showfall

ёнджун-а — это был такой тихий, почти невинный зов, прозвучавший в ночной тишине и тут же растворившись в снежной округе приглушённым эхо. всего одно слово, выдохнутое знакомым голосом. и ёнджун, конечно же, повернулся с интересом выискивая облодателя голоса. конечно он всегда поворачивался на этот голос. мысль о том, что это ловушка, мелькнула где-то на периферии сознания, но было уже поздно. ведь прямо сейчас в лицо, с характерным глухим шмяком, врезался снежок разлитевшись в разные стороны. не просто комочек, а тот самый, смачный, слепленный с усердием и предательски точный, чтобы все лицо было снежным. холодная острая вспышка, заставившая рефлекторно зажмуриться, и тут же — леденящая влага, стекающая по щеке под воротник. ёнджун застыл, как будто в него кинули не комок снега, а заклинание, заставившее бездействовать и замереть на какое-то мгновение. посреди полупустой улицы, моргая, и постепенно, по капле стикающей мокрой дорожкой по щеке, наконец осознал произошедшее. ему. буквально. зарядили. прямо в цель. а сквозь легкий звон в ушах, который повторно отбивал тот самый шлепок снежка уже пробивался другой звук — тёплый, пузырящийся, заразительный смех, который ёнджун был готов записать себе на пленку и слушать, слушать слушать. тот самый, который нельзя было спутать ни с каким другим и даже в толпе людей. смех бомгю, который сливался с ночной темнотой и был таким громким, таким жизненным, что, казалось, его могут услышать даже эти несколько одиноких прохожих, бредущих с работы и изредка поглядывая на них. начались долгожданные выходные. эти два драгоценных дня, когда время теряет свою власть и превращается из строгого надзирателя в покорного слугу. можно наконец-то забыться — стереть грань между «надо» и «хочу». а это значило только одно: младший не даст ему спокойно прожить эти два дня. хотя... разве хоть один день с ним вообще был спокойным? это была риторика, ответ на который ёнджун знал прекрасно. выходные обещает будить старшего дурацкими детскими песнями бомгю, которые ёнджун, кажется, уже выучил наизусть. может...в этом и таилась своя магия? сквозь раздражение и желание зарыться с головой в подушку пробивалось странное, теплое чувство. ведь эти дурацкие песни звучали только для него. это был его личный, нелепый будильник, мелодия которого означала, что новый день начнется не в одиночестве, а с улыбки, пусть и спрятанной за ворчанием. ёнджун будет ворчать, делать вид, что злится, но в конце концов не удержится и рассмеется, когда младший, закончив свой «утренний концерт», примчится в комнату и запрыгнет на кровать впечатывая старшего в матрас душа объятиями, и чувствуя пахнущую свежим воздухом его любимый гелем для душа. тогда ёнджун поймает его взгляд — сияющий, полный задора и какой-то безграничной, детской нежности, от которой перехватывает дыхание. а потом они, переплетаясь пальцами, неторопливо потопают на кухню, где их уже ждало самое сладкое утро. воздух быстро наполнится ароматом ванили, пока бомгю, сосредоточенно нахмурив лоб, будет замешивать тесто для блинчиков. в этот момент ёнджун, подкравшись на цыпочках, как ласковый котенок, нежно прижмется к его спине. и обвив парня руками, крепко обхватит его талию, а собственные ладони медленно, почти невесомо, начнут бродить по тёплому животу бомгю, вызывая лёгкую щекотку. от этого младший не сможет сдержать тихого, счастливого хихиканья. но на этом ёнджун не остановится. склонив голову, он начнет изучать изгибы его шеи своими пухлыми губами, оставляя за собой едва заметные горячие дорожки поцелуев. вздрагивая бомгю с мелодичным смехом пытается уклониться, сквозь прерывистое дыхание протестовать: — хён… ну я же готовлю.. но в его голосе не было ни капли убедительности — только бесконечная нежность и желание, чтобы этот миг длился вечно и ни за что не заканчивался. когда их коленки будут соприкасаться под столом, создавая отдельный, маленький мирок тепла. и конечно борьба за последний кусочек блинчика, который неизменно закончится тем, что он уступит его младшему, просто чтобы увидеть, как тот зажмурится от счастья, с такой улыбкой заглотит уже наконец этот несчастный кусочек. и тишина, такая редкая в их шумном мире, будет наполнена не неловкостью, а безмолвным пониманием, когда достаточно просто сидеть рядом, чувствуя биение двух сердец в унисон. потому что «спокойный» — это не про них. их синоним спокойствия — это счастье, яркое, оглушительное, иногда доводящее до белого каления, но всегда, всегда наполненное любовью. пряча улыбку в чашке с утренним кофе, ёнджун знал: ни за что на свете он не променял бы эту суматошную нежность ни на какое спокойствие в мире. — прости! я не думал, что попаду прямо в лицо! — это бомгю уже подбежал к нему вприпрыжку, слова вылетали пулемётной очередью, но в его глазах плясали знакомые искринки, а губы дёргались, пытаясь сдержать новый приступ смеха. и кстати, кажется появилось желание слепить ещё один комочек, и победно закидать стоящего. но тут он увидел — как по лицу ёнджуна медленно стекает тающий снег, как он всё ещё стоит в той же ошеломлённой позе. и это зрелище переполнило чашу. смех снова накатил, такой неудержимый, что бомгю схватился за живот, согнулся пополам и чуть не рухнул на землю, беззвучно трясясь и взрываясь хохотом. а ёнджун... ёнджун уже не был потресен. холод на щеке постепенно таял, сменяясь теплом, которое разливалось изнутра. он не мог не улыбнуться. не мог не наблюдать за этим хаосом в человеческом обличье. смотрел, как бомгю, наконец, отдышавшись, поднимает к нему заплаканное от смеха, счастливое лицо, тычет пальцем в его, ёнджуна, щёку. — с..смотри! — выдавливает он между смешками. — ещё н..не растаял! — палец указывает на тот самый клочок снега, прилипший к коже. этого оказывается достаточно, чтобы новая, ещё более мощная волна смеха накрыла его с головой. он снова задыхается, беззвучно, по-ребячески. и вот тут та терпение ёнджуна, или, вернее, его игра в терпение, подошла к концу. — ах, тaaaaк... — протянул тот, пока в голосе зазвенела сталь. бомгю сразу понял, он что-то задумал... мгновение — и младший уже в капкане. руки бомгю прижаты к бокам крепкой хваткой старшего. объятия, из которых не вырваться. — нет! — взвизгнул бомгю, и началась буча. младший забунтовал, затопал ногами, извиваясь всем телом, пытаясь выскользнуть, оттолкнуть, ослабить хватку, да что угодно лишь бы наконец быть на свободе. но ёнджун только крепче сжал объятия, эти заставляя бомгю почувствовал, как мышцы его рук заметно напряглись, становясь подобными железу. и он понял. понял с кристальной ясностью, как приговор: вырваться не получится. однозначно. рывки стали отчаяннее, но от этого только смешнее. в этот самый момент, используя его же инерцию, ёнджун легко поддел и опрокинул тело. мир для бомгю перевернулся с ног на голову, и он с глухим пуфом приземлился спиной в ближайший сугроб. мягкий, как пух, и такой же белоснежный. воздух вырвался из лёгких, и на секунду воцарилась тишина, которую нарушил смех. только на этот раз смеялся ёнджун, стоя над ним и наблюдая, как бомгю что-то неразборчиво и обиженно бормочет себе под нос, явно не собираясь покидать своё снежное ложе и даже пытаясь забавно спрятать лицо в капюшон. — ну? чего не встаём? — ёнджун приблизился и без церемоний оттянул капюшон, заставляя того посмотреть на себя. — здесь удобно, — буркнул бомгю, но уже без прежнего надрыва, скорее, ворчливо. он даже ерзнул, будто ища более комфортную позу в снежной перине. вскоре поднял на старшего взгляд, в котором снова заплясали эти знакомые искорки. — присоединишься? — он одарил ёнджуна той самой своей солнечной улыбкой, перед которой было ну невозможно устоять. ёнджун ничего не ответил. в ответ лишь плюхнулся рядом, принимая приглашение, а от его падения снежинки взметнулись в воздух серебряной пылью. старший лежал на спине, чувствуя, как холод через куртку медленно пробирается к телу, но ему было всё равно. совсем. краем глаза он глянул на младшего. бомгю лежал, запрокинув голову, и увлеченно рассматривал ночной мрак, усыпанный тысячами блестящих, ледяных точек. звёзды в этот вечер горели особенно ярко, слишком хорошо подчёркивая эту зимнюю, ночную, почти сказочную атмосферу. но ёнджун быстро отвёл взгляд от неба. глаза прилипли к профилю бомгю, к сосредоточенному лицу, к ресницам, на которые тоже упало несколько снежинок. — так красиво, — бомгю облегчённо выдохнул, словенo сбросив с плеч тяжёлую ношу, и медленно повернул голову к старшему. замер. потому что ёнджун был совсем близко. так близко, что бомгю мог разглядеть каждую его ресницу, каждую капельку, растаявшую на горячей коже. ёнджун совсем не стеснялся этого, смотрел прямо, открыто, прожигая его своим тёплым взглядом, в котором не было ни капли зимнего холода. — безумно, — тихо сказал старший, но он сейчас говорил совсем не про небо, в котором секунду назад тонул бомгю. он говорил про него. всегда про него. на сказанное бомгю лишь улыбнулся, уголки губ поднялись выше, и он придвинулся ещё на сантиметр, заставляя уже ёнджуна замереть. теперь их разделяла какая-то смехотворная малость, пара сантиметров, не больше. мягко, почти невесомо, бомгю потёрся кончиком своего носа о нос ёнджуна. словно котёнок, который ищет ласки и тепла. это движение было таким нежным, таким доверчивым, что у ёнджуна внутри всё оборвалось. словно создавая между ними искру, бомгю тихо рассмеялся и чуть отстранился. но не на исходную позицию, а всё так же оставаясь почти вплотную. ёнджун не выдержал и рассмеялся в ответ, беззвучно, лишь щурясь от счастья, и часто хлопнул ресницами, с которых наконец слетели последние серебряные снежинки. этих пары сантиметров старшему показались слишком много. слишком. одно движение — и он сократил его до нуля. его губы нашли губы бомгю — такие желанные, холодные снаружи, но обжигающе тёплые внутри. это был нежный, неторопливый поцелуй, в котором было всё: и смех, и снег, и эта бесконечная ночь над головой. но уже через мгновение ёнджун почувствовал сквозь прикосновение, как губы бомгю растягиваются в счастливой, беззаботной улыбке. тот слабо прижался и повернул голову, отвечая на поцелуй с такой нежностью, что у ёнджуна потемнело в глазах. прежде чем младший успел потянуться ладонью к его затылку, чтобы притянуть ближе, ёнджун решил проучить этого глупыша и нежно прикусил его размякшую нижнюю губу, заставив того вздрогнуть от неожиданности, а потом снова покорил её своим поцелуем, уже более уверенным и глубоким. от этого у младшего вырвался громкий, сдавленный вздох прямо в его губы, которые продолжали своё неспешное, но настойчивое исследование. меняя позу, старший приподнялся, упёршись локтем в снег, и продолжил, словно слепой, изучать и запоминать каждый изгиб, каждую линию этих пухлых, таких родных губ. оторвавшись, ёнджун с шумом вдохнул холодный воздух, пытаясь остудить пылающую кровь. перед ним было алое, растерянное и безумно счастливое лицо бомгю и его припухшие, влажные от поцелуя губы, на которых ёнджун до сих пор ощущал своё прикосновение. он снова опустился рядом. наступила тишина, тёплая и полная понимания. холод снега давно перестал иметь значение, уступив место теплу, которое разливалось по груди согревая. ёнджун протянул руку, смахнул с волос бомгю остатки снега и оставил ладонь на его щеке, чувствуя, как та постепенно согревается под его прикосновением. — пойдём домой, замёрзнешь же, — беспокоясь начал ёнджун, но сам не двигался с места, не в силах прервать этот миг. бомгю в ответ лишь кивнул, прикрыв глаза. но долго наслаждаться моментом не вышло. ледяная капля, скатившись с пряди волос ёнджуна, упала бомгю на нос, заставляя того фыркнуть. через секунду его рука, словно змея, юркнула за спину старшего, и в следующее мгновение ёнджун вздрогнул от прикосновения обжигающе холодной горсти снега к шее. — ах ты маленький мститель! — фальшиво возмутился ёнджун, видя, как бомгю уже вскакивает на ноги, готовый к бегству, а его смех звонким эхом разносился по ночной улице. выходные, определённо, будут веселыми.