь извращенным десертом, — весело хмыкнул Асахи и живо повернулся в сторону ступенек вниз. Джихун ловко подхватил его руку и оставил на тыльной стороне теплый поцелуй, произнеся: — С удовольствием. А затем предложил Асахи локоть, и они побрели по заснеженной, ярко освещенной миллиардами фонарей улице, на которой уже танцевал рождественский, праздничный дух. Некоторые друзья и парочки в толпе, что вывалила из театра и теперь шла перед ними, оживленно обсуждали прошедший спектакль, не подозревая, что главная звезда вечера слышала практически каждое слово. Впрочем, Джихун не обращал внимания ни на что кроме рассказа Асахи о том, как идут дела на работе. Его голос шуршал, как любая мягкая ткань, и Джихуну невероятно приятно было слушать этот монотонный монолог вместо экспрессивных, преувеличенных «басней» коллег. Он даже слышал, как снег царапал обертку букета. Цветы слегка припорошило им, но Джихун надеялся, что легкий морозец им не повредит. Пока они с Асахи шли к ресторану, им встретилось как минимум три арт-объекта из кованых скульптур саней, запряженных оленями, Санта Клауса с мешком подарков и пряничных человечков с бенгальскими огнями, которые были обернуты золотистыми огоньками. Под светом фонарей и фар медленно проезжавших машин снежинки блестели, как падающие звезды. Входы кофеен, ресторанов и цветочных магазинов были украшены хвойными ветвями, остролистом, рябиной и вывесками с приятными скидками на горячие напитки или рождественские букеты. И несмотря на то что время перевалило за десять вечера, народа на улице было куча, хотя до Рождества оставалось больше недели. В какой-то момент Асахи рассказал все, что хотел, и они продолжили идти в тишине. Возможно, он бы и не замолкал, если бы Джихун не объявил, что до ресторана уже рукой подать. Асахи завладело легкое волнение перед встречей с его коллегами не в качестве незнакомого парниши, увивающегося за местной знаменитостью, а в качестве официального партнера, которого нужно будет им представить. А зная Джихуна, можно было быть уверенным, что сделает он это торжественно, пышно и наверняка на старинный манер. Уже у ресторана, Джихун заметил их рабочий фургон, в котором они ездили на гастроли по области. Так как с водителем он был прекрасно знаком, то оставил букет в машине, чтобы с ним ничего не приключилось. Внутри их встретила и провела к большому круглому столу хостесс, и Джихун, под взглядами всех собравшихся коллег, помог Асахи снять пальто, снял свое и, одернув пиджак и приосанившись, раскатисто произнес: — Дамы и господа! Я знаю, вы долго томились ожиданием того, когда же наконец я познакомлю вас с моим благоверным. Этот день настал! Асахи судорожно протер запотевшие очки и еле удержался от того, чтобы кинуть на Джихуна беспомощный взгляд, умоляя хотя бы говорить потише. — Надеюсь, шептаться за нашими спинами вы, мои дорогие друзья, прекратите, ибо, честно сказать, это немножко... ставит нас в неловкое положение. Итак, прошу любить и жаловать — полноправный хозяин моего сердца, мой рыцарь на белом коне, причина моих душевных терзаний и, видимо, вознаграждение за все трудности, которые пришлось преодолеть ради этого мгновения, Хамада Асахи! Труппа захлопала и заверещала, еще больше вгоняя Асахи в краску. — Здравствуйте, — робко пробормотал он, поклонившись. — И как же вы завоевали сердце этого кривляки? — поинтересовалась одна девушка, подперев подбородок рукой и взмахнув ресницами. — Некорректный вопрос, моя сердечная подруга! — заступился Джихун. — Вы говорите так, словно между нами с моим суженым огромная пропасть! Этим замечанием вы нам одолжение, увы, не делаете. — Ох, простите мое невежество! — воскликнула та, складывая ладони в молебном жесте. — Будьте аккуратны, дорогая. — Джихун положил руку на плечо Асахи и провозгласил: — Асахи — доктор исторических наук и дипломированный археолог, неоднократно выступавший на конференциях национального масштаба и внесший значительный вклад в образование нынешнего и последующих поколений, поскольку благодаря его трудам учебные пособия по истории нашей страны переписываются, дополняются красочными деталями и формируют у учащейся молодежи правильное представление о прошлом и, следовательно, о настоящем нашей Родины! Посыпались аплодисменты, а Джихун принялся отвешивать поклоны, словно был на сцене. Затем он кратко представил своих коллег и, когда со знакомством было покончено, как самый настоящий джентльмен, отодвинул для Асахи стул. — Пижон, — фыркнул Доен, скрестив руки на груди. — Хочешь посоревноваться за звание истинного пижона? — прошипел Джихун сквозь улыбку. — Видел я, как ты ухаживаешь за Чонхваном. Труппа, естественно слышавшая их дружескую перепалку с бесконечными подколами, захихикала, потому что он был прав: Доен в лепешку расшибался, лишь бы заполучить от этого парня как минимум согласие на прогулку после работы, и щеголял своими превосходными манерами, демонстрируя то, какой он весь из себя правильный и совершенный. Чонхван ему не верил, ведь, являясь одной из самых незаметных фигур за кулисами, не раз видел правду. Мало сказать, что Асахи не чувствовал себя в своей тарелке. Он привык к своему пыльному кабинету, запаху разваливающихся книг, хрусту атласов со слипшимися от пролитого некогда кофе страницами и к таким же робким, как и он сам, коллегам. В его жизни не нашлось места спешке, рукоплесканиям и страстям. Но и дискомфорта непривычные обстановка и окружение не доставляли, тем более когда рядом был Джихун, который правда старался быть к нему более чутким. Говорил Асахи мало, но его увлекало просто наблюдать за присутствующими и, в особенности, за Джихуном: слушать их истории, впитывать их эмоции, представлять в мыслях все то, что они так ярко описывали, и тем самым узнавать что-то новое. А когда мысли убегали вперед и он с трудом мог их догнать, то лишь смотрел на профиль Джихуна, катал взгляд по его плоскому лбу, прямому носу, вечно подвижным губам, часто складывающимся в улыбку, и острому подбородку. Когда он вновь и вновь осознавал, что нравится Джихуну взаимно, то радовался, как школьник при первом поцелуе, а ведь такого талантливого актера могли и хотели заграбастать чужие руки раньше его. Правильнее сказать, что это руки Джихуна заграбастали Асахи, но раз тот все время повторяет, что во всем виновна очаровательная флегматичность и уютная аура Асахи, то трактовать события можно по-разному. Стол был что надо, голодным и тучным никто не ушел бы точно. Подвыпившие актеры уже распевали песни, правда, Доен контролировал их громкость, так как остался единственным трезвенником. Как Джихун обнял Асахи около получаса назад, так больше и не отпускал, и если сначала тот застыл, приготовившись услышать от его коллег нечто вроде «тили-тили тесто», то теперь спокойно прижимался к его щеке с прикрытыми глазами, слушая его низкий, расслабленный голос. Впору было бы даже заснуть, несмотря на посторонние звуки, — вот настолько разомлел Асахи. В голове еще кружился диалог, произошедший какой-то час назад. — А знаете, именно такой человек, как Асахи, Джихуну и нужен был, — твердо постановила самая взрослая, обвешанная бусами, из актрис — она казалась той, кто повидала на своем веку немало, чтобы делать такие смелые выводы. — Да, капли адекватности ему явно не хватало, — картинно вздохнул Доен. — ...Уравновешенный, скромный, — продолжала женщина, — словом, тот, кто будет поддерживать баланс в его жизни. — А еще, — вклинилась другая девушка, миловидная, с прямой светлой челочкой, выглядывающей из-под скошенного набок берета, — Джихун стал куда спокойнее прежнего. — О чем вы? — искренне удивлялся главный герой обсуждения. — Ты стал сдержаннее, — подал голос Доен; звучал он серьезно, парень выглядел задумчивым и не смотрел никому в глаза. Все притихли в ожидании дальнейших слов. — Меньше тявкаешь, больше думаешь головой. Раньше цапался со всеми, доказывал свою правоту. Был не самым приятным человеком, чтобы поделиться своими проблемами. А потом все начало медленно меняться, и ты уже не растрачиваешь энергию попусту и не бросаешься словами не подумав. — Доен повернулся к Асахи, закончил: — Спасибо, Асахи, теперь его можно терпеть. Никто не знал, реагировать на это как на забавное поддразнивание друга другом или как на нечто серьезное: Доен часто шутил с безэмоциональным лицом. В это же время Джихун неловко улыбался, а Асахи вновь сидел весь румяный и смущенный. Он впервые слышал от посторонних людей благодарность за... такое. За то, что, не приложив никаких усилий, поменял кого-то в лучшую сторону. Или, что вероятнее всего, и вправду восстановил в чужой жизни баланс, благодаря которому раздражающие других людей качества сгладились, будто на воспаленную кожу нанесли мазь. — Ну не таким уж я невыносимым был, не бубни, — промямлил Джихун со счастливо сверкающими глазами. — Если позволите мне высказать свое мнение, — подключился сморщенный, но куда бодрее некоторой молодежи старичок с живыми глазами и плутоватым взглядом, — то я во всем солидарен с вами, мои друзья. Уж если зрение меня подводит, то опыт — никогда!.. А он говорит, что вызвать подобные изменения простая симпатия не способна... Впервые за все время в этом коллективе Джихун понятия не имел, что ответить. У него никогда не возникало трудностей во взаимодействии с окружающими, и, если бы Асахи здесь не было, то он смог бы найти подходящие слова со стопроцентной вероятностью, но Асахи был здесь и все слышал, а Джихуна переполнял и стыд за своих коллег, и гордость за верного спутника, и миллион других чувств, которые еле-еле могли усесться там внутри. Несмело, как если бы они только-только поняли, почему вечно искали общества друг друга, Джихун и Асахи встретились взглядами и улыбнулись друг другу так же неуверенно. «Не слушай их, — хотел сказать первый, — они, верно, в стельку пьяные». «Это лучшее, что я слышал в своей жизни», — хотел сказать второй. Одна из девушек мечтательно вздохнула — видимо, чужая история любви прямо-таки покорила ее сердце и вдохновила на мысли о своем суженом-ряженом. — Вы только посмотрите, как смущается, — ухмыльнулся Доен, совсем не щадя уже и так красного как рак друга. — Ладненько, продолжаем! За такие-то деньги мы должны смести со стола всё, слышите? Труппа вышла из незапланированного то ли гипноза, то ли просто оцепенения и активизировалась: руки потянулись к оставшемуся мясу на гриле, а гул вернулся и пошел по нарастающей. Наконец-то внимание на двух главных персонажах вечера (которые стали ими не по своей воле!) ослабело. Асахи глупо хихикнул, все еще глядя на Джихуна, тоже отмер и спросил, будет ли тот добавки. Джихун подумал, что, кажется, встретил самое прекрасное, что могло появиться в его жизни, и молча позволил ему наполнить свою тарелку, потому что не в силах был выдавить из себя хоть одно вразумительное слово: ему вскружило голову и застлало глаза каким-то непомерным приливом любви. А теперь вернемся в настоящий момент, когда компания приняла решение покинуть ресторан и наконец пойти домой отдыхать. Они долго прощались на выходе, будто не желая сменять приятное общество друг друга на тишину съемных квартир. Все такие размякшие, с азартом в глазах, но явно уставшие. Доен явился тем, кто поставил на этом вечере точку и проследил, чтобы водитель развез всех по верным адресам. А Джихун и Асахи пошли пешком: им многое нужно было обсудить. Ветер к тому моменту совсем успокоился. Снег падал так медленно, что картинка казалась статичной. Джихун не переставал заострять внимание на аромате букета, который нес перед собой. Асахи снова шел с расстегнутым пальто и болтающимся на шее шарфом, а у самого щеки были розовые-розовые. — Ты прости их, — сказал Джихун через пару мгновений после того, как они сошли с крыльца ресторана, — за то, что сильно растрещались. Языки больно длинные. — Так это была неправда? — Ну, им виднее, конечно... Никаких «но» не было и быть не могло. — Так что мне обо всем этом думать прикажешь? — весело спросил Асахи, чтобы разрядить обстановку. Однако Джихун — оттого что этот вечер пролил воду на то, насколько серьезны его чувства к Асахи оказались, хотя раньше он этого не подозревал, — ответил не сразу. Он попытался облечь и так разрозненные мысли в слова, но смог только бесконечно покрутить руками в воздухе и сдался, а потом, уже чувствуя себя в безвыходной ситуации, поскольку Асахи бы точно расстроился, если бы он никак не прокомментировал высказывания коллег, произнес: — Ну люблю я тебя, Асахи. Люблю. — В смысле — любишь? Мы всего пару месяцев знакомы, — фыркнул тот. — Ладно, тогда не люблю. — В смысле — не любишь? — Асахи остановился, впившись в глаза Джихуна будто дротиками в мишень. И Джихун рассмеялся, ухватившись за его плечи, и озадаченное лицо Асахи лишь больше забавляло его, но противиться желанию посмотреть на него Джихун не мог. — Оказывается, то, что артисты ветреные, не шутка, — буркнул Асахи. — Покажи-ка мне комика, который так пошутил, и я набью ему морду. Асахи скривился. — Культурнее давай, — упрекнул он. — Вызову на дуэль? Точно! А ты будешь секундантом. — Джихун. — Смотрел Асахи серьезно; прежняя игривость сошла на решительное нет. — Не делай из наших отношений представление. — Ладно, ладно, — согласился Джихун и сплел их пальцы. — Постараюсь. — Нет, послушай. Мне приятно, что ты уделяешь мне внимание. Но играть на публику не надо, хорошо? — Когда я?.. А-а... Когда представлял тебя? — Именно. Не нужно делать нашу личную жизнь достоянием твоих коллег. — А что не так? — искренне задался вопросом Джихун. — Я к такому не привык. — Все бывает в первый раз... — И не хочу привыкать, — припечатал Асахи. — Давай в этот раз сделаем по-моему. Вот и пришло к Джихуну осознание, что из них двоих по-настоящему чем-то жертвовал всегда Асахи: предпочитаемым кругом общения и времяпрепровождением как минимум. Джихун постоянно вытаскивал его из зоны комфорта, пока сам чувствовал себя как рыба в воде. Может, поэтому Асахи так часто уставал и так редко выглядел довольным? Джихун-то думал, что он отродясь такой невозмутимый. — Конечно, — выдохнул он и опустил глаза на их руки. — После Нового года я планировал взять отпуск, и мы могли бы... делать все, что пожелаешь именно ты. — Я тоже планировал. После одной конференции, на которую ты наконец придешь, правда же? — А там тоже не предусмотрены субтитры для необразованной доли населения? — неловко посмеялся Джихун. — Несправедливо, согласен. — О, какая трагичная история неравной любви! — Джихун схватился за сердце, а-ля убит горем. От Асахи никакой реакции не последовало, и тогда он с опаской спросил: — Что, валять дурака теперь тоже запрещено?.. Тяжело вздохнув, Асахи двинулся дальше, бормоча под нос: — Связался с тобой на свою голову... — Нет-нет-нет, погоди! Джихун подбежал к нему, приподнял его подбородок и поцеловал еле-еле теплые губы, которые поддались напору с большой готовностью и охотой, несмотря на легкое роптание их хозяина. Впрочем, они знали, чего хотели, лучше него и смогли-таки найти с Джихуном компромисс. — Я себя не прощу, если от меня сбежит такой завидный жених, — вполголоса промолвил Джихун, улыбнувшись и заставив Асахи потянуться еще за одним поцелуем.