Сомнения

Донелла не любит сомневаться. Сомнения — это трещина, брешь, сломанный винтик в гигантской машине. Они, как паразит, заползают в мысли, выедают все подчастую, по частичке. Медленно и верно, чтобы ты не заметил. Чтобы не успел дать отпор. Они прогрызают мозг, оставляют в них полосы-тунелли, делают тебя невнимательнее. Слабее. Донелла ненавидит сомневаться. Но не может не. Не может смотреть на этого ребёнка и не чувствовать этих паразитов в своей голове. Потому что она явно поторопилась, поспешила. Поступила глупо, необдуманно. Она никогда не поступает глупо и необдуманно. Никогда не дает себя разжалобить, смягчить. Тогда что это было? Что такого она нашла в этом жалком бездомном мальчишке? Он не отличается никакими выдающимися навыками. Не умеет драться, не умеет правильно врать, не умеет обращаться с оружием. Он не умеет ничего, кроме, разве что, воровства с рынков. И такой ребёнок — балласт. Из него не выйдет первоклассный боец или разведчик. Даже спустя два месяца — он все еще не показывает впечатляющих результатов. Все задания, на которые Донелла его посылала, заканчивались провалом, и ей каждый раз приходилось подчищать все за ним, что и получалось не всегда: встречи с информаторами в той таверне они больше не проводят. А его бесконечные потоки извинений, его сцепленные в замок пальцы, его поджатые в попытке не заплакать губы, его носок ботинка, виновато скребущий пол, и его стыдливо опущенные глаза, зелёные-зелёные, Донелла нигде таких не видела, — все это вселяло какое-то неясное раздражение. Настороженное, паразитическое. Хьюго был сплошным сомнением, слепым шагом в пропасть. И Донелле стоило бы от него избавиться, из него все равно ничего не получится. Эта мысль мучает её уже не первую неделю, и, как бы она не обращала внимание на то, что думают люди вокруг неё, она не может не замечать взгляды, которыми её подопечные провожают Хьюго. И они омерзительно, зубодробительно правы. Ей бы стоило от него избавиться. Источник сомнений — источник проблем, это истина. Ей бы стоило… — На окраине города есть лавка с запчастями, — её голос чётко отскакивает от стен кабинета. Глаза она не сводит с отчета, из принципа не поднимает на ребёнка. Она видела это зашуганное выражение лица уже сотни раз. — Ты проходишь мимо неё, за углом тебя встретит человек в плаще. Он передаст конверт, — она опирается одной ладонью на столешницу, барабаня по ней пальцами. — С человеком ты не говоришь, в конверт не заглядываешь, — она обходит стол. — Молча забираешь и приносишь мне. Понял? — и все-таки поднимает на него глаза. Во имя Деманитуса. Этот ребёнок — одно сплошное сомнение. Он смотрит на нее подбитой птицей, загнанным в угол подворотни щенком. Даже спустя два месяца. Но что-то в его взгляде… Что-то в нем не то. — Хьюго, — говорит она уже более вкрадчиво, более настороженно. Почему он так пристально на неё смотрит? — Ты меня понял? И мальчишка вздрагивает, будто только сейчас её услышал. — Д-да! Да, я понял! ‐ пищит он и часто-часто кивает, словно… словно что-то скрывает. Донелла хмурится. Ребёнок действительно выглядит не так, как обычно. Более напуганным, более нервным, более дерганым, более ребенковым. Но почему? Он снова что-то натворил? Снова умолчал о каких-то косяках на задании? Его снова пытались избить её солдаты из западного крыла? Снова потерял отчёты? Да что с ним такое? Эти сомнения, сомнения, сомнения, они скребут мозг, когтями лязгают по ребрам. Но Донелла ничего не говорит. Она скрещивает руки на груди и внимательнее вглядывается в поразительно зелёные глаза. — Отлично, — очень неубежденно говорит она. Кивает на дверь. — Тогда ступай. И чтобы не было как в прошлый раз. Хьюго неловко кивает. Но почему-то не уходит. Он почему-то мнется на месте, разглядывая потертые половицы. Почему-то прижимает ладони к груди, будто… держит в них что-то? Донелла хмурится сильнее. — Хьюго, — уже менее терпеливо говорит она, стуча пальцами по сгибу локтя. Сомнения, сомнения, сомнения, они паразитами вгрызаются в ее голову. — Я сказала, ты можешь идти, — медленно и с расстановкой говорит она. И Хьюго поднимает на нее глаза. Зеленые-зеленые, напуганные, будто ему… неловко? Он несколько секунд изучает лицо Донеллы взглядом. Сглатывает. — Д-да, да, сейчас, я просто… — он опускает глаза на свои ладони, и она убеждается, что он действительно держит что-то в руках. — Я просто хотел… — он снова смотрит на нее, потом на свои руки, потом снова на нее. Донелла выжидающе выгибает бровь. — Я… ну, я… И резко выдыхает. А потом делает рывок в ее сторону. И ещё бы секунда, и Донелла инстинктивно скрутила бы ему руку. Нельзя подходить к ней так внезапно, так близко — это знает каждый, даже самые приближенные солдаты. И она бы определенно инстинктивно это сделала, в любой другой ситуации бы точно. Но все, что она сделала инстинктивно, — это сжала пальцы, когда что-то оказалось всунуто ей в руки. Хьюго отпрянул от неё, как ошпаренный, и выскочил из кабинета так быстро, что Донелла не успела ничего сказать. Когда дверь медленно захлопывается, а вихрь, который поднял ребёнок, стихает, она удивленно хлопает глазами. Отнимает руки от груди. И замирает. В ее ладонях лежит скрюченный кусок металлолома. Но только на первый взгляд, потому что, стоит ей присмотреться получше, она понимает, что это спаянные друг с другом шестеренки. Разных размеров и разной степени окисления, они складываются в узор, который нельзя воссоздать случайно. Сварочные швы местами кривые и неумелые, но в них читается какое-то поразительное упрямство, старание. Детская искренность. И, вертя это в руках, она осознает то, отчего цепенеет только больше. Шестеркнки спаяны в форме сердца. Кривого, изогнутого, анатомически правильного сердца. Донелла поднимает взгляд на дверь. Снова опускает на шестеркнки. Сжимает губы. Она должна это выбросить. Потому что это сплошные сомнения, это множит паразитов в её голове, через мозг прогрызается глубже, подребернее. Источник сомнений — источник проблем. От него надо избавиться. Сомнения — это брешь, трещина, слабость. Сомнения — это то, что погубило её однажды. А она не может позволить себе повторить свою ошибку сно… Она резко выдыхает. Опускает глаза на шестеркнки. Сжимает пальцы, большим оглаживая самую маленькую бронзовую детальку. Обходит стол. Выдвигает верхний ящик справа. Бросает поделку, запихивая её в самый дальний угол. Задвигает ящик. Отходит к окну. Скрещивает руки на груди. Выдыхает сквозь стиснутые зубы. Сомнения. Дон их просто ненавидит.

***

— …А потом они сказали мне, что я неправильно посчитал формулу! Хьюго опять возмущенно всплескивает руками, покачиваясь на стуле перед её столом. — Но я-то не настолько дурак! Если они думали, что смогут меня подловить, то могли бы попытаться и получше! Я алхимик, что вообще эти напыщенные несдернийцы понимают?! Донелла слушает молча, бездумно заполняя отчёты. С тех пор, как Хьюго остался в Короне, увидеться им удаётся с натяжкой раз в месяц. Он успевает заскочить к ней в кабинет в перерывах между конференциями или, как сегодня, в свободные пару часов, пока Вэриан в очередной раз ведет лекцию по алхимии в рамках обмена научными достижениями с Ингварром. И, как правило, все, во что превращаются их разговоры, — это… — …видела бы ты лица этих всезнаек, когда моя гипотеза оказалась правильной! До сих пор не понимаю, как их вообще допустили до академического общества Несдернии! — Сильно не зазнавайся, — говорит она, не поднимая глаз. — Один раз ошибешься — им этого хватит. — Да ничего я не ошибусь! — Хьюго фыркает, волнисто махнув рукой. Жест этот он перенял от Вэриана, она знает. — А даже если и ошибусь, они этого все равно не заметят. Клянусь, Донни, они не знают даже самых элементарных вещей!.. И Хьюго ещё минут пятнадцать рассказывает про глупых ученых Несдернии во главе с Сент-Круа, рассказывает про надоедающего ему Юджина Фицерберта, рассказывает про то, какой король Фредерик придурок, рассказывает, как они с Вэрианом, — теперь — всегда с Вэрианом, — полночи провозились с новыми химикатами, которые им привезли Нуру и Йонг. Он много чего рассказывает и даже не замечает, как Донелла украдкой бросает взгляд на правый верхний ящик стола. Туда, где в самом углу, под кипой бумаг, под ворохом документов и отчетов, лежит кривое анатомическое сердце, неумело спаянное из ржавых шестерёнок. Не замечает, как её губы трогает едва заметная улыбка. Донелла не любит сомневаться. И мысль о том, что поводов для этого у нее больше нет, заставляет что-то криво спаянное и шестереночное завертеться у нее под ребрами.