мечта

акума обходит широкую кровать, тихо шипя, потому что снова ударяется об острый угол каркаса. падает рядом, сначала курседу под бок, а потом переползает выше, макушкой ему на тощий живот. костлявая грудная клетка ощущается доской даже сквозь слои футболки и одеяла, но все равно нет ничего мягче и роднее. акума еще немного дергается, а потом находит свободную чужую руку, всовывая туда почищенный мандарин. — как мило, — шмыгает вечно сопливым носом курсед. — закрой ебало и жри, — засовывая себе в рот небольшую дольку, хмыкает в ответ акума. покрытый чернилами палец жмет на паузу, и вот они снова смотрят тиктоки с телефона курседа. опять тупорылые, абсолютно несмешные рекомендации, а с каждым видео и так небольшое (даже в сумме с двоих) количество айкью уходит в бесконечный минус — все как им нравится. через минут пятнадцать телефон улетает куда-то между пледом и одеялом, а они так и продолжают лежать в обнимку. акума что-то говорит про то, что хозяйка квартиры спрашивала про крики в два часа ночи, жалобы от соседей и за протекающий кран в ванной. курсед в ответ только зевнул, закатив глаза на упоминание их ночного марафона слива ммр, ну кто ж знал, что тут стены картонные. — ну бля, мы ж не жалуемся, что снизу челы ебутся как кролики, — продолжает ныть акума. — а сверху пиздюк заебал носиться. — бро, — на лице расплывается тупая ухмылка, — ну хочешь отомстим им? спереди слышится вопросительный хмык. — давай тоже поебемся, только ори погромче. акума в ответ просто молчит. вместо слов куда больше говорят его раздраженные зеленые глаза, когда он поворачивается лицом к курседу. — ебанат. квакающий смех разрушает тишину комнаты, заставляя недовольную физиономию напротив смениться легкой улыбкой. курсед думает о том, что надо будет вести в сервис мустанг, взять у рофлан приколовича рекламу, заказать доставку, и еще куча всяких важных и не очень дел. но все они находятся за пределами этой комнаты. за пределами этого спокойствия. за окном вечереет, солнце красиво закатывается за горизонт, раскрашивая небо в теплую палитру. сквозь красные блядушные шторы пробиваются последние лучики, падая на кровать и щекоча за щиколотку. курсед тянет руку к и так взъерошенной черной макушке, где корни отросли уже на полголовы. да и самому пора в нормальный салон сходить отдать бабок за покрас. но все снова становится так неважно, когда тишина окутывает лучше любого одеяла с утяжелителем для лучшего сна. пальцы почти касаются торчащих во все стороны волос, как вдруг… как вдруг курсед открывает глаза в черноте своей комнаты. взгляд не сразу фокусируется на обстановке, а мозг с задержкой осознает происходящее. рука так и замирает, протянутая куда-то вдаль. вдаль, где никого нет. за окном рассвет, но черные шторы в пол его не пропускают почти. а в стерильно пустой кровати нет никого, кроме самого курседа и пары плюшевых игрушек. розовая свинка в комбинезоне смотрит своими грустными глазами, а маленькая подружка аянами и вовсе отвернулась спиной. никакого сочувствия. только холод утра и очередная пытка одиночеством в сотке квадратов. внутри, где-то там в груди, где должно быть сердце, тяжелеет с каждой секундой все сильнее. тянет куда-то сквозь простынь, сквозь кровать, пол, нижележащие этажи. сквозь землю. курсед скручивается в одинокой постели, натыкаясь на холодный кусочек одеяла, сразу же начиная дрожать. обнимает себя руками, роняя глубокий вздох. пытается начать думать о том, что пальцы, дрожащие и цепляющиеся за плечи — это не его. курсед умеет обманывать аудиторию о том, что стример точно сегодня запустит. маппа о том, что он точно залетит на бит. рекламодателей о том, что за этот месяц точно закроет все интеграции. но только не себя о том, что он в порядке и не нуждается в обычном человеческом тепле. *** в детстве, да и вообще за всю прожитую жизнь, у курседа было много желаний и фантазий. от новой шоколадки на прилавке ларька до крутой гоночной тачки в журнале у одноклассника. тогда он водил по ней пальцами, стирая бумагу от частых касаний, представляя, что однажды проведет рукой по поверхности глянцевого капота, а не по липкой от пролитого чая странице. представлял, как выжимает педаль газа в пол, а на спидометре числа уходят за двести. гоняет по пустым ночным трассам, слыша, как рычит в моторе дикий зверь. кровь вскипала только от одной лишь мысли, что однажды… в семнадцать, после покупки мустанга, пубертатный подросток внутри него насмотрелся на девочек в тиктоке: красивые азиатки с фарфоровой кожей, будто они жили всю жизнь в склепе. их торчащие в стороны волосы, по типажу не достигающие длины ниже плеч. как в их глазах разгорается пламя только лишь от вида курседа, а от того, что он уделяет им внимание — сразу же текут. сидят на пассажирском, громко вздыхая от каждого резкого выворота руля, смотрят своими глубокими чарующими глазами. такая красивая, вечно приклеенная рядом с собой. идущая куда угодно, только чтобы курсед был там. а сейчас курсед громко кроет матом всю кухню, когда попадает острым краем ножа по пальцу вместо колбасы. капелька крови грустно стекает по кончику лезвия, когда курсед начинает рыскать по ящикам в поисках обычного пластыря. на бинт он даже не рассчитывает, потому что аптечка нормальная у него лежит только в багажнике корвета, а в квартире — ну, что хозяин оставил. криво наклеивает на фалангу детский пластырь с рисунком какого-то песика, а через мгновение снова вскрикивает, потому что забыл про сковородку на плите. в итоге последние три яйца оказываются сгоревшими и выброшенными в мусорное ведро. на сковородку он грустно глядит, потому что та закончила свое существование на рекордный месяц дольше всех своих предыдущих подружек. на кухне стоит ужасная вонь, и пока курсед открывает окно, то слышит уведомление с телеграма. открыв настежь и поборов желание спрыгнуть нахуй, он с тихим шорканьем идет обратно в спальню, вытягивать из-под завалов постельного дебильно орущий телефон. спасибо тому, кто пишет, что отправил еще одно сообщение — потому что находится телефон в наволочке. как он туда вообще попал – курсед в душе не ебет, но на мгновение замирает, прежде чем снять блокировку. в голове проносятся мысли о том, что не случайно акума ему сегодня снился — этот уебок игнорит сообщения и звонки уже целую неделю. в сети появляется на пять минут, читает парочку и снова исчезает. да и вчера на стриме получилось так, что курсед позволил себе на минутку побыть более искренним, чем обычно — ответил на вопрос в чате о том, что сейчас с его единственным лучшим другом. поделился личным о том, что думает про его состояние и есть ли хоть какая-то надежда, что оно улучшится. было сложно говорить о том, как же действительно они привязались друг к другу. ведь сказать в шутку о том, что он с этим хуесосом на акуме не дружит, потому что это кринж — это одно. а сказать правду о том, что они не виделись несколько лет, за которые без него стало физически плохо — это другое. а сейчас он снится ему, курсед сбился со счета в который раз уже тот дарит частичку радости, а стоит протянуть руку — исчезает. и теперь еще игнорит его сообщения, гандон. но в телеграме последнее непрочитанное оказывается от маппа. мур [11:57] не планируй ниче мы с маринкой к те заедем седня cvrsed [11:59] нахуя мур [12:00] нг скоро бро а мы уедем с ней поэтому надо с тобой тож отпраздновать (наебениться) курсед не может даже улыбку натянуть, настолько он подавлен от всего происходящего за последние пару дней. но сил сказать маппу о том, что нахуй бы шла эта туса вся — тоже нет. да и не красиво это, слать единственного своего друга, который живет в польше. больше тут курсед никого не знает, а знакомиться не будет. cvrsed [12:02] я в тильте бро мур [12:02] да похуй у нас все равно для тя подарок есть да и кому ты пиздишь мразь мы ток вино привезем как тебе сразу станет лучше * стикер с обезьянкой cvrsed [12:04] * стикер с обезьянкой, которая бьется головой об стол почему в тильте — курсед не поясняет. тоже делает маппу новогодний подарок — один день без раздражающего пиздежа про то, что ему одиноко, и что его настоящий лучший и единственный друг сейчас за тысячи километров, сидит в обдрипанной однушке и сходит с ума в своей ебучей депрессии. без обид для маппа, он тоже классный бро, но… но в такие моменты мапп тоже все хорошо понимает, и просто говорит о том, что однажды все станет лучше. курсед ему не верит. ни тогда, ни вспоминая сейчас. сил так и нет, приходится только вздохнуть, упасть обратно на стул, головой стукаясь об сложенные на столешнице локти. больно. грустно. в животе противно урчит от голода, а в душе скребет от одиночества. обидно, сука. *** все-таки мапп приезжает тем же вечером, сияя радостной, как и всегда, улыбкой. вот она, счастливая жизнь, думается курседу: успех, контракты, обожающая аудитория, деньги. и любимый человек рядом, который с тобой ни смотря ни на что, навсегда. курсед смотрит в их любовь с мариной, как типичный друг-одиночка на своих чуть ли не замужних кентов, — с тихой завистью, но искренне радуясь, что хоть у кого-то в жизни все хорошо. они с мариной любят друг друга долго и крепко, и их чувства не погасли даже спустя годы. такое бывает? курсед удивляется. такие красивые вместе. любящие. любимые друг другом. а внутри снова что-то отваливается. но дверь за маппом захлопывается, а марина не подает своего обычного громкого приветствия. — а где?- мапп прерывает, доставая из рюкзака три бутылки вина. — она скоро приедет, за подарком поехала, ну где-то через час будет, — раздается стук бутылок, но они не разбиваются, — а пока можем напиться. и хоть внутри у курседа тяжело настолько, что даже рекордсмены гиннеса не смогли бы это поднять, идея наебениться в дрова кажется не такой уж и плохой. из плюсов — хоть вырубится быстрее и возможно даже без дурацких снов о том, где он счастлив. был счастлив. первые полбутылки улетают быстро, как компот, под треп маппа о том, что он вчера написал невъебаться какой бит, ну просто мечта. курсед хмыкает, думая о том, что у него тоже есть такая. ну, мечта. и раньше это были крутая тачка и девочка-азиатка, но сейчас… сейчас ему двадцать два, и уже не до детских фантазий. пришло время думать о чем-то действительно важном. о ком-то. у его мечты недовольный взгляд каждый раз, когда приходится вынимать из слива душевой разноцветный комок волос. закатанные глаза на фразу «борщ твой хуйня», и летящая пустая бутылка в сторону курседа, с прямым попадаем в затылок. заспанный вид после оффа стрима в три часа ночи. холодные лодыжки, что прижимаются к тощим курседовским бедрам под одеялом. злые глаза и цепкая хватка на ремне безопасности, когда спидометр показывает за сто девяносто, даже если трасса пустая. смущение на щеках, стоит курседу что-то серьезное и нешуточное сказать о своих чувствах. у его мечты глаза полные депрессии и невозможности жить спокойно. у его мечты больше нет сил. бутылка заканчивается на моменте, когда хлопает входная дверь. по ногам идет холодный воздух, вошедший вместе с мариной. из-за угла видно белую копну волос — точно она, хотя больше было и некому. с порога она начинает здороваться, говорит о том, как же на улице холодно, а потом чем-то грохочет. и тут мапп вскакивает с места, идя к ней. слышатся звуки их слащавых поцелуев, словно они встретились впервые за жизнь. курсед бы закатил глаза как обычно, начал бы ныть о том, что они травмируют его холостяцкую квартиру. но не сегодня. сегодня он молча цедит вино сквозь зубы, поджав под себя ноги, и ожидая, что мапп с мариной будут развлекать его, пока не уедут и не кинут одного в одиноких квадратных метрах. переводит взгляд на них двоих, заходящих в гостиную, но глаза цепляются за три въезжающих вместе с ними чемодана. и курсед ничего не понимает, хмурится, какого хуя они вдруг решили переехать своей семьей к нему в хату. пьяный мозг ведет мысль о том, что, вон, у него только одна вилка, две тарелки и даже сковородки больше нет. даже бокал, из которого он сейчас пьет, привезла эта парочка ему на новоселье. рот открывается в вопросе, но не успевает курсед даже сказать хоть что-то, как марина убегает обратно в коридор, чтобы через секунду начать тащить еще что-то. или… кого-то. — с новым годом! — хлопает она радостно в ладоши, отпуская чужой рукав пуховика. мапп тоже что-то говорит, но у курседа закладывает уши. а еще, кажется, начинаются галлюцинации. так курсед и замирает, с открытым ртом, неверующе глядя в темные зеленые глаза напротив, которые в ступоре не меньше. темные волосы, отросшие, нестриженные, выпадают из-за уха. короткие тонкие пальцы знакомо треплют нервно рукава. и все это выглядит так нереалистично, так… невозможно, нереально, абсурдно. хочется как в рекламе кока-колы десятилетней давности закричать «ты настоящий?!» и упасть в обморок. сердце то бьется, то прекращает, но кровь в ушах стучит так, словно надели кастрюлю на голову и начали по ней стучать. но у курседа в квартире нет кастрюли, нет молотка. только три чемодана, радостные мапп и марина, он сам и… и акума на пороге его дома. стоит как котенок, которого только спустили с рук в новом доме, и он опасливо озирается по сторонам. словно тоже не верит в происходящее. снова хлопает входная дверь, и только тогда курсед замечает, что марина с маппом ушли. упасть в обморок не получается, но ноги друг об друга путаются, стоит подорваться с дивана навстречу. — а…как, — голос звучит хрипло, надорвано, а мысли не получается собрать в одну кучу. только одни сплошные вопросы. как так получилось, что его мечта стоит на пороге его квартиры, точно так же недоверчиво глядя в эту жизнь? как так получилось, что руки неконтролируемо сжимаются вокруг чужого пуховика, прижимая к себе ближе? как так получилось, что акума прячет лицо в воротнике его футболки, рвано выдыхая? курсед не знает. и знать не хочет. одно желание — только чтобы этот день не был очередным ночным бредом, только чтобы акума сейчас не растворился снова, как делает всегда, стоит курседу открыть глаза. — ты правда здесь? — громко дышит он ему в макушку, мокрую от растаявших снежинок. холод на щеках пытается отрезвить, но курсед пьянеет уже не от вина, а от ощущения близости рядом с тем, кто ему бесконечно важнее любого алкоголя, машин и денег. — а ты? — у акумы голос дергается не меньше. — ты тоже настоящий? смех изо рта вырывается нервный, почти что навзрыд. под лопатками смыкаются дрожащие ладони. — я не верю в это. блять. я просто не верю. — я тоже. сколько прошло времени как они стояли, приклеившись друг к другу, никто никогда не узнает. но мапп разрушает интимность момента звуком уведомления — курсед даже не думает ни о ком другом, кто мог бы сейчас написать. больше некому. акума уже здесь стоит, а больше курсед никому не нужен. мапп [22:43] презики маринка положила ему в красный чемодан)))0)00))) хорошей ночи *поцелуйчик — о боже, какой ебанат, — роняет нелепый смешок акума, который подсматривает в телефон. курсед ловит его взгляд, тоже смеется. — ну бро, кто знает, — играет бровями, — как закончится этот вечер. — ты тоже, — акума тыкает ему пальцем в живот, куда-то, где расцветает самое яркое солнце, — ебанат. но несмотря на то, что своим сообщением мапп разъединил их обьятия, все равно атмосфера не сильно поменялась. они все так же смотрят друг на друга так, словно кто-то из них исчезнет. курсед протягивает к нему руку. снова. но теперь акума не пропадает. а только мычит вопросительно, когда пальцы тянут за пуховик. — ну а ты долго планируешь в нем стоять? тут пол с обогревом, вообще-то, — фыркает курсед, почти успешно скрывая восхищение от того, что акума правда тут. чемоданы разгружаются в четыре руки, достаются кружки, от вида которых лица у обоих почти рвутся от улыбки. те самые, в которых они всегда пили у акумы вино. пачка гандонов, заботливо подложенная друзьями, улетает куда-то под стол. оба делают вид, что ничего не заметили. вещи быстро находят свое место у курседа в шкафах на пустых полках. акума посмеивается с его нытья о том, что теперь некуда будет складывать мерч. понимает, что это только шутка. а курсед понимает, что слышать родной голос в реальности, а не в наушниках намного лучше. и пока акума маскирует пустоту шкафа своими старыми футболками, курсед прижимается к нему со спины, утыкаясь носом в плечо, и громко выдыхая. — ты чего? — но акума и сам все понимает. хотя все равно краснеет от услышанного: — соскучился. руки смыкаются на животе, и акума спустя несколько лет впервые проводит пальцами по черным линиям вдоль запястья. ощущается так по родному, что рваный вздох вырывается сам собой. — я тоже. и накрывает замок из рук своими. *** остальные бутылки вина допивают вместе, из тех самых кружек, которые акума вез с собой через тысячи километров. на полке стоит голубой пингвин в белых солнечных очках, на столе валяются недокуренные ашкудишки, и вместо со всем этим бездушные сто квадратов наконец-то хочется назвать домом. они сидят с ногами на диване, обсуждая то, как мапп зачем-то два дня выпрашивал у акумы паспорт, а потом к нему приехали каких-то три мужика, в плечах шире, чем шкаф-купе. как мапп настаивал по звонку на том, чтобы акума собирал свои шмотки и уезжал вместе с ними, что все хорошо, все окей, доверься. как толком ничего не понимающий, он загружал чемоданы в микроавтобус, а через два дня его встретила марина в аэропорту варшавы. и вот он, спустя два часа теперь тут, сидит вместе с курседом, разделяя на двоих ощущение нереалистичности происходящего. соприкасается с ним ногами, пьет с ним вино из кружек с дурацким принтом. но то ли оно пьянит быстрее обычного, то ли оба настолько устали, что морально, что физически. но спать тянет дичайше сильно, настолько, что зевают они в синхрон через каждые два слова. курсед ведет акуму к себе в спальню за руку, не отпуская даже в момент, когда они ложатся. все еще боится, что лишний раз моргнет, на мгновение отпустит его пальцы — и акумы рядом не станет. в беспорядке, среди кучи подушек, двух пледов и одеяла, но уже не в таком одиночестве, как с утра. жмутся друг к другу, словно пингвины, переплетаясь всеми конечностями. — неужели это правда? — вздыхает акума, глядя ему в глаза. — сам не знаю. пальцы перебирают черные волосы, прижимая за затылок к своей груди. курсед вздыхает ему в макушку, не прекращая ни на секунду трогать. подлые червяки внутри понемногу затихают, прекращая отравлять голову мыслями о том, что это лишь сон. фантазия. — я боюсь засыпать. и все равно курсед не сразу понимает, что это не просто мысль в голове пронеслась, а что это слова акумы. — засыпать? — он ворочается в кольце его рук, чтобы подняться, и смотреть глаза в глаза. темные, зеленые, такие уставшие в точно такие же, только карие. — а вдруг утром я снова буду… один. пальцы на его спине сжимаются сами, пока курсед не знает, что и ответить. у самого такие же мысли в голове, а как бороться с ними — не знает. —  я тоже, — все, на что его хватает. — я тоже боюсь проснуться без тебя. у акумы в глазах отчаяние, отражающее собственное. — ты в курсе, что совсем этим не помог? — цокает, глаза закатывает. все как раньше. только теперь в реальности. курсед не хочет думать о том, что его мозг может быть настолько подл сам с собой. — ага. и вот они снова смотрят друг на друга, неотрывно, восполняя все пропущенные дни-месяцы-года. акума перебирает футболку на его спине пальцами, курсед гладит его по щеке. проводит ниже, едва касаясь краешка губ. ведет вдоль линии челюсти, а потом заправляет снова выпавшую черную прядь за ухо. акума медленно прикрывает глаза, когда он приближается к нему ближе. настолько, что они дышат одним воздухом, циркулирующим между приоткрытыми губами напротив. касание легкое, невинное, но такое эмоциональное. курсед облизывает собственные губы, случайно попадая языком на те, что напротив, отчего акума фыркает. — ебанат, — а потом сам же притягивает к себе, обвивая руками шею. исчерченная чернилами рука машинально находит розовую свинку с грустными глазами, отворачивая ее от происходящего. утыкает плюшевой мордашкой в пространство между подушек, на что акума смеется. — че, засмущался, что детские игрушки тебя осудят? — но все равно прижимается ближе, прижимаясь щекой курседу к груди. — отъебись, — фыркает напущено обиженно, одну руку со щеки акумы опуская вниз. нащупывает край футболки, ведя широкую ладонь под нее, и касаясь голой теплой кожи. — ему еще рано такое смотреть. — я уверен, что он уже много увидел от тебя. — ну, тише-тише. и следующая шутка вновь затыкается губами. через пару часов наступит рассвет, а солнечные лучи снова не смогут пробиться сквозь плотные шторы, чтобы согреть комнату. но это не так уж и важно, потому что больше одиночество не наступит.