Кока-Кола zero

Солнышко светит ярко, дует в лицо ветерочек Так хочется просто расслабиться, думать о лете, не думать о прочем Вот бы мне мыслей поменьше, да и память чуть покороче Я не сидел бы в угрюмочной, где грустно и многоточие Сколько своих мне надо собрать, чтобы тут стать своим? Сколько хуйни мне надо прожить, чтоб наконец захотеть свалить? Сколько друзей мне надо найти, чтоб никогда не залезть в петлю? Если больше одного, увы, — я вряд ли накоплю — Anacondaz, Кока-Кола Zero

      Раздражённо тыча пальцем в кофемашину и набирая команду, Кэйа думает о том, что пора снова начать ходить к психотерапевту, а ещё что работа у него дерьмовая.       Ладно, не дерьмовая. Просто день вышел дерьмовый.       В стакане хрустит лёд, пока кофемашина выплёвывает в ёмкость американо, а Кэйа оправляет свою шёлковую голубую рубашку и кисло кривится. Перед новым годом в их центре решили провести несколько спектаклей, договорились с какой-то детской театральной студией. Управление Фонда Рагнвиндров было в восторге — можно на мероприятиях продавать их фирменную газировку и нативно подсовывать буклеты с информацией и о винокурне, без лишних затрат организовав новую пиар-кампанию в культурном центре. Укрепление бренда, ассоциации с добром и счастьем — красота. Кэйа, съездивший к детям на репетицию снять контент для инсты, познакомился с милой девочкой Кли и неразговорчивым, но очень приятным парнем Рейзором. В общем, даже со всеми экономическими целями и скрытыми манипуляциями организация детских выступлений с юными актёрами в Культурном Центре Рагнвиндров для него, как для smmщика, была прекрасной инициативой. Классный материал, возможность легально сменить тон постов на более лёгкий, забыть на время о строгих анонсах выставок и скучных конференциях с современными художниками — не задача, а глоток свежего воздуха.       А потом его вызвали в офис Фонда на планёрку в собственный день рождения, чтобы он столкнулся лицом к лицу со своим бывшим и был вынужден рассказывать ему о том, какие результаты у отснятых рилзов, какая конверсия в регистрацию на мероприятие и как они сегментировали аудиторию. И чтобы видеть, как Дилюк смотрит на него, как на дрянь, сверлит взглядом неудобно застёгнутую на кадыке пуговицу и лишь изредка отвлекается на сделанную за ночь презентацию из разрозненных отчётов, когда графики становятся слишком истеричными даже для стиля Кэйи.       Вздохнув, Кэйа выходит из прострации и забирает стакан, когда слышит мерзкий писк кофемашины. Американо ещё не успел остыть, а потому сверху появляется тёплая кофейно-водянистая пена. Горький вкус окатывает щёки и нёбо, и Кэйа, поморщившись, тянется и наконец расстёгивает впивающуюся в кожу пуговицу. Сама рубашка красивая, цвета незабудок, но с воротом он ошибся, а потому каждый раз, когда забывался и надевал её в день отчёта, страдал от асфиксии. Словно у него в жизни и так мало трудностей.       Хлопнув по столу, Кэйа забирает со стола пачку сигарет, оглядывается, удостоверяясь, что Джинн из менеджмента не крутится рядом и не будет отчитывать его за очередной срыв, и выходит на балкон офиса.       Холодный ветер забирается, покусывая, проходится по коже, отчего Кэйа весь покрывается мурашками. Пальцы скользят по колёсику, несколько искр мелькают перед ним, пока сигарета наконец не поджигается. Почему-то разницы между американо и сигаретами почти нет. Смотря на бледное солнце и чередуя холодную горечь с горячей, Кэйа стоит, давая себе минуту покоя. Тут же появляется тремор, то ли от недосыпа, то ли от холода. Мысли сначала пытаются разложить контент-план, который он перенёс на презентацию как-то криво, ведь Варка, глава отдела, потом долго пояснял его презентацию сам, привычными шутками разбавляя тяжёлую атмосферу. В офисе культурного центра ни инвесторов, ни визиты начальства из Фонда не любили, и хоть с Дилюком лично у большей части работников отношения были нормальные, приезжавшие с ним секретари и пиарщики всегда превращали любое собрание в цирк. И здесь случилось то же самое: Эльзер, ссылаясь на целесообразность финансирования, начал требовать гипотезы, возможные цифры окупаемости, детальные планы, которые Кэйа не мог сотворить из ниоткуда, а Варка банально не считал. С одной стороны, всё было понятно — деньги Фонда возникают не из воздуха, держать такой проект, как культурный центр, и не выходить в ноль — самоубийство с точки зрения бизнес-процессов. С другой стороны, Кэйа хотел сегодня выспаться, пройтись, купить бутылочку вкусного вина и вечером встретиться с Лизой и Джинн в каком-нибудь милом баре, чтобы отпраздновать свои двадцать пять. И потому его мозг не работал, а бесконечно выл от несправедливости взрослого мира и жестокости жизни.       Скрипят петли двери, и показывается светлая макушка. Кэйа, вздрогнув, чувствует, как пальцы окатывает холодный кофе, и смотрит на Джинн, замерев с сигаретой у рта. Менеджерка, глубоко вздохнув, поплотнее запахивает свой шерстяной пиджак и наконец закрывает дверь в офис, чтобы приблизиться. — Ты нормально выступил. — Спасибо, — усмехнувшись, Кэйа поворачивается к шумящему у ног городу. Через дорогу виднеется переливающееся в свете дня здание с панорамными окнами и смешением нео-готики и стиля хай-тек. Современный Мондштадт во всей красе.       Затянувшись, Кэйа уже хочет спросить, в чём дело, но подошедшая Джинн опирается на перилла и наконец начинает разговор: — Варка сказал, что он распишет все эти расчёты сам, да и театральная студия сегодня закрыта — у них выступление в честь дня матери, Эмбер хотела отснять фото, но ей отказали, — она хрипит, видимо, устав за сегодня от разговоров, и Кэйа предлагает ей свой стакан. Глотнув американо, девушка морщится, но продолжает: — А ещё мы от коллектива подготовили тебе небольшой подарок. Так что я надеюсь, что ты не откажешься встретиться сегодня в «Доле ангелов» и выпить за наш счёт.       На удивительно мягком лице при высокой занимаемой должности появляется светлая улыбка. У Джинн первые морщинки в форме гусиных лапок и невероятно доброе, не испорченное миром сердце. Кэйе становится так спокойно от взгляда на неё, что он тут же отпускает мысли о возможной работе на сегодня. Если Джинн сказала, что задач на сегодня для него нет — значит, это действительно так. Особенно, если она сама явно намеревается уйти пораньше, чтобы отпраздновать. — Во сколько? — стряхнув пепел, Кэйа тушит окурок и предусмотрительно запихивает его поглубже в импровизированную пепельницу из банки кока-колы. — Лиза сегодня отработает полный день, поэтому приезжай к шести тридцати, мы как раз приедем. Столик я забронирую, ни о чём не беспокойся. И… ух, — поёжившись от очередного порыва ветра, она заметно пристукивает зубами, прежде чем продолжить: — Короче, не кури и не сиди в офисе, ждём тебя в «Доле ангелов» в шесть тридцать. — Хорошо-хорошо, я приду, — и, кивком попрощавшись, Джинн быстро уходит с балкона.       Наслаждаясь бледным солнцем и холодным ветром, Кэйа смотрит на первые штрихи снега на панораме города, думает о том, что в офисе Фонда этот вид — единственный плюс, и административные помещения центра ему нравятся намного больше. Там солнечно, пахнет благородной прохладой музеев и бетоном нового здания. Всматриваясь в людей у дороги, он замечает красную макушку. Дилюк идёт в чёрном пальто, выслушивая что-то от размахивающего руками Эльзера, пока не останавливается. Кэйа наблюдает за бывшим совсем бесстыдно, пока вдруг алое пятно не сменяется белым — это Рагнвиндр поднял голову, смотря прямо на него. Альберих с трудом сдерживается от порыва спрятаться и медленно отводит взгляд, словно он просто пил свой американо и наслаждался видом, ставит стакан на слегка обледеневшую поверхность перилл…       …и тот выскальзывает у него из рук.       Широким штрихом коричневая жидкость вырисовывает окружность, следуя за центробежной силой, кубики льда блестят в бледно-жёлтом солнечном свете. Дилюк дёргает Эльзера за руку и отходит сам, стекло стакана же, соприкоснувшись с землёй, разлетается так, что вместе с кофе получается увенчанная на кончиках стекляшками восьмиконечная звезда. Кэйа обнаруживает себя наполовину перегнувшимся через балконное ограждение, с вытянутой рукой к земле. Сделать вид, что это не он, не выйдет, и потому он, помогая себе ногой, затягивает корпус в безопасную зону и садится у стены. Оказывается, у него шумит в ушах, дыхание прерывается, и руки страшно дрожат. Самым жутким кажется не то, что его напиток в стеклянной посуде чуть не свалился на голову двум людям, благо, никого не задев, а то, что в моменте Кэйа пытался поймать его, совершенно забыв о том, что он на седьмом этаже.       Растирая руки и жуя губы, пытаясь найти ту грань, когда потенциальная смерть должна была испугать его так, чтобы он не лез через перилла, Альберих сидит, пока не пиликает телефон. Выхватив смартфон из заднего кармана, он быстро открывает рабочий чат и читает то, от чего у него вырывается рваный, истеричный смех:

Д. Рагнвиндр (не звонить!!!):

уважаемые коллеги, прошу вас соблюдать правила безопасности

и во время перекуров и посещений балкона не выносить посуду, столовые приборы и другие тяжёлые вещи,

которые при падении могут нанести вред людям.

никто не хочет попасть в неприятную ситуацию и тем более оплачивать чужие медицинские счета. надеюсь на ваше благоразумие.

Д.

      Смотря на полное отсутствие заглавных букв и такой привычный сухой тон, которым ему год назад объявили о расставании, Кэйа снова поднимает голову к солнцу. И понимает, что день действительно горький и дерьмовый.

***

      Ко второму часу Кэйа страшно пьян.       Но начать нужно не с этого.       Он надел новый лонгслив, пальто с меховым воротником, чтобы не беспокоиться, что его продует. Помыл голову, чтобы на фотографиях выглядеть отлично — Эмбер обожает всё фотографировать, большую часть аватарок за последний год сделала ему она. Побрызгался духами, думая, что флакон почти закончился, а на новый денег нет, но раз сегодня у него день рождения — нужно себя побаловать. Потом проверил, что у тощего рыжего кота Тартальи точно есть корм, и отправился к шести тридцати в «Долю ангелов».       Бар принадлежит компании «Рассвет», поэтому Кэйа не удивился, увидев очередную стилизацию под нео-готику с отсылками на стереотипное средневековье. Не удивился, когда ему вручили огромную коробку и сказали угадывать, кто какой подарок выбрал. Новый портативный лайтбокс от Эмбер — она студентка, а потому явно сделала упор на что-то функциональное и не супер дорогое, но Кэйа не мог перестать улыбаться, глядя на её смущённое лицо. Сертификат в СПА — от Лизы и Джинн. Альбедо, занимавшийся техническим оснащением центра, передал ему от себя и Сахарозы набор украшений с запиской: «Раскрывай ярче свою павлинью сущность». Эола заглянула на пять минут и вручила ему огромный букет белых лилий и пластинку Arctic Monkeys. Кэйа веселился, когда принимал подарки, когда брал в руки ярко пахнущие цветы, когда открывал бутылку вина, которую им принесли. И понял, что вечер безбожно испорчен, когда заметил последний подарок на дне коробки.       Pour Homme от Versace. По флакону в год. Его самые любимые духи, которых он выливал на себя столько, что люди вокруг иногда задыхались. Дилюку они не нравились, но когда Кэйа по утрам наносил их себе на шею — Рагнвиндр, морщась от горечи попавшего в рот спирта, оставлял короткий поцелуй на венке у подбородка.       И теперь он лежит, откровенно напиваясь и ловя сочувствующие взгляды Лизы и Джинн. Полтора года назад Крепус Рагнвиндр, принявший Кэйю как собственного сына и воспитывавший Дилюка один после того, как мать мальчика сбежала из семьи, внезапно умер от сердечного приступа. Скончался на операционном столе, как сказали врачи — переработал, слишком много выпил на дне рождения сына, и изношенный организм не выдержал. Дилюк горевал и винил себя, выгнал всех и заперся в квартире, как только закончил с похоронами. Кэйа пытался его вытащить, но через четыре месяца был вынужден собрать вещи, не вынося более сквозившей от возлюбленного ненависти ко всему миру.       На следующее утро он закономерно получил сухое сообщение о том, что им нужно расстаться.       Сжавшись на столе и смотря на лакированную поверхность, Альберих чувствует, как щиплет глаза. Он понимает, что поступил ужасно. Бросил своего жениха, когда тому было невероятно плохо, не смог помочь и просто сбежал. Он понимает, почему с тех пор они пересекались только на рабочих собраниях и совсем не общались за пределами конференц-зала. Он винил себя в этом сотню раз, хотел попросить прощения — целую тысячу. Так и не решился.       А теперь — флакон духов. Его любимых, и того объёма, при котором их нужно менять каждый год.       Протяжно шмыгнув носом, Кэйа приподнимается и смотрит на размазанный мир. Лиза о чём-то воркует с Джинн, но словно трезвеет, когда видит, как он поднимается. Менеджерка же, тоже заметив движение, встряхивает золотистыми локонами и спрашивает: — Кэй, всё хорошо?.. — он только кивает и тянется к своему пальто. — Ты куда? — Я сигарет возьму, — Джинн пытается строго нахмуриться, но из-за того, что она тоже пьяна, получается скорее выражение, словно она сейчас заплачет, как обиженный ребёнок. — Тут за… за углом, магазин. — Дорогуша, аккуратнее, хорошо? — уточняет Лиза, дожидаясь его кивка. — Возвращайся, мы ждём.       Кэйа только отмахивается и выскальзывает из-за стола. Немного пошатываясь в начале, он пересекает помещение и, поднявшись по лестнице, оказывается на улице.       Мороз кусает горящие щёки, тут же забирается в горло, и Кэйа задыхается. Он чешет шею, и ноготь как-то неприятно царапает кадык — прямо там, где сегодня натёрла пуговица. Прокашлявшись и справившись с порывом тошноты, он почти бегом пересекает проезжую часть, забив на то, есть ли там пешеходный переход, и толчком открывает дверь в помещение.       Белый свет неприятно режет глаза, плотно стоящие полки не дают по-пьяному шататься. Решив, что ему нужно выпить воды, чтобы прийти в себя, Кэйа проходит мимо прилавка и устремляется к горящему в мрачном углу холодильнику. Вода оказывается вся газированная или безумно дорогая, а потому он, стоя с открытой дверью и вдыхая мороз, вслушивается в гудение техники и впивается взглядом в красную банку.       Скользнув пальцами, находит ту, что с пометкой «без сахара». Выхватывает одну банку, потом, зачем-то, другую. Удерживая мокрые от конденсата жестянки, захлопывает холодильник и ещё какое-то время смотрит на полки с газировками, спрашивая себя: — И что я делаю?       Ответа не находится. Зато находятся слова. Сначала такие формальные, неуклюжие: «Добрый вечер, я хотел бы попросить прощения за своё…», потом, когда он уже стоит на кассе и пробивает колу и пачку сигарет, рождаются новые: «Я давно хотел тебе написать…». Когда выходит из магазина — что-то более неформальное, в стиле: «Спасибо за подарок, так приятно!», но возникший в голове восклицательный знак звучит лицемерно. «Наверное, нам надо поговорить», — слишком самонадеянно. Вдруг ему не надо, и он просто отправил первое, что пришло в голову, чтобы не создавать себе образ невнимательного к сотрудникам босса? «Зачем эти духи?» — как претензия, а говорить так про подарки не принято.       Одна из банок оказывается на каком-то выступе здания, вторую Кэйа открывает и отпивает, совсем забыв про сигареты. Мерзкий густой привкус аспартама обволакивает горло. Дилюк бесконечно следил за калориями, поэтому всё пил без сахара, даже обожаемую им колу. Кэйа просто свыкся, чтобы не париться и не путать виды во время походов в магазин. Удивительно, что на такую тупую уступку сил у него хватило, а вот пережить с возлюбленным его горе от потери отца — нет.       «Прости, я дерьмовый человек», — будет звучать, словно он хочет жалости. Он не настолько дерьмовый человек, чтобы делать из себя жертву.       Глядя на красную банку, темноту ночного неба и жёлтые рефлексы от фонарей, он достаёт телефон из кармана и находит нужный чат. Там из старых сообщений ничего нет, только пара рабочих распоряжений, которые Дилюк был вынужден отправить ему лично. Вздохнув и вдруг обретя тупую, пьяную и совершенную в своей глупости ясность, он быстро печатает и отправляет, не давая себе времени на сомнения:

Кэйа А.:

Колу будешь?

      Пожалуй, самое тупое и самое эпатажное, что могло прийти ему в голову спустя год расставания и горьких переглядок. У Дилюка теперь карт-бланш — он сможет его послать без всякой вины и ненужных откровений, решив, что пьяный сотрудник развлекается. Мигает экран, и Кэйа, совершенно не готовый, опускает голову, чтобы посмотреть на ответ, и несколько истерично улыбается, глядя на сообщение.

Д. Рагнвиндр (не звонить!!!):

буду.

Д. Рагнвиндр (не звонить!!!):

20 минут мне дай.

      От следующей фразы сердце подскакивает и начинает биться в горле. Кэйа глупо хлопает глазами, думая, откуда Дилюк знает, где он находится. Потом снова делает глоток холодной колы с аспартамом и морщится, размышляя, что делать. А потом, сдавшись судьбе, забирает банки и направляется к бару, чтобы попрощаться с девочками.

***

      Ручки подарочного пакета неприятно впиваются в кожу ладони, сползают к межфаланговому суставу. Кэйа стоит у перекрёстка и смотрит на то, как аккуратно паркуется чёрная машина, которую он видел сегодня. Лиза и Джинн уже ушли, хитро хихикнув и переглянувшись. Явно были в курсе, откуда в подарочной коробке от сотрудников эти духи и кто их туда положил.       Жёлтые фонари чертят мир линиями света, а Дилюк выскакивает из машины как-то слишком нервно. Кэйа знает каждое его движение, а потому без труда замечает, что его трясёт. Глухая маска спокойствия и попытка идти медленно кажутся фальшивыми, отчего Альберих улыбается и, не сдержавшись, комментирует: — Господин Рагнвиндр, вы прямо как школьник, приглашающий девушку на первый танец на рождественской вечеринке.       Дилюк весь замирает и подбирается, глядя ему прямо в глаза. Хмурый и напряжённый, настолько, что Кэйе самому становится страшно. Кажется, он опять сказал что-то совсем не то, разрушил даже шанс на нормальный разговор…       Дилюк, глубоко вдохнув и выдохнув, прикрывает на несколько секунд глаза, после чего произносит: — Ты сказал про колу. — А? — вздрогнув, Кэйа выныривает из самобичевания и смотрит на уставшее лицо. — А, да.       Холодная банка оказывается в руках Рагнвиндра. Он всё ещё заметно мнётся, впрочем, Кэйа тоже не знает, что ему говорить и как себя вести. Просто тупо стоит перед ним, глядя, как Дилюк щёлкает открывашкой и делает первый глоток. Какое-то время они просто находятся в таком положении, словно время замерло, только какой-то извращённый демиург запустил симуляцию толпы. Кэйа наблюдает за тем, как исчезает меж чужих губ тёмная газировка, и наконец спрашивает, совершенно не сформулировав: — Почему… зачем ты духи отправил? — Дилюк хмурится, и ему приходится пояснить: — Ну, Версаче… или это не ты? — Я. — Тогда зачем?       Дилюк смотрит на него, как на идиота, и Кэйа теряется. Похожий взгляд был сегодня на собрании, и его словно снова окунает в атмосферу холодного кабинета с белым светом и презентацией с некрасивыми графиками вовлечённости. Рот открывается, чтобы извиниться, но Рагнвиндр только выдаёт такое привычное слуху «хмпф», делает глоток колы и отвечает: — Ну… у тебя день рождения. И от тебя не разило этим бергамотом, как обычно, и я подумал, что духи закончились, нужно… — запнувшись, Дилюк явно смущается и отводит взгляд. — Что нужно новые купить. — Ты же их ненавидишь, — уточняет Кэйа, не сдержавшись, и внимательно наблюдает за каждой эмоцией на его лице. Рагнвиндр страшно краснеет, пятна расплываются на его щеках. Как-то сжавшись, Дилюк весь погружается в ворот своего тулупа и становится похож на насупившуюся сову, отчего Альберих расплывается в пьяной улыбке. — Но тебе-то они нравятся. — Действительно.       Снова пауза, ветер щекочет открытую кожу. Смотря на то, как Дилюк привычно сжимает пальцами банку, и жесть хрустит, Кэйа чувствует удар, головокружение и дрожь в ногах. По крайней мере, так он пытается оправдаться перед самим собой за то, что падает на колени и протягивает открывашку, открученную им от второй колы, и произносит: — Прости меня за то, что я идиот.       В такой позе нормальные люди делают предложения с красивыми кольцами от Тиффани, а потому Альберих чувствует себя страшным придурком. С этим пакетом с подарками, бьющим по икре, с впивающимся в руку букетом и вытянутой открывашкой. Дилюк смотрит ошарашенно, а потом, наклонившись, хватает его за локоть и тянет на себя: — Ты придурок? Встань! Ногами холодными на земле… — Простишь? — не унимается Кэйа, краем сознания понимая, что и это звучит ужасно, но не находя другие слова. — За то, что ты на земле сидишь? Прощаю, — отбивает Дилюк, привыкший за годы отношений к его бесконечному вербальному поносу и дурному сарказму. — За то, что бросил меня… — Я идиот! — Я знаю, но нам всё равно надо нормально поговорить, когда ты протрезвеешь, а не когда ты буквально пья… — Но моя пьянь не отменяет моего желания извиниться! Даже за то, что я уронил стакан сегодня, — несколько возмущённо перебивает Кэйа снова, глядя на уставшего Дилюка, и почти переходит на полу-истеричные интонации. — Я… я долго думал о том, что произошло, и что я был совершенно не прав, не понимая, что тебе нужно время, чтобы пережить утрату отца, и мы могли бы преодолеть это вместе, а не игнорировать друг друга, и я тогда зря уехал, ведь ты мог…       Тёплые губы, слегка липкие от колы, касаются его. Кэйа мгновенно расслабляется, вдруг понимая, как он скучал по этому ощущению, по дурному вкусу аспартама на языке и слегка хмурому лицу. Дилюк всегда жмурился, словно боялся, что всё вокруг — лишь сон, и тот растворится, как только он откроет глаза. И Дилюк всегда затыкал его так, когда не выдерживал бесконечного душеизлияния. Тёплая ладонь сжимает бок под пальто, меховой воротник щекочет шею. Кэйа знает, что от него сейчас пахнет вином, а ещё бергамотом и майской розой в исполнении Versace. И потому, пару раз мазнув по чужим губам, отстраняется. — Кажется, это звучит как «прощаю»?       Наверное, будь у Дилюка череп прозрачным — при этом вопросе он бы увидел звёзды благодаря тому, как сильно закатил глаза. — Это звучит как: «Поговорим мы завтра, а сейчас поехали спать».       И Кэйа молча залезает в пахнущую бензином машину, понимая, что сегодня, завтра и всегда в холодильнике будет пара банок кока-колы Zero.