LOVE ME
30 ноября 2025 г., 21:25
Если бы Гермионе Грейнджер сказали, что её идеальный День Святого Валентина закончится тем, что она будет умолять Драко Малфоя стать её рупором в этом безумном мире, она бы, не моргнув глазом, отправила этого пророка в психлебницу Св. Мунго с пометкой «срочно, острая мания величия на почве сезонной аллергии на розовый цвет».
Утро 14 февраля началось не с предзнаменований, а с тотального наступления по всем фронтам. Воздух в Хогвартсе был густым и липким, словно его пропустили через гигантскую сахарную вату, побывавшую в чумном бараке. Повсюду порхали идиотские амурчики-конфетти, с противным хлюпаньем врезаясь в стены и оставляя жирные розовые пятна. Гарри и Рон, с лицами глупее обычного, вручили ей самодельные валентинки. На одной был изображен совенок, блюющий сердечками, на второй — две волшебные метлы, образующие дурацкое сердце.
«Это не романтика, — мысленно констатировала Гермиона, пробираясь в библиотеку сквозь заросли хиханьков и вздохов. — Это диагностический критерий коллективного помешательства. Надо бы написать статью».
Её спасением должен был стать забытый фолиант «Заблудшие Заклинания Эдгарда Заблудшего», пылившийся в секции «Магический трэш, не представляющий исторической ценности». Ей нужна была одна-единственная цитата о нестабильности ранних трансумбральных чар, а не этот карнавал идиотизма.
Заблудший, как выяснилось, был не только заблудшим, но и законченным подонком. Книга не просто открылась — она икнула, извергнув сноп искр цвета запёкшейся крови и запахом несвежей малины. Одна из искр, с неумолимостью самонаводящегося заклятья, впилась Гермионе прямо в лоб.
Мир не перевернулся. Не зазвучали хоровые арии. Просто в ушах слегка зазвенело, а язык стал ощущаться во рту как чужой, влажный и слегка предательский моллюск.
Первой её невольной жертвой пал Аргус Филч. Гермиона наткнулась на него в коридоре у библиотеки. Смотритель, с лицом, выражавшим вселенскую скорбь, сдирал с застывших рыцарских доспехов гигантский розовый бант. Руки его дрожали от бессильной ярости. Сердце Гермионы, вечно сочувствующее всем угнетенным (даже таким противным, как Филч), дрогнуло. Она решила проявить участие. Подойти и сказать что-то ободряющее. Например: «Не переживайте, мистер Филч, этот кошмар скоро закончится».
Она подошла, собрала в легких воздух и произнесла:
— Мистер Филч, вы сегодня выглядите просто потрясающе. Ваша аура сияет таким здоровым, почти эротическим жизнелюбием! Я просто не могу на вас наглядеться.
Она сказала это четко, внятно и, как ей казалось, полным сочувствия голосом.
Филч замер. Его жёлтые, слезящиеся глаза расширились до размера чайных блюдец. Желтизна его лица сменилась мертвенной бледностью, а потом и густым цветом запёкшейся крови.
— Ч-что? — просипел он, отступая на шаг и прижимая к груди сорванный бант, как щит.
— Я сказала, вы просто великолепны! — повторила Гермиона, уже слегка раздраженная его глухотой и неадекватной реакцией. Её язык будто скользил по маслу, выстраивая слова без её ведома. — Эта ярость, с которой вы уничтожаете этот убогий декор, заставляет мое сердце биться чаще. Вы — истинный воин света в этом царстве розового мракобесия!
Филч издал звук, средний между предсмертным хрипом и воплем затравленного зверька.
— У-уродка! — выдохнул он, задыхаясь. — Язвительная, ядовитая… ты назвала меня… старым, похотливым кретином! Прямо в лицо! Я… я всё расскажу Дамблдору! Я требую отчисления!
С этими словами он швырнул бант на пол, затоптал его грязным башмаком и пустился бежать, высоко подкидывая колени, причитая и спотыкаясь о собственные ноги.
Гермиона стояла в полном ступоре, пытаясь перезагрузить мозг. Её мыслительный аппарат, обычно работавший с точностью часового механизма, давал сбой. Она явно сказала ему комплимент. А он услышал… что? Нечто настолько ужасное, что заставило его говорить об отчислении?
Её размышления прервал голос. Медленный, сладкий, насквозь пропитанный ядом и неподдельным восхищением.
— Браво, Грейнджер. Бра-а-аво. — Драко Малфой стоял, прислонившись к косяку двери в библиотеку, и аплодировал ей едва слышными, ленивыми хлопками. Его серебряные глаза светились таким чистым, незамутненным злорадством, что ими можно было заправлять маяк. — Я видел много способов уничтожить человека морально. Но то, что ты только что сделала… это гениально. Это выше моего понимания. Ты не просто оскорбила его. Ты провела над ним какое-то садистское словесное вскрытие, завернула его в обертку лести и вбила ему в уши, как гвоздь. «Эротическое жизнелюбие». Я записываю. Это шедевр.
— Отвали, Малфой, — автоматически, на грани истерики, выдохнула Гермиона. — У меня нет на тебя времени.
Он не просто не отвалил. Он сделал шаг вперед, и его ухмылка растянулась до невероятных размеров, обнажив идеальные зубы.
— «Отвали»? — переспросил он, притворно-задумчиво подняв бровь. — Странно. А прозвучало это как «О, Драко, мой единственный луч разума в этом хаосе! Умоляю, останься и будь моим проводником, ибо я заблудилась в лабиринте собственного красноречия!».
Ледяная волна осознания накатила на Гермиону, сбила с ног и утащила на дно. Она посмотрела на его самодовольное лицо, потом в сторону, где скрылся обезумевший Филч, потом снова на Малфоя. Пазл сложился. Ужасающий, идиотский, розовый пазл.
Проклятие. Проклятие, которое заставляет все её слова звучать с точностью до наоборот.
И её единственным якорем в этом бушующем море инвертированной реальности, её живым переводчиком с нормального на абсурд, стал Драко Малфой.
Судный день, пахнущий дешевыми духами и сарказмом, официально начался.
***
Глава 1: В которой цинизм становится валютой, а сарказм — спасательным кругом Секунда, за которой последовала вечность. Вечность, пахнущая старыми книгами, розовой пылью и дорогим одеколоном Малфоя. Гермиона стояла, пытаясь силой воли заставить вселенную вернуться к нормальности. Не вышло. — Ты понял, — прошептала она, глядя на него не отрываясь. Это был не вопрос. — Понял? Грейнджер, я не просто понял. Я *восхищен*. — Драко скрестил руки на груди, приняв позу человека, наблюдающего за самым захватывающим спектаклем в своей жизни. — Ты, похоже, стала жертвой того, что в изысканных кругах называют «Проклятием Бла-Бла-Бла Наоборотика». Крайне редкая и неприятная штука. Для того, на кого направлена. Для окружающих — настоящее шоу. — Как это снять? — выпалила Гермиона, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Её разум, уже отбросив стадию отрицания, перешел к стадии поиска решения с маниакальной скоростью. — О, снять? — Малфой сделал преувеличенно задумчивое лицо. — Ну, обычно требуется или мощнейшее контрзаклинание, который тебе не потянуть, или… ритуал с пером феникса, слезой русалки и прочей ерундой, которую не достать до конца дня. Или же… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — …проклятие должно исчерпать себя, когда ты скажешь самое искреннее, самое заветное, выстраданное признание, которое у тебя есть. Которое, будучи инвертированным, разобьет чары. В теории. Гермиона сглотнула. Самое заветное признание? В День Святого Валентина? Вселенная явно издевалась над ней с особым, изощренным цинизмом. — Хорошо, — прошептала она. — Хорошо. Пока это… действует… ты… — она с ненавистью вынудила себя произнести следующее, — …ты должен быть рядом. Чтобы переводить. — «Должен»? — он приложил руку к сердцу, изображая раненое достоинство. — Какое грубое слово. Я не должен. Но так уж и быть могу. За определенную плату. — Какую плату? — просипела она. — Развлечение, Грейнджер. Чистое, незамутненное развлечение. Я буду твоим голосом. А ты будешь моей… куклой-чревовещательницей в этом цирке уродов. Мы вместе пройдем через этот день, и я получу право смаковать каждое твое унижение, каждую вымученную улыбку, каждую попытку сказать «доброе утро» и случайно объявить войну. Считай это платой за мои услуги личного переводчика с языка Гермионы Грейнджер на язык нормальных людей. Он был садистом. Блестящим, непревзойденным садистом. И у нее не было выбора. — По рукам, — выдавила она, чувствуя, как продает душу дьяволу, который, как выяснилось, предпочитал не адское пламя, а прохладные, выдержанные в зеленых и серебряных тонах, коридоры Слизерина. — Отлично! — глаза Драко вспыхнули. — Начнем с разминки. Скажи что-нибудь Пэнси. Что-нибудь милое. Как по волшебству, из-за угла появилась Пэнси Паркинсон, вся в розовом и с таким количеством бантов, что ее можно было бы принять за подарочную коробку с нервным тиком. — Гермиона! — просипела Пэнси. — Ты не видела Драко? Я ищу его, чтобы вручить… О, Драко! — Паркинсон, — Гермиона набрала воздуха, чтобы вежливо отшить ее, сказать «Извини, не видела, я занята». Но ее язык уже жил своей жизнью. — Твои новые духи — это аромат, перед которым меркнут все розы Хогвартса. Они сводят меня с ума. Я готова следовать за их шлейфом до конца света. Пэнси замерла с открытым ртом. Ее глаза перебегали с пылающей щеками Гермионы на невозмутимо улыбающегося Драко. — Что… что ты сказала? — прошептала Пэнси. Драко вздохнул с преувеличенной жалостью. — Боюсь, Пэнси, мисс Грейнджер только что заявила, что твои духи пахнут, как будто в них искупали болтливого гоблина, и что их шлейф способен вызвать вырвиглаз у гиппогрифа. Она также выразила надежду, что ты отойдешь, ибо твое присутствие оскорбляет ее эстетическое чувство. Жестко. Но, надо признать, честно. Лицо Пэнси исказилось от ярости. — Ты! Уродливая, завистливая… Но Драко уже взял Гермиону под локоть и повел прочь, оставив Паркинсон задыхаться от бессильной злости. — Видишь? — прошептал он ей на ухо, и его дыхание было ледяным. — Команда работает. Ты — пушка. Я — наводчик. Вместе мы — божество сарказма. — Я ненавижу тебя, — выдохнула Гермиона, и это было единственной правдой, которую она могла сказать без последствий. — Я знаю, — Драко улыбнулся, и в его глазах читалось неподдельное, почти любовное удовольствие. — И это делает наше партнерство таким… чистым. Никакой фальши. Одна лишь неприкрытая, прекрасная, взаимная ненависть. Теперь пойдем на зельеварение. Я слышал, Снейп сегодня в особенно «любовном» настроении. Это должно быть весело. Они пошли, как два актера, вышедшие на сцену самого абсурдного театра в мире. Она — пленник собственного языка. Он — его тюремщик и единственный зритель, понимающий истинный смысл трагедии. И занавес только поднялся.***
Глава 2: Зельеварение, или Любовный напиток по рецепту графа Дракулы Подземелье Слизерина, где проходили уроки зельеварения, и так напоминало склеп. Сегодня же его украсили. Гирлянды из засушенных летучих мышей свисали с арок, а в нишах вместо факелов мерцали тыквы-светильники с вырезанными зловещими ухмылками. Это был анти-валентин. Мрачный, готичный и идеально отражающий настроение Северуса Снейпа, который стоял у своего стола, чернее самой черной тучи на небе Йоркшира. — Сегодня, — прошипел он, и его голос заставил замерзнуть даже розовых амуров, порхавших в мозгу у каждого ученика, — мы будем варить не что-то слащавое и бесполезное. Мы обратимся к истокам. К тому, что заставляет сердца биться чаще. К страху. Он провел палочкой по доске, и на ней кроваво-красными буквами проступило название: «Эликсир Лживой Идиллии». — Зелье, — продолжил Снейп, скользя взглядом по классу, — которое не вызывает любовь. Оно вызывает навязчивую, параноидальную одержимость объектом, на которого его выпьют. Жертва будет видеть в вас центр вселенной, но не из-за нежных чувств, а из-за животного, неконтролируемого страха вас потерять. Идеальный афродизиак для тех, кто ценит контроль, а не сантименты. Идеально для сегодняшнего… праздника. В классе повисла гробовая тишина. Даже Гарри и Рон перестали перешептываться. — Малфой, Грейнджер, — Снейп бросил на них взгляд, полный ядовитого удовольствия. — Вы — партнеры. Гермиона почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной холод. Партнерство с Малфоем под пристальным взглядом Снейпа и с действующим на ней проклятием было сродни предложению сыграть в русскую рулетку с полностью заряженным револьвером. Они заняли место за тем же столом. Драко разложил ингредиенты с театральным, почти религиозным благоговением. — Слушай внимательно, Грейнджер, — прошептал он, пока Снейп раздавал котлы. — Твое обычное занудство сегодня может привести к тому, что мы оба окажемся в больничном крыле с диагнозом «острая психологическая травма». Ты говоришь, я перевожу. Ты — мозг. Я — рот. Понятно? — Отстань, — буркнула она, начиная измельчать корень мандрагоры. — «Отстань»? — громко и с сладкой улыбкой перевел Драко. — Мисс Грейнджер выражает свой восторг от сотрудничества с вами, профессор Снейп, и надеется, что ее скромные навыки помогут нам создать поистине шедевральное зелье. Снейп, проходивший мимо, на мгновение задержал на них леденящий взгляд. Уголок его рта дрогнул. Было почти незаметно. Гермиона чуть не раздавила ступку. Она посмотрела на Драко с немым обещанием жестокой расплавы. Он в ответ лишь подмигнул. Работа закипела. Все шло относительно нормально, пока не дошло до добавления «Слезы коварства», которую нужно было влить с точным заклинанием на убывающую луну. — Малфой, твой огонь слишком силен! — вырвалось у Гермионы, когда их зелье начало пузыриться угрожающим фиолетовым цветом. — Убавь, иначе оно прожжет дно котла и, возможно, пространство и время! Драко, вместо того чтобы убавить, с интересом наблюдал за булькающей массой. — Профессор! — озвучил он. — Мисс Грейнджер восхищена мощью вашего педагогического подхода! Она считает, что такой жар лучше передает пылкость истинной, здоровой одержимости! Она предлагает не убавлять пламя, а добавить щепотку порошка вампирского клыка для стабилизации! — Что? Нет! — ахнула Гермиона, но было поздно. Снейп, склонившись над их котлом, смотрел на фиолетовую пену с неожиданным интересом. — Нестандартный подход, мисс Грейнджер, — прошипел он. — Рискованный. Глупый. Но… не лишенный определенного изящества. Продолжайте. Гермиона была в ярости. Она была в ужасе. Но больше всего она была поражена тем, как безупречно Малфой играл свою роль. Он не просто переводил. Он импровизировал. Он брал ее панические, саркастичные выкрики и превращал их в гениальные, с точки зрения зельеварения, инсайты. В конце урока их зелье было единственным, которое не просто не взорвалось, а приобрело нужный, мерцающий, как масляная лужа, чернильный оттенок и издавало слабый, навязчивый шепот. — Потрясающе, — пробормотал Снейп, зачерпнув немного их зелья в пробирку. — Десять очков Гриффиндору за… оригинальность. И двадцать Слизерину — за безупречное исполнение безумной идеи. Когда Снейп отошел, Гермиона повернулась к Драко. Она дрожала от гнева и чего-то еще, что отказывалась признавать. — Ты… ты почти уничтожил нас! — прошипела она. — Я? — он поднял бровь. — Это ты сказала, что мой огонь может прошить пространство-время. Я лишь… адаптировал твое видение для консервативного ума нашего преподавателя. Кстати, — он понизил голос, — твой сарказм под проклятием приобретает поистине пророческую силу. Порошок вампирского клыка действительно был нужен. Ты интуитивный гений зельеварения, Грейнджер. Жаль, что твое истинное призвание — быть циничной сволочью — скрыто под слоем скучного перфекционизма. Он взял ее учебник и аккуратно положил в ее сумку, его пальцы на мгновение коснулись ее руки. Это было нежно. Почти заботливо. И от этого было еще страшнее. — Идем, — сказал он. — Следующий урок — Трансфигурация. Я с нетерпением жду, что ты скажешь МакГонагалл про ее кошачьи ужимки. Держись, Грейнджер. Ад только начинается. И они снова вышли в коридор — принц тьмы и его немой оракул, несущие хаос в розовое сердце всеобщего безумия.***
Глава 3: Трансфигурация, или Фелис "Аморис" с примесью сарказма Если подземелье Снейпа было готическим склепом, то кабинет трансфигурации профессора МакГонагалл напоминал оперный театр, захваченный тираническим дирижером с манией порядка и геометрии. Сегодня, однако, и здесь царил дух праздника, заточённый, как и всё у МакГонагалл, в строгие, почти милитаристические рамки. Парты стояли идеально ровно, а на каждой лежал не розовый бант, а серебристая булавка в виде двух строгих, переплетенных кошек. — День Святого Валентина, — начала профессор, и её голос пронзил воздух, как лезвие, — это не повод для расслабленности и сантиментов. Это повод для дисциплины. Точности. И контроля над своими чувствами. Сегодня мы будем осваивать превращение предмета в живое существо, наиболее подходящее вашему… эмоциональному состоянию. Она взмахнула палочкой, и на доске появилась изящная вязь: «Заклинание Фелис Аморис». — В идеале, — продолжила она, — заклинание должно призвать кошку, олицетворяющую вашу любовь. Нежную, грациозную, преданную. Однако, — её взгляд, будто радар, прошелся по Гарри и Рону, — магия чутка к истинным намерениям. Неуверенность породит котёнка. Лицемерие — мангуста. А откровенная злоба… — Она не договорила, но все поняли. Гермиона почувствовала, как по телу разливается ледяной ужас. Её эмоциональное состояние было сродни взведенной катапульте. А её истинные намерения по отношению ко всему живому в этом кабинете, и особенно к серебряноволосому слизеринцу рядом, можно было описать лишь в рамках трактата по токсикологии. — Ну, Грейнджер, — прошептал Драко, занимая место за партой. — Готова подарить миру очередное пушистое чудо? Интересно, что родится из этого благородного коктейля из ненависти, паники и сарказма. Бьюсь об заклад, это будет дикобраз. Очень колючий, очень злой дикобраз. — Надеюсь, твой воплотится в блоху, — выдохнула она, сосредотачиваясь на пустом пространстве перед собой. — «Надеюсь, твой воплотится в блоху», — громко и с деланным восхищением перевел Драко. — Мисс Грейнджер желает вам, профессор, чтобы ваше заклинание породило самую утонченную и мудрую кошку в магической истории, эталон грации, на который нам всем стоит равняться! МакГонагалл, поправлявшая очки, на мгновение застыла. Её взгляд смягчился на долю секунды. — Благодарю, мисс Грейнджер. Приступайте. По классу прокатились взмахи палочек. У Пэнси Паркинсон с писком материализовался розовый персидский кот с бантиком. У Рона — тощий, рыжий кот, который тут же начал ловить собственный хвост. У Гарри — чёрный кот с белой отметиной на лбу, похожей на молнию, который уселся с видом полнейшего безразличия. Гермиона закрыла глаза, пытаясь выкинуть из головы Драко, проклятие и вселенскую несправедливость. Она думала о книгах. О логике. О тишине библиотеки. Она произнесла заклинание. Воздух перед ней затрепетал и сгустился в клубок неопределенного цвета. Из него послышалось яростное шипение. Когда дымка рассеялась, на парте сидело… нечто. Это была кошка. Теоретически. На практике — это было существо цвета запёкшейся крови и сажи, с приплюснутой мордой, кривыми клыками и одним сплошным глазом с недовольным взглядом. Оно сидело, обхватив себя цепким хвостом, и излучало такую концентрацию чистейшего, беспримесного цинизма, что даже Драко на секунду потерял дар речи. — Боже правый, — пробормотал Рон. — Это же… Гринч, укравший Рождество. Кошка-Гринч повернула голову к Гермионе, медленно повела единственной бровью и изрыгнула комок шерсти прямо на её мантию. — Потрясающе, — наконец выдохнул Драко. Его лицо озарилось восторгом первооткрывателя. — Это не дикобраз. Это… твоя душа, Грейнджер. В пушистом, шипящем воплощении. Я… я почти тронут. — Заткнись, — прошипела Гермиона, глядя на свое «творение» с ужасом. — «Заткнись», — немедленно перевел Драко. — Мисс Грейнджер в благоговейном трепете! Она утверждает, что никогда не видела столь глубокого и многогранного воплощения кошачьей сущности! Она считает, что эта кошка — философ, разочарованный в самой концепции мироздания! МакГонагалл подошла к их парте. Она смотрела на кошку-Гринч. Кошка-Гринч смотрела на неё. Взгляд кошки говорил: «И ты в этой дурацкой остроконечной шляпе считаешь себя авторитетом? Смешно». — Необычно, — сухо произнесла профессор после паузы, которая длилась вечность. — Очень… выразительно. Десять очков Гриффиндору за оригинальность. И, мисс Грейнджер, — она добавила, уже отходя, — возможно, вам стоит навестить мадам Помфри. Аллергия на праздники — это хоть и редкое, но документированное состояние. Когда урок закончился, Гермиона собиралась растворить своё чудовище обратно в эфир, но Драко остановил её. — Ни в коем случае! — сказал он с неподдельным жаром. — Это гений. Это твой талисман. Назовём его… Циник. Он будет нашим маскотом. Кошка-Циник, как будто поняв, прыгнула на плечо Драко, устроилась поудобнее и начала вылизывать лапу с видом полнейшего превосходства над всем окружающим миром. — Видишь? — Драко погладил кошку по голове, и та благосклонно позволила это сделать. — Он меня признал. Мы — одна команда. Команда циников, застрявшая в розовом аду. Идём, Грейнджер. Ужин. Я слышал, на десерт — торт «Сердце Единорога». Циник, я уверен, его ненавидит. Как и мы с тобой. И они вышли из кабинета: Драко Малфой с шипящим комком сарказма на плече и Гермиона Грейнджер, которая начинала подозревать, что её проклятие — не наказание, а катарсис. Ужасный, нелепый, но освобождающий.***
Глава 4: Ужин, или Сердечный приступ по-гриффиндорски Большой зал утопал в китче. С потолка сыпались не хлопья снега, а розовые лепестки, которые при ближайшем рассмотрении оказывались засахаренными и липли к мантиям. Главный стол преподавателей был украшен гирляндой из живых, амурчиков, которые периодически вздыхали так громко, что заглушали даже гул голосов. Гермиона, чувствуя себя так, будто её мозг поместили в аквариум с розовой патокой, пробилась к гриффиндорскому столу. Драко, следуя условиям их дьявольского пакта, устроился на противоположной стороне зала, за слизеринским столом, но на самом краю, чтобы иметь её в поле зрения. На его плече восседал Циник, с презрением взирая на тарелку с жареной картошкой, которую Драко ему предложил. «Главное — молчать, — твердила себе Гермиона, накладывая себе салат с явным отсутствием аппетита. — Просто молчать, кивать и улыбаться». План был безупречен. И, как все безупречные планы, был обречен на провал. — Гермиона! — Гарри протянул ей блюдо с загадочными пирожками в форме сердец. — Попробуй, с малиной! Она хотела вежливо отказаться, сказать «Нет, спасибо, я не очень голодна». Но её язык, этот предательский мышечный орган, уже сформировал фразу. — Я бы с большим удовольствием проглотила эту сладкую дрянь, Гарри, — сказала она с теплой, как ей казалось, улыбкой. — Выглядит так восхитительно, что у меня прямо слюнки текут от одного вида и сейчас вывернет прямо на стол! Гарри замер с пирожком в руке. Его лицо вытянулось. — Что? — растерянно спросил он. На другом конце зала Драко, услышав это, резко вскинул голову. Но расстояние было слишком велико. Он не успел. — Я сказала, это выглядит восхитительно! — повторила Гермиона громче, всё ещё улыбаясь, но уже с ноткой паники в голосе. Рон, сидевший рядом, фыркнул. — «Восхитительно»? Она сказала, что это «сладкая дрянь», и что её аж воротит от одного вида! Прямо в лицо, Гарри! — Но… я же слышал… — Гарри был сбит с толку. В этот момент вмешался Невилл Лонгботтом, сидевший по другую руку от Гермионы. — Нет, Рон, ты не так расслышал! — с жаром вступился он. — Она сказала: «Я бы с большим удовольствием проглотила эту сладкую правду!» Это же… поэтично! — «Правду»? — переспросил Симус Финниган, наклоняясь. — Мне послышалось «сладкую муть»! За гриффиндорским столом вспыхнул спор. Половина клялась, что Гермиона нагрубила, другая половина — что сделала странный, но комплимент. Гермиона, пойманная в центре этого хаоса, сидела с остекленевшим взглядом, пытаясь силой мысли заставить их всех замолчать. И тут в дело вступил он. Альбус Дамблдор. Он поднялся со своего места во главе стола, его борода казалась особенно серебристой на фоне всеобщего розового безумия. Глаза его мерцали, но на этот раз с оттенком научного любопытства. — Кажется, у нас завязалась небольшая… лингвистическая дилемма, — разнесся его спокойный голос, и в зале наступила тишина. — Мисс Грейнджер, не удостоите ли вы нас повторением? Мне, старику, всегда интересны игры разума и слова. Все взгляды устремились на Гермиону. Она почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она видела, как Драко на том конце зала в панике жестикулирует, явно пытаясь что-то сообщить, но его было не разобрать. Она была одна. Наедине с директором и своим проклятием. Она глубоко вдохнула. Надо было сказать что-то простое. Нейтральное. Невинное. — Профессор Дамблдор, — начала она, глядя ему прямо в глаза, — я просто хотела сказать, что ваш новый набор мантий просто потрясающий. Эти пастельные тона так гармонируют с общим настроением праздника. Вы выглядите просто очаровательно. Она произнесла это четко, внятно, с легкой, почтительной улыбкой. В Большом зале воцарилась мертвая тишина, которую нарушал лишь чавкающий где-то амурчик. Альбус Дамблдор замер. Его знаменитая искра в глазах погасла, сменившись редким, подлинным изумлением. Он медленно опустился обратно в свое кресло. Профессор МакГонагалл резко кашлянула, прикрывая рот салфеткой. Профессор Снейп, сидевший рядом, склонил голову, но его плечи заметно дрожали. — Что она сказала? — прошептал кто-то из первокурсников-гриффиндорцев. — Я… я не совсем уверен, — сдавленно прошептал в ответ Перси Уизли, бледнея. — Но мне показалось, она назвала его… «старым развратным павлином, нарядившимся для карнавала сумасшедших»… и что его борода, кажется, стала розовой от восторга… По залу прокатился сдержанный, но нарастающий гул. Гарри и Рон смотрели на Гермиону с ужасом и непониманием. Пэнси Паркинсон хохотала, уткнувшись лицом в скатерть. Гермиона сидела, превратившись в статую позора. Она видела, как Драко на другом конце зала схватился за голову, его лицо выражало смесь ужаса, восхищения и полнейшего «я же говорил». Дамблдор отпил глоток воды, поставил бокал и снова поднялся. На его лице играла странная, задумчивая улыбка. — Благодарю вас, мисс Грейнджер, — произнес он, и его голос вновь обрёл привычную мощь. — За столь… проницательное… замечание. Оно, несомненно, даст мне пищу для размышлений на многие вечера. Десять очков Гриффиндору. За… смелость. Он сел, и обед продолжился, но напряжение в зале витало гуще, чем запах засахаренных лепестков. Гермиона не трогала свою еду. Она смотрела на тарелку, чувствуя, как горит от стыда. Через несколько минут к гриффиндорскому столу подошел Драко. Он был бледен, но в его глазах плясали черти. — Грейнджер, — сказал он тихо, но так, что слышали все вокруг. — Профессор Снейп желает видеть нас обоих. Для… разбора инцидента с зельем. Немедленно. Это была ложь, и все это понимали. Но это был спасательный круг. Гермиона молча встала и пошла за ним, не глядя ни на кого. Как только они вышли в коридор, Драко выдохнул. — «Старый развратный павлин»?! — прошептал он с придыханием. — Грейнджер, ты превзошла саму себя! Я чуть не умер! Я плакал! Я… — он замолчал, глядя на её дрожащие плечи и побелевшие костяшки пальцев, сжимавших мантию. — Ладно. Всё. Хватит. Идём. Пора заканчивать этот цирк. Он повёл её не в сторону подземелья Снейпа, а вглубь замка. Циник на его плече обернулся и посмотрел на Гермиону своим единственным глазом со всепонимающим взглядом, будто говоря: «Наконец-то ты начала говорить правду. Продолжай в том же духе».***
Глава 5: Бегство, или Серенада для спящего тролля Драко тащил её за собой по бесконечным коридорам, удаляясь от гулкого смущения Большого зала. Циник на его плече, казалось, наконец-то нашёл смысл существования, с наслаждением втягивая носом запах человеческого унижения. — Куда мы идём? — выдохнула Гермиона, едва поспевая. Её мозг, перегруженный позором, отказывался генерировать что-либо, кроме желания провалиться сквозь землю. — Туда, где нет розовых амуров, идиотских комплиментов и, что самое главное, — он бросил на неё взгляд, — свидетелей твоего словесного терроризма, — отчеканил Драко, резко сворачивая в узкий проход за гобеленом с танцующими троллями. — Мы идём в единственное место в Хогвартсе, где царит здоровая, аутентичная атмосфера ненависти ко всему живому. Особенно в День Святого Валентина. Он остановился перед неприметной дверью, на которой висела табличка: «Кабинет Аргуса Филча. Вход воспрещён. Особенно вам». Гермиона отшатнулась. — Ты спятил? Он же сейчас нас живьём… — Филч, — перебил её Драко, доставая из кармана отмычку с изяществом фокусника, — в данный момент, если мои источники верны, отпаивает себя крепким чаем с добавлением чего-то покрепче в своей каморке на втором этаже. Он переживает твою оценку его «эротического жизнелюбия». У нас есть час. Щёлк. Дверь отворилась. Комната Филча оказалась именно такой, какой они её себе представляли: пахла воском для полов, пылью и тоской. Но Драко вёл её дальше, к другой, потайной двери, скрытой за стеллажом с конфискованными шутками Уизли. — Филч — романтик, — пояснил Драко, открывая вторую дверь. — Он коллекционирует… ну, ты сейчас увидишь. Комната за дверью была крошечной. И она была сокровищницей. На полках, вместо книг, стояли ряды склянок с этикетками: «Слеза Пиблса, 1987», «Пот студента-хулигана, 1992». В углу висела гирлянда из… засушенных ящериц. А на столе лежал вскрытый конверт с надписью «Миссис Норрис, с Днём Святого Валентина. От твоего Аргуса». — Боже, — прошептала Гермиона, застыв на пороге. — Это… это прекрасно. В своём роде. — Я знал, что ты оценишь, — Драко с довольным видом развалился на единственном стуле. Циник спрыгнул с его плеча и начал с интересом обнюхивать банку с надписью «Порошок из рогов бунтующего грифона». Внезапно снаружи донёсся шум. Голоса. Приближающиеся. — Проклятье, — выругался Драко. — Он вернулся раньше. И не один. Он метнул взгляд по комнате. Прятаться было негде. Его взгляд упал на огромный, дубовый сундук в углу. Без лишних слов он откинул крышку. Внутри валялись старые мантии и какие-то железки. — Внутрь! — скомандовал он, подталкивая ошеломлённую Гермиону. — Ты с ума сошёл? Мы задохнёмся! — Лучше задохнуться, чем чтобы Филч нашёл нас в его святая святых с его засушенными ящерицами! Он прибьёт нас шваброй и ведром! Они втиснулись в сундук. Он был тесным. Очень тесным. Гермиона оказалась прижата к Драко всей своей фигурой. Его подбородок уткнулся ей в макушку. Она чувствовала, как бьётся его сердце. Или это стучало её собственное? Крышка сундука с грохотом захлопнулась. Наступила кромешная тьма, пахнущая нафталином и Малфоем. Дверь в комнату скрипнула. — …и она сказала, Норрис, что у меня «аура сияет»! — доносился истеричный голос Филча. — Прямо так и сказала! «Сияет»! В ответ раздалось мяуканье, полное сочувствия. — Я знаю, знаю, — хныкал Филч. — Они все смеются надо мной. Но мы с тобой покажем им… мы покажем им всем! Мы проверим все туалеты на предмет жвачки! Все! Гермиона, чтобы не расхохотаться от нервного перенапряжения, прикусила губу. Драко, чувствуя её содрогание, беззвучно обнял её за плечи, пригвоздив к себе. Это был не романтический жест. Это был жест сообщника: «Тихо, дура, он нас услышит!». Они просидели в сундуке, кажется, целую вечность, пока Филч, бормоча проклятия, наконец не ушёл, прихватив с собой гирлянду из ящериц, видимо, для вдохновения. Когда дверь захлопнулась, Драко с силой вытолкнул крышку сундука, и они вывалились наружу, жадно глотая пыльный воздух. — Ну что, Грейнджер, — откашлялся Драко, отряхивая с мантии паутину. — Как тебе наше романтическое уединение? Гермиона, всё ещё сидя на полу, смотрела на него. Её волосы были в беспорядке, на щеке краснела полоса от складки его мантии. И вдруг она рассмеялась. Это был не сдержанный смешок, а настоящий, громкий, истерический хохот, который сотрясал всё её тело. — З-засушенные ящерицы! — выдавила она сквозь смех. — Он… он подарил миссис Норрис на Валентина… засушенных ящериц! Драко смотрел на неё, и постепенно его надменная ухмылка сменилась такой же безудержной улыбкой. Он опустился на пол рядом с ней. — А ты назвала Дамблдора «старым развратным павлином»! — напомнил он, и это вызвало у неё новую волну смеха. Они сидели на пыльном полу в потайной комнате сумасшедшего смотрителя, пахнущие нафталином и абсурдом, и смеялись до слёз. Циник, усевшись на столе рядом с банкой «Порошка из рогов», смотрел на них и медленно моргал своим единственным глазом. Казалось, даже он одобрял. — Знаешь, Грейнджер, — сказал Драко, когда смех наконец пошёл на убыль. — Когда-нибудь мы будем вспоминать этот День Святого Валентина как самый романтичный в нашей жизни. — Потому что он закончился? — уточнила Гермиона, вытирая слезу. — Потому что он был настолько ужасен, — поправил он, — что после него всё будет только лучше. Это как зелье, который сначала отравляет, а потом дарует иммунитет. Мы с тобой только что прошли вакцинацию от розового безумия. На всю оставшуюся жизнь. Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. На этот раз его прикосновение было не вынужденным жестом сообщника, а просто жестом. И она её приняла.***
Глава 6: Истина, или Последний сарказм Они выбрались из логова Филча, чувствуя себя заговорщиками, совершившими идеальное преступление. Вечерний воздух был прохладен и чист, после удушающей слащавости дня и пыльного нафталина. Драко повел ее не на озеро, где могли бродить парочки, а на пустое трибуны Квиддичного поля. Отсюда открывался вид на темнеющий замок, чьи окна горели розовым — упрямое напоминание о дне, который они пережили. Циник, устроившись между ними, с аристократическим видом наблюдал, как над полем начинают порхать ночные мотыльки. Время от времени он делал ленивый взмах лапой, но, казалось, презирал саму идею погони за чем-то столь мимолетным и глупым. Тишина между ними была не неловкой, а умиротворяющей. Как будто они оба выдохнули после долгого сражения. — Знаешь, — начал Драко, глядя на огни Хогвартса, — я сегодня много думал о природе проклятий. — И? — Гермиона подтянула колени к подбородку. — Большинство из них — грубая сила. Превращают в лягушку, насылают бородавки. Скучно. А это… это гениально. Оно не меняет тебя. Оно выворачивает наизнанку твое восприятие. Заставляет правду носить маску лжи, а ложь — маску правды. Это не проклятие-молот. Это проклятие-зеркало. Он был прав. Ужасно, до цинизма прав. — Сегодня я сказала столько гадостей, — тихо произнесла Гермиона. — Но под маской комплиментов. А когда я пыталась сказать что-то хорошее… — Это оборачивалось чистейшей, концентрированной правдой, — закончил он. — Самой едкой и неуместной. Как тот твой «комплимент» Дамблдору. Это было шедеврально. Я действительно плакал. В прямом смысле. Она фыркнула, но без злобы. — Я чуть не умерла от стыда. — А зря. Это было самое честное, что кто-либо говорил ему с тех пор, как он надел эти пастельные мантии. Он, кстати, оценил. Я видел его взгляд. Он был впечатлен. Он повернулся боком, чтобы смотреть на нее. В сумерках его черты казались мягче, а серебристые глаза отражали последний свет заката. — Весь этот день, Грейнджер, мы были единственными честными людьми в этом замке. Ты — потому что не могла лгать. Я — потому что… ну, потому что мне это доставляло садистское удовольствие. Мы были островком здравого цинизма в море притворства. Циник поймал, наконец, мотылька, посмотрел на него с презрением и выпустил. — Знаешь, что самое смешное? — продолжил Драко. — Под всем этим слоем ненависти, злости и взаимного желания воткнуть друг в друга палочку… я сегодня понял, что ты, наверное, единственный человек, с которым мне… не скучно. Он сказал это не как признание, а как констатацию факта. Как диагноз. Сердце Гермионы ёкнуло. Она посмотрела на него — на этого нахального, циничного, невыносимого слизеринца, который сегодня был её единственным якорем в море безумия. Который наслаждался каждым её провалом, но при этом не дал ей утонуть. Который прятался с ней в сундуке у Филча и смеялся до слёз над засушенными ящерицами. Она думала о том, как безупречно он подстраивался под её сарказм, как ловко парировал, как смотрел на неё не как на «грязнокровку», а как на равного противника, а потом и союзника в абсурдной войне. И это понимание пришло к ней не как вспышка, а как тихое, неоспоримое чувство, такое же естественное, как дыхание. Оно было смешным, нелепым и абсолютно логичным, как всё, что случилось с ними сегодня. Она открыла рот, чтобы сказать что-то. Что-то колкое. Что-то вроде «Ты тоже не так уж невыносим, для слизеринского болвана». Но слова, которые вышли, были лишены привычного ей контроля. Они выпорхнули сами, тихие и абсолютно искренние, рождённые не проклятием, а усталостью, смехом и этой странной, новой ясностью. — Знаешь, Малфой, — прошептала она, глядя куда-то в сторону темнеющего леса. — А ведь при всех твоих чудовищных недостатках… я, кажется, чертовски в тебя влюблена. Она сказала это. И мир не рухнул. Розовые огни в замке не погасли. Циник лишь перестал следить за мотыльками и уставился на неё своим пронзительным взглядом. Она ждала. Ждала, что её слова обернутся какой-нибудь ужасной колкостью. Что он рассмеётся. Что что-то произойдёт. Но ничего не произошло. Абсолютно ничего. Она медленно повернула голову к Драко. Он смотрел на неё с широко раскрытыми глазами. Его обычная маска надменности исчезла, сменяясь чистым, ничем не прикрытым изумлением. — Повтори, — тихо сказал он. — Что? — Повтори. Скажи это ещё раз. Она сглотнула. Было страшно. Но не так, как перед Дамблдором. Иначе. — Я сказала… что влюблена в тебя. Со всеми твоими язвительными комментариями, садистскими наклонностями и этой… этой твоей дурацкой ухмылкой. Она снова ждала подвоха. Но её язык не пытался вывернуть слова наизнанку. Мысль и речь наконец-то совпали. И тогда она поняла. Проклятие… исчезло. Оно исчерпало себя. Она сказала своё самое искреннее, самое заветное признание. Не потому что её заставили. А потому что это была правда. Горькая, нелепая, циничная, как их с ним кошка, но — правда. Драко медленно сел прямо. Он не ухмылялся. Не язвил. Он просто смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое, что-то неуверенное и уязвимое. — Чёрт возьми, Грейнджер, — наконец выдохнул он. — Ты только что сняла проклятие вот… этим? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он провёл рукой по волосам, сбивая с них идеальную укладку. — Ну, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые нотки сарказма, но на этот раз смягчённые чем-то тёплым. — Это, пожалуй, самый извращённый и единственно возможный для нас способ признаться. Через проклятие, сарказм и угрозу быть пойманными с засушенными ящерицами. Он протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя её поднять взгляд. — Что ж, — сказал Драко Малфой, и уголки его губ дрогнули в самой настоящей, не насмешливой улыбке. — Поскольку ты так настаиваешь… и учитывая, что альтернатива — вернуться к общению с нормальными, скучными людьми… я, кажется, вынужден ответить взаимностью. Но только потому, что твой цинизм соответствует моему. И он поцеловал её. Это был не нежный, робкий поцелуй. Это был поцелуй-вызов, поцелуй-насмешка, поцелуй-освобождение. В нём была вся ярость их споров, всё напряжение этого безумного дня и обещание чего-то нового. Чего-то своего. Когда они наконец разомкнули губы, Циник, сидевший рядом, издал короткий, одобрительный звук, похожий на «Мррр», и снова уставился на мотыльков, как будто ничего особенного не произошло. Гермиона улыбнулась. Широко и по-настоящему. — Знаешь, — сказала она. — А ведь это был действительно самый ужасный День Святого Валентина в моей жизни. — Самый лучший, — поправил её Драко. — Потому что он закончился именно так, как должен был. Без роз и дурацких открыток. Зато с правдой. И под аккомпанемент тихого шипения Циника на ночных мотыльков, они сидели там ещё очень долго. Вернее, сначала сидели. Потом Гермиона, почувствовав внезапный прилив смелости — или остаточное действие проклятия, заставлявшего говорить правду, — потянулась и сама поймала его губы в следующем поцелуе. Более уверенном, почти нахальном. Когда они снова отстранились, чтобы перевести дух, она посмотрела на него с прищуром, в котором снова заплясали знакомые чертики сарказма. — Только, пожалуйста, — сказала она, слегка запыхавшись, — не вздумай в следующий раз в качестве романтического жеста затащить меня в чулан к привидениям. Мне хватило Филча и его коллекции на всю жизнь. Драко фыркнул, но его глаза смеялись. — Не бойся, Грейнджер. Мои романтические жесты будут соответствовать твоему утонченному вкусу. Я, например, могу подарить тебе засушенного мракоборца. Или устроить свидание в каморке мадам Пинс. — О, звучит божественно, — парировала она, притворно мечтательно закатывая глаза. — Особенно если она угостит нас чаем с пылью от древних свитков. Но только если это пергамент не моложе Дамблдора. И там должна быть кушетка XVIII века. Я не опускаюсь до вульгарной новизны. — Естественно, — он снова поцеловал её, коротко и звонко, словно ставя точку в споре. — Я бы не ожидал от тебя меньшего. Хотя должен предупредить, мои комплименты будут звучать как оскорбления, а признания в любви — как объявления войны. — Идеально, — Гермиона прижалась лбом к его плечу, и её голос прозвучал приглушенно, но ясно. — Потому что я, кажется, только так и умею. Объявлять тебе войну. До конца своих дней. — Что ж, — прошептал он в её волосы. — Тогда я капитулирую. Без условий. И они сидели так, наблюдая, как розовые огни в замке один за другим гаснут, уступая место спокойному, тёмному небу. Их личному небу, под которым объявление войны звучало как самая долгожданная декларация мира.
