Не вовремя

Дорога в город была вымощена старым, неровным булыжником, между которым пробивалась упрямая трава. Воздух пах влажной землей после недавнего дождя и дымком из трубы последней на моем пути деревушки. Из леса доносился звон колоколов — не церковный, а тот, что вешали на шеи коровам. Значит, пастух уже выгнал стадо. Я замедлила шаг, вдыхая прохладный утренний воздух. В городе будет шумно, пахнуть потом и жареными колбасками, а здесь… здесь только я, да воробьи, да уходящая вдаль лента дороги. Из-за поворота, заросшего старыми дубами, послышался лязг и приглушенные голоса. Я прижалась к краю дороги, давая место. Но это не был обоз. Трое стражников в потертых кожаных дублетах шли неспешно, оглядывая окрестность с таким видом, будто искали потерянную монету. Их взгляды скользнули по мне, и я опустила глаза, надеясь, что они пройдут мимо. Они не прошли. - Стой, красавица, — хриплый голос прозвучал прямо надо мной. Я подняла голову. Самый старший из них, с шрамом через губу, уставился на мои волосы. - Рыжая. Я инстинктивно сделала шаг назад, но его рука, грубая и тяжелая, схватила меня за предплечье. - Пустите! — вырвалось у меня, голос дрогнул. Я попыталась вырваться, но его хватка была железной. - Успокойся, деваха. Не убудет с тебя, — другой стражник, помоложе, с безразличными глазами, осмотрел меня с ног до головы. - Подходит. Тащи ее. - Что вам от меня нужно? Я просто иду на рынок! — Я уже не пыталась скрыть панику. Сердце колотилось где-то в горле. Старший наклонился ко мне, его дыхание пахло луком и дешевым вином. - Граф сегодня в город пожалует. Для него развлечения всякие приготовлены. Поперва трех шлюх высекут, опосля пир там и прочее. Граф говорят, рыжих не полюбляет.  Было три рыжих шлюхи, да одна ночью скончалась. Не от хорошей жизни, ясное дело. Нехватка получается. Нехорошо, городу убыток. Мир поплыл у меня перед глазами. Порка? Площадь? Я слышала шепотки о таких вещах, о том, как граф любит зрелища. Но чтобы это касалось меня… - Я не шлюха! Я из деревни, меня все знают! Мой отец… Удар был коротким и жестким. Не по лицу, а по солнечному сплетению. Воздух вырвался из легких, и я согнулась пополам, захлебываясь кашлем. - Теперь послушай меня внимательно, деревенская мышь, — прошипел он, притягивая мое лицо к своему. - Сыграешь свою роль молча — получишь сорок плетей. Выживешь — отпустим. Будешь кричать, кто ты такая, звать отца…  Он усмехнулся, обнажая кривые желтые зубы. - Получишь все сто. И твоему отцу найдем работу в каменоломнях. Поняла? Я поняла. Поняла всем своим существом, каждой дрожащей частицей. Это не был кошмар. Это была правда. Солнце светило, птицы пели, а эти люди спокойно решали, сколько полос кровавых оставить на моей спине. - Иди, что ли. Не время тут торчать. Они поволокли меня по дороге, но не к городским воротам, а вдоль стены, к какому-то казенному строению. Я не плакала. Слезы просто не шли. Во мне было только леденящее безмолвие и одна-единственная мысль, отстукивающая в такт шагам: сорок или сто. Сорок или сто. Они втолкнули меня в темное, пропахшее потом и плесенью помещение. Дверь захлопнулась, щель под ней была единственной полоской света. - Новенькая? — раздался из угла хриплый женский голос. Я присмотрелась. В полумраке сидели две женщины. У одной были коротко остриженные рыжие волосы, у другой — длинные, спутанные и грязные. Тоже рыжие. Они смотрели на меня без интереса, с пугающей покорностью. - Рыжая,  — сказала первая и слабо усмехнулась. – Значит поучаствуешь в представлении девочка. Я прижалась спиной к холодной каменной стене и медленно сползла на землю. Сорок или сто. Я закрыла глаза и пыталась представить лицо отца, запах хлеба из печи, шум леса за деревней. Но в голове был только счет. Сорок плетей, сорок плетей/, сорок… Солнце било в глаза, безжалостное и яркое. Меня и двух других женщин вытолкали на площадь, ослепляющую белизной выщербленного камня. Воздух гудел от голосов сотен людей, собравшихся поглазеть на зрелище. Пахло жареным мясом, потом и чем-то сладковато-гнилым. Где-то неподалеку стучал молот кузнеца, будто отбивая такт для всего этого кошмара. В центре площади стоял столб, темный и гладкий от времени и непогоды. К одному из них уже привязывали первую из женщин, ту, что с короткими волосами. С  нее сорвали платье по пояс. Она не сопротивлялась. Ее взгляд был устремлен куда-то далеко, поверх голов толпы. Глашатай что-то кричал о блудницах и очищении, но слова тонули в гуле. Я видела только палача — здоровенного мужчину в кожаном фартуке. Он разминал плечи, в его руке была плеть с несколькими хвостами, на концах которых виднелись узелки. Первый удар прозвучал как мокрый щелчок. Женщина вскрикнула — коротко, отрывисто. Плеть впилась в белую кожу. проступила алая полоса. Второй удар. Третий. Она больше не кричала, только ее тело вздрагивало и обвисало на веревках после каждого соприкосновения с кожей. Толпа ревела, одобряя или требуя большего — я уже не различала. Я смотрела, не в силах отвести глаз. Мои ноги стали ватными, в ушах звенело. Я чувствовала кислый вкус страха на языке. Это ждет и меня. Сейчас. Сняли со столба исполосованную первую, поволокли к столбу вторую, с длинными волосами. Она плакала, бормотала что-то невнятное. Ее привязывали дольше, она вырывалась. Плеть свистнула. Ее крик был пронзительным, детским. Я закрыла глаза, но звук впивался в мозг острее любого лезвия. Я снова открыла их, увидев, как по ее спине и ногам струится кровь. Как проявляются новые полосы – десять, двадцать, сорок. - Молоденькая! Давай, красотка, тебя граф ждет! — чья-то грубая рука толкнула меня вперед. Меня поволокли к столбу. Стащили вниз платье, толпа одобрительно залюлюкала, увидев мое красивое молодое тело. Я даже не до конца поняла что на мое тело смотрят сотни голодных взглядов, в голове стоял туман. Дерево было шершавым, теплым от солнца. Мне скрутили руки над головой, обмотав веревкой так, что сухожилия на кистях заныли от напряжения. Я уткнулась лбом в шершавую древесину, чувствуя, как мелкая стружка впивается в кожу. Перед глазами поплыли круги. Я пыталась думать о чем-то другом, о доме, о лесе, но единственное, что оставалось в голове — это счет. Сорок. Сорок. Позади раздались шаги. Тяжелые, мерные. Первый удар. Он пришелся не как боль. Сначала это было ощущение жгучего огня, будто мне на спину выплеснули кипяток. Прошла секунда. И тогда боль пришла — глухая, разрывающая, волной накатившая от поясницы до самых пяток. Я вдохнула, но не смогла издать звука. Воздух застрял в горле. Второй удар лег чуть ниже. На этот раз тело выгнулось против моей воли, короткий стон вырвался сквозь стиснутые зубы. Это было похоже на прикосновение раскаленного железа. Кожа горела. Третий. Четвертый. Боль перестала быть отдельными вспышками. Она слилась в одно сплошное море огня, в котором я тонула. С каждым новым ударом волна поднималась выше, заливая сознание. Я слышала свист плети в воздухе, приглушенный, будто через вату, и следующий за ним щелчок, от которого все мое существо содрогалось. Пятый. Шестой. Я начала считать. Про себя. Тихо. Семь. Восемь. Спину пожирал огонь. Девять. Десять. Я почувствовала что-то мокрое и теплое, стекающее по пояснице. Одиннадцать. Двенадцать. Дыхание стало хриплым, прерывистым. Я кусала губу до крови, лишь бы не закричать. Не просить пощады, не сказать кто я. Не дать им сотни. Тринадцать. Четырнадцать. Мир сузился до столба, до запаха собственного пота и страха, до неумолимого ритма ударов. Гул толпы, солнце, собственное тело — все это стало далеким, нереальным. Осталась только боль и счет. Пятнадцать. Шестнадцать. Вдох. Выдох. Дерево под щекой. Семнадцать. Восемнадцать. Кажется, я плачу. По щекам текут слезы, соленые на вкус. Девятнадцать. Двадцать. Удар пришелся по уже разорванному месту. Это было уже не жжение, а что-то новое, белое и слепящее, взрыв внутри позвоночника. Мое тело дернулось в судороге, колени подкосились, и я повисла на веревках, которые впивались в запястья. На мгновение воцарилась тишина. Палач, должно быть, отдышался. Я висела, безвольно уткнувшись лицом в столб, и слушала, как моя кровь капает на нагретые солнцем камни подо мной. Кап. Кап. Кап. Половина. Двадцать первый удар отозвался не в коже, а глубоко в костях, как будто мне молотом раздробили позвонки. Я закричала. Тихий, хриплый звук, которого я так боялась, вырвался наружу, и после этого удержать что-либо внутри уже не было сил. Двадцать второй. Двадцать третий. Боль стала иной. Острой и тупой одновременно. Она пожирала остатки мыслей, оставляя только животный ужас. Я больше не считала. Числа потеряли смысл. Существовал только интервал между свистом в воздухе и тем, как мое тело вздрагивало, разрываясь на части. Где-то между ударами я услышала голос палача, тяжелое дыхание. - Крепкая ты, чертовка, — просипел он, занося плеть снова. Кто-то в толпе крикнул: - Хватит, сломаешь!» Другой голос парировал: - Жалко блядь рыжую? Тридцатый удар пришелся по ребрам. Хруст, негромкий, но отчетливый, донесся до меня сквозь гул в ушах. Теперь каждый вдох стал ножом в бок. Я перестала чувствовать ноги. Они были чужими, тяжелыми, прибитыми к земле. Я висела на руках, веревки впивались в запястья до кости. Спина превратилась в сплошной кровавый рубец, пульсирующий в такт сердцу. Сороковой удар был последним. Он слился с предыдущими в одну долгую агонию. Свист, щелчок, и наступила тишина. Не сразу я поняла, что все кончено. Руки развязали. Я рухнула на камни, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Холодная булыжная мостовая обожгла щеку. Я лежала в луже собственной крови, и мне было все равно. - Встать.  Чей-то сапог толкнул меня в бок, в место свежего удара. Я застонала, свернувшись калачом. - Говорю, встань. Граф милостив, лекаря позвал. Меня грубо подняли под мышки. Мир поплыл перед глазами. Какой-то мужчина в запачканной одежде, не глядя в лицо, намазал мне спину чем-то липким и жгучим. Я вскрикнула, кусая губу. Потом он кое-как перевязал ее тряпьем, которое мгновенно пропиталось кровью. В руку сунули маленький, тяжелый предмет. Я с трудом разжала пальцы. Три медных монеты. Плата за мою поруганную плоть. За сорок ударов. - А теперь проваливай. И чтоб духу твоего здесь больше не было, — бросил стражник. Я с трудом, безмолвно крича от боли, натянула платье, сделала шаг. Ноги подкосились. Еще шаг. Каждый мускул, каждый нерв кричал от протеста. Я шла, сгорбившись, как старуха, не поднимая глаз. Толпа расступалась, кто-то смотрел с жалостью, кто-то с презрением, большинство — с пустым любопытством. Их взгляды были такими же болезненными, как удары. Я дошла до края площади и прислонилась к холодной стене дома, пытаясь перевести дух. В глазах темнело. Задача, ради которой меня послали в город, всплыла в сознании, как навязчивый кошмар. Соль. Мука. Иголки. Дела никто не отменял. Деревня ждала. Я побрела к рынку, цепляясь за стены. Запах спелых фруктов, свежего хлеба и тухлятины ударил в нос, заставив желудок сжаться. Голоса торговцев оглушали. - Свежая рыба! Прямо с реки! - Кожи, лучшие кожи! Я подошла к прилавку, где торговали солью. Мужчина с обветренным лицом оценивающе посмотрел на меня, на мою окровавленную спину, на мои пустые глаза. - Что надо, девочка? — его голос был хриплым от постоянных криков. - Соль, — прошептала я. Собственный голос показался мне чужим. — Меру. Он насыпал серые кристаллы в мой холщовый мешок. - Три фартинга. Я молча протянула одну из медных монет. Та самая. Та, что дали за боль. Он забрал ее, сунул в кожаный мешок у пояса и отсчитал сдачу — несколько мелких монеток. Они обожгли мне ладонь. - Что с тобой случилось-то? — спросил он, уже глядя на следующего покупателя. Я ничего не ответила. Просто взяла мешок с солью и пошла дальше. Каждый шаг отзывался огнем в спине. Каждый взгляд прохожего прожигал насквозь. Я купила муку, отдав вторую монету. Потом иголки, самые дешевые. Три монеты превратились в тяжесть в узле и несколько жалких фартингов в кармане. Долг был выплачен. Цена — моя спина, моё достоинство. Я вышла за городские ворота, оставив за собой шум и смрад. Дорога домой вилась впереди, длинная и пыльная. Солнце клонилось к закату. Я шла, чувствуя, как застывающая на спине кровь стягивает кожу. Впереди был дом. И молчание. Всегда молчание.