Грязь мира

Громкий писк. Очень громкий. Настолько, что казалось, будто он разрезает голову своей громкостью. На самом же деле звук настолько оглушительным не был, но мозг после ведра препаратов стал слишком чувствительным. Эдогава попытался открыть глаза, правда, из-за яркого света в палате видимость это не улучшило. Всё тело ломило, судя по всему, его пришлось реанимировать. Он постарался через боль в мышцах нащупать очки, в итоге почувствовав, что их ему кто-то аккуратно нацепил на нос. История начала проясняться, начиная с того, почему он выжил, заканчивая тем, кто сидит возле его кровати. – Привет, пап, – голос Рампо был хриплым, из-за часов не пользования. Он не так давно, буквально пару недель назад, начал называть Фукудзаву — папой. Не то чтобы ему это давалось сложно, просто поначалу он побаивался, как Юкичи отреагирует на такую кличку. – Привет, Эдогав, – голос отца звучал очень расстроенно. Будто… он плакал? Молодец — что ещё сказать Рампо? Расстроил человека, который беспокоится о тебе чуть ли не больше всех, а может и без «чуть ли не». Ещё при этом и выжил. Идеально. – Прости, не хотел, чтобы всё закончилось так, – зрение начало проясняться, так что он увидел очертания сгорбленной фигуры на больничной кровати. – Зачем? Я что-то сделал? Или… – Юкичи наклонился над пасынком, беря его руку в свою, поглаживая пальцы. Рампо отрицательно покачал головой, сразу же жалея об этом, чувствуя, как содержимое желудка стремится вылезти наружу. И сколько это состояние продлится? – А почему? И почему именно героин? – Фукудзава переместил руку на голову подростка. – Вы всё равно не поймёте. – С чего ты это взял? И впрямь — с чего он это взял? Нет, что Фукудзава и Йосано умеют посочувствовать и сделать на душе спокойнее — спору не было. Но, может, потому что за последние полтора года он не встретил ни одного существа с похожей проблемой? Ни Йосано, ни Фукудзава понятия не имели о его сложностях. Слишком… не гениальные. – Потому что вы не знаете, что значит мечтать о спокойствии в голове. Вы не знаете, что такое знать, насколько грязные люди. Вы не знаете, что такое смотреть на дочку и её отца и осознавать, что под миленькой юбочкой девочки след от его рта. Вы не знаете, что такое знать, какими тварями были ваши родители. Вы не знаете, что такое смотреть на инвалида и осознавать, что он такой из-за твоего родного отца или матери. Вы не знаете, что такое буквально блевать в кустах из-за того, что возле Вас прошёл, на вид, самый обыкновенный мужчина, – из глаз ребёнка просочилась слеза. Он снова перешёл к Фукудзаве на «Вы». – И как давно? – он поморщился от официальной формы. Каждый раз, когда Рампо переходил на неё, это напоминало ему, что на самом деле он не является этому мальчишке родственником. Что он не привязан к ним какой-то связью, большей, чем год знакомства. Всего один год. Люди обычно за это время даже на лучших друзей не нарекаются, не говоря уже о семье. И это было больно. Конечно, он осознавал, что Эдогава рассказывает ему не всё, что знает. И даже наоборот — многое пытается скрыть. Были ситуации, когда он просто напросто выпирал Йосано и Юкичи с места преступления, после чего подходил к офицеру полиции и очень долго о чём-то говорил. По итогу те дела закрыли, как бы по причине недостатка улик. – Это был первый, – Эдогава постарался соврать, хотя тяжёлое осознание, что раз они нашли его в том состоянии, значит, обыскали всю комнату и нашли всё — было очевидно. – Кухонный шкафчик, под умывальником. Парень поморщился. Там были шприцы и записи о том, сколько в тот или иной день надо употребить, созданные в относительном сознании, чтобы не переборщить во время потери умственных способностей. – Почти… – он замолчал. – Сегодня 23 октября? Я провёл сутки в бессознательном состоянии? – Рампо поник, понимая, что Фукудзава, скорее всего, за это время отходил от него только в туалет. – Да, чуть больше, около 27 часов. Он пытался покончить с собой 21-го в 23:00, значит, сейчас около двух часов ночи. – Ровно 5 лет, один из которых на очень больших. Но уже около полутора лет я сижу на крайне малых. Эдогава постарался сесть. Мышцы до сих пор ломило, но он не хотел обращать на это внимания. – Это был просто перебор с дозой? – мальчик стыдливо отрицательно покачал головой. – Понятно. С десяти лет, значит… Как только в таком возрасте ребёнок может найти доступ к героину? – это был скорее риторический вопрос, но ответ Юкичи был совершенно не против получить. – С десяти лет самостоятельно. До этого родители кололи сами небольшие дозы, чтобы у меня сильно замедлялась работа мозга и я не мог осознавать, что происходит вокруг. Достать было легче простого: у меня мать с опиоидов не слезала, так что героин и морфин у нас из дома не пропадали, – Рампо потянул колени к себе. — Иначе я начал бы их пугаться и бояться даже подходить, — голос дрогнул в тот момент, как на язык скатилась небольшая солёная капля с глаза. Папа протянул руку, хватая сына за талию и притягивая к себе, упираясь носом в его голову. Тот мгновенно среагировал, зарываясь лицом под юкату мужчине, ближе к тёплой груди. И... Впал в истерику. Пытался сдержать слёзы, но по итогу это привело только к нехватке воздуха, что вынудило делать быстрые и глубокие затяжки кислорода. — Тише, тише… — мужчина погладил мальчика по голове, второй же рукой обхватывая его за талию, но взгляд отвернул, тупо смотря в одну точку на стене. Родители Рампо. Двое людей, погибших в автокатастрофе. Отец — лучший японский детектив, а мать — обычная домохозяйка, по словам сына, намного умнее мужа. Кололи собственному ребёнку героин. Героин, ёп твою мать. Фукудзава чуть крепче сжал в объятиях захлёбывающегося в слезах ребёнка. И ради чего? Хотя теперь, по меньшей мере, стало понятно, почему Эдогава при всём своём уме не имел понятия о существовании эсперов. Не имел понятия, как жить с людьми. Не имел понятия, как устроен мир. Ему это просто напросто не позволяли узнать — его пихали наркотическими веществами, чтобы он не мог осознать, что творится дальше его дома. – Почему ты сразу не сказал, что твоя мать героинщица? – мужчина опустил голову, упираясь носом в тёмноволосую макушку. – Я только недавно узнал, что всё это было ненормально, – он слегка отстранился, смотря на ночное небо в окне. Они находились в одной из больниц Йокогамы, довольно-таки недешёвой, судя по краске на стенах. Видно, своей практически удавшейся попыткой он напугал ещё и Нацумэ. — Не только героин. Ещё много чего, из-за чего к нам должна была заявиться соцопека. – А что ещё? – Эдогава не ответил, лишь снова прижимаясь к мужчине. – Понятно… – Юкичи был скуп на слова. Не умел поддерживать. Но пытался. Укрыл подростка одеялом, снова прижимая его к себе. Хотя, по правде говоря, он не мог осознать точку зрения ни родителей ребёнка, ни самого ребёнка. Он не понимал, почему тот решил сейчас попробовать покончить с жизнью. Почему именно в свой день рождения? Почему именно тогда, когда уже почти полтора года прошло со смерти кровных родственников? В больничной палате стоял запах спирта, хотя больше он напоминал гниль. Резкий, неприятный аромат этанола заполнял, кажется, каждый угол комнаты, будто намереваясь показать, что с каждой стороны тебя окружают только падаль и разложение. Омерзительно. – Йосано-кун сильно переживает? – в какой-то момент раздался всё ещё охрипший голос мальчика. – Ты даже представить себе не можешь, насколько, – в этом Фукудзава был прав. Рампо был очень плох в осознании эмоций других. Да и, в принципе, как и своих. Всё детство большинство его собеседников, а может и все за четырнадцать лет, состояли всего лишь из двух людей — мамы и папы. Они запрещали ему разговаривать с кем-либо посторонним, ссылаясь на какую-то опасность. Опасность, что он поймёт, что не такой, как все. Опасность, что он скажет что-то кому-то, что тот не хотел услышать. Опасность, что сболтнёт чего лишнего о своих родителях. Но они не были особо хорошими собеседниками. На большинство рассказов отвечали: «Не еби мозги, я и так это знаю». Странное чувство — когда рассказать нечего не можешь, потому что собеседник уже изучил твой мозг от мозжечка до лобной доли. Да и они особо к эмоциональным людям не относились. Нет, выражать-то они их могли, мать-то вообще выглядела заэмоциональной на людях, гранича с ребёнком, который, пересмотрев мультиков, пытается вести себя так же, как и нарисованные персонажи, но вот как только посторонние глаза отводились от неё, плечи женщины опускались, и она саркастичной интонацией, хоть и всё ещё тем же чересчур сладким голосом, произносила что-то наподобие: «опять эти идиоты повторяют одно и то же». Его родители реально расстраивались? Нет, они давно знали, что случится. Они реально радовались? Нет, они давно знали, что случится. Они реально злились? Нет, они давно знали, что случится. Отец и мать считали, что эмоции — способ, данный богом людям, чтобы сделать их для друг друга более предсказуемыми. Интересно, они и впрямь никогда ничего не чувствовали? Ну нет. Должен же быть момент, когда они узнали, что их ждёт в будущем? Тогда-то они должны были хоть что-то прочувствовать? Хотя сейчас, вспоминая родителей, он припомнил, что слышал однажды в голосе папы удивление. На границе сознания промелькнула фраза отца: – Блять, это опять они? Слова были произнесены в лесу, где на пустоши никого не было видно, кроме маленькой семьи, кажется, Эдогава тогда даже не обратил на эмоцию отца внимания, наверное, посчитав её наигранной перед кем-то. Стоило вспомнить об этом, чувствуя очки на носу, пришло осознание, что это было незадолго до их смерти. Не больше чем через три дня они скончались. Ну в принципе и ладно, надо признать, что никто не поверит, что два гения, которые особо даже за пределы леса не выходили, реально умудрились не осознать, что попадут в автокатастрофу. Да ещё не было ни одного раза, когда люди, которые являлись бывшими знакомыми отца Эдогавы, после встречи с его сыном не начинали размышлять о том, кто мог бы его убить! Интересно, он теперь должен попросить у Йосано прощения? Наверное, да, он же заставил её почувствовать себя плохо. — Да, она, кстати, просила написать ей, когда ты проснёшься. Акико-кун на протяжении всего времени твоей реанимации и того, что к тебе нельзя было заходить, сидела тут, но как только тебя положили в палату, я её отправил домой из-за того, что она явно не выдерживала, надеюсь, она хоть отдохнула, — Юкичи потянулся к телефону, который лежал на тумбочке возле кровати. — Понятия не имею, почему, но её способность не сработала. Двадцать две минуты и пятьдесят четыре секунды — именно столько времени назад Эдогава понял, почему с ним сидит один Фукудзава, а не вместе с Йосано, как только холодная душка очков коснулась его лица. Сейчас, слушая отца, ему было это совершенно не интересно. Он и так это знал. А вопрос, почему не сработала способность, так по правде совершенно не был задачей — Эдогава сам это придумал ещё до того, как вколол себе дозу. Потому что по факту — он не умирал. Его органы не были повреждены, не было проблем с кровью. Он просто под высокой дозой «забыл», как дышать, перестал выполнять базовую функцию организма. Его органы продолжали полностью подчиниться ему, хоть его мозг уже был отделён от его личности. А «Не отдавай любимый жизнь свою» лечит физические повреждения, а когда до них дойдёт тело, уже начнёт гнить. И даже с таким планом он умудрился не учесть, что Нацумэ, или даже больше правительственным хуям, резко будет не наплевать на его смерть! Как можно в мельчайших подробностях знать, что написано в Рукописи Войнича, знать, кем она написана, зачем, когда, но при этом не предугадать, что человеку, знающему в подробностях о делах в высшим обществе, не разрешат так просто умереть? Юноше иногда самому было стыдно за свои социальные навыки. Хотя даже при всём этом ему не нужно было отворачивать голову от плеча приёмного папы, чтобы знать, что тот печатает на телефоне: по тому, как двигается плечо, это было осознать легче некуда. Рампо-кун проснулся. Не прошло и секунды, как тишину палаты разрезал птичье «ку-ку», сообщая о том, что пришло новое сообщение: Да?! Ура! Как он? А морально? Это и впрямь была.... Стоило ожидать, что девочка даже спать не ложилась, а всё время ходила по кругу с телефоном и только то и делала, что ждала заветное сообщение. Наверное, сильно переживала, с учётом того, что с его госпитализации прошло больше суток. Эдогава поморщился, поворачиваясь лицом к телефону. Сообщение было оборвано — видно, Йосано не решилась написать заветные слова. Попытка суицида. Фукудзава не ответил. Он смотрел пустым взглядом в экран телефона, видимо обдумывая, стоит ли говорить. Явно не решившись, он перевёл взгляд на сына, который сжался клубком, прижимаясь к телу. Поняв намёк, а может, просто надумав себе его, Рампо потянулся к экрану, печатая сообщение. Нет. Просто передозировка (⁠◡⁠ ⁠ω⁠ ⁠◡⁠). Как оказалось, он Палец оттянули от экрана телефона. Очевидный конец предложения крутился в голове — «наркоман». Но как же не хотелось ей об этом рассказывать. В её глазах он — позитивный ровесник, он сам же ей объяснял, насколько ужасны наркотические вещества, когда из‑за воспоминаний о прошлом она сходила с ума! А теперь ему надо сообщить ей, что он всё это время сам каждый вечер колол себе героин? У него рука не поднималась ей об этом рассказать. Да, честно говоря, и перед Фукудзавой совершенно не хотелось это раскрывать. В его плане, как оказалось, совершенно не додуманном, он должен был просто умереть, Юкичи и Йосано пострадать недельку‑другую и забыть (по‑честному он хотел, чтобы они даже не помнили его и совершенно не чувствовали горечи, но, к сожалению, это было невозможно). Но итог вышел совершенно другой. Он выжил. Слишком многое в будущем зависело от человеческих сущностей, чтобы он мог его предугадать. Слава богу, хотя бы прошлое по мелким деталям вещей можно определить. Вот, например, два дня назад в этой палате умер дед, который торговал малиной на базаре, а до этого тот был режиссёром, но его опозорила жена и… – Ты и правда наркозависимый? – в какой‑то момент Эдогаву вырвала из мыслей фраза отца, заставив его разум метнуться в другую сторону. Спросили бы у него это года два назад — он бы без вопросов сказал «да». Полтора — услышали бы в ответ, что это самый лёгкий для получения сильный опиат в Йокогаме из‑за количества преступности, поэтому он выбирает именно его. Но сейчас? Определённо без опиоидов он жить не может. Тут даже речь идёт скорее не о способе не узнавать происходящее — очки в этом ему сильно помогали, — а забывать то, что он уже знает. Потому что за одними знаниями всегда приходили и более отвратительные, особенно когда работаешь в детективной отрасли. Пытаешься найти убийцу жертвы? Получай то, что это была его несовершеннолетняя дочь! Хочешь выяснить, зачем она это сделала, чтобы вписать в бланк мотив? Получай, что он её изнасиловал! Появился интерес выяснить, что за хуйня? Получай весь список его жертв, среди которых твои знакомые! Классно?! Ага. Так, что аж повеситься хочется! И как теперь смотреть, как её арестовывают? Как смотреть на знакомого? И единственный вариант забыть об этом на короткий срок, чтобы всё равно в нужный момент смочь печься о близких, нашёлся в препаратах, воздействующих на мозг. Особенно в героине. Мало того что он давал нужный эффект, так ещё и приносил «приятные» ощущения. Последнее, особенно совратило в тринадцать лет, когда мозг из‑за полового созревания начал перестраиваться, из‑за чего некоторые детали в родителях начали казаться слегка странными, а возможно, и пугающими. Насколько, читая Библию, Коран и Сутта‑питаку, можно осознать, что является отклонением от нормы. Вот тогда и пришла чудесная жидкость в шприцах, позволяющая забыться, не осознавать, улететь далеко к звёздам, в мир пустой головы без постоянного анализа происходящего. Всё, что вокруг есть, — просто есть, а не является путём к куче аморальности. Тогда это определённо была чистая зависимость. В четырнадцать лет же… что ж, поначалу ему то ли повезло, то ли родители что‑то подшаманили, но он не встретил чего‑то настолько выходящего за пределы моральной писанины. А постоянная задача выжить заставила отречься от больших доз опиатов, в том числе героина. Знакомство с Фукудзавой. Создание Детективного агентства. Освобождение Йосано. На тот момент ему удалось практически полностью избавиться от нужды в опиоидах благодаря очкам. И всё вроде бы и хорошо, но вот, на каждом расследовании порочность мира всё сильнее и сильнее показывала себя, заставляя испытывать отвращение ко всему, что когда‑то касалось земли. Тут и пришли воспоминания о чудесном веществе. Сначала всё чётко по графику. Потом редкие срывы — после особенно отвратных новостей. А следом и желание умереть в этом прекрасном чувстве. Не это ли называют зависимостью? Увидев замешательство на лице сына, блондин сам потянулся к экрану, набирая буквы: наркотически зависим. Появились на полоске отправки сообщений. Также была безжалостно удалена «(⁠◡⁠ ⁠ω⁠ ⁠◡⁠)» — видимо, рожицу посчитали не к месту. – Отправлять? – раздался голос отца. Нет. Как же хотелось сказать — нет. Выхватить телефон и вместе с ним выпрыгнуть из окна. Падая на старый асфальт и чувствуя, как мозг прекрасно перестаёт осознавать, что происходит вокруг. Но не понять, что за ним теперь ужесточили слежку, он не мог. Даже больше — он мог назвать поимённо всех людей, что участвуют в этом. А ещё — осознать, насколько он бессилен против них. Ещё одна проблема его склада ума: он понимал проблему, её причину, откуда она возникает, но совершенно не мог придумать, как её решить. Стратегическое мышление у него было слабое, уже из‑за упомянутой низкой эмпатии. Нет, конечно, получше, чем у обычного работяги‑строителя, но даже тот партнёр Фукудзавы, который ещё Акико психику сломал, был в этом намного лучше. А с другой стороны… – Что вы планируете со мной сделать? – он сам удивился, насколько его обычно жизнерадостный голос был хриплый и дрожащий. Юкичи, который до этого отвлёкся на людей под окнами, перевёл взгляд на ребёнка. Что он мог вообще сделать? – Найду и отправлю тебя в наркологическую клинику, – надо сказать, что голос опекуна лучше не звучал: разве что вместо дрожи была сильная усталость. И что потом? Вот вылечат его от героиновой зависимости — и что дальше? Вряд ли же ему дадут какие‑либо другие опиоиды? Так и оставят гнить в грязи мира, без возможности почувствовать, что живёшь в раю. Просто прекрасно. – Вы не понимаете, – наверное, это звучало чересчур жалко. Но он же реально не понимал! Потому что был ту… не самым умным. Мышцы на лице отца не дрогнули, но даже Эдогава смог почувствовать, как его сердце начало бешено колотиться. – Эдогава-кун, послушай, – Фукудзава-сан положил руку на его голову. В голосе не звучало строгости, только желание объяснить. – Я понимаю, из‑за чего тебе кажется, что ты не привязан к наркотику. Но, поверь, в тебе говорит зависимость. И я очень надеюсь, что наркологи это тебе смогут объяснить. Эдогава склонил голову. Хотелось метаться, кричать, что все вокруг не правы. Потому что он же не просто так попробовал это средство! Не просто так же в этом была пленена его мать! Это зависимость, но не от наркотика, а от желания убегать от гнили реальности. Но поверит ли ему кто‑то? Фукудзава считает его слова ложью. Йосано, наверное, тоже согласится с опекуном. Тюрьма, с кучей выходов, но каждый причинит слишком много боли, если попытаться по нему пойти, что даже остаться в клетке кажется лучшим решением. Интересно… а чисто теоретически — вот всего маленькая теория, такая же неправдоподобная, как то, что главный герой книги убьёт всех своих друзей и женится на враге. Что если это правда? Что если наркотик смог оставить последствия на разуме даже тогда, когда его действие уже должно было пройти? Тогда ему и впрямь можно помочь? Сделать нормальным? Или, может, ему хотя бы найдут в наркоклинике что‑нибудь, что заменит героин, при этом не будет тянуть в могилу? Может, Йосано и Фукудзава смогут помочь? Эта мысль заставила голову мальчика пару раз качнуться вперёд и назад, отвечая на давний вопрос. Сообщение отправлено. Прочитано. Йосано наверняка сидит у окна, смотря на осенние, уже начавшие опадать листья, и перечитывает запись на телефоне. Снова щебетание птицы, отдающее сильной болью в висках: Надеюсь, смогу ему помочь Глупо, но Эдогава, сидя в тёплых объятиях отца, — тоже. Но было ли это возможно?