Теплее, чем воск

      Тишина в зале музея Гревен была густой, пыльной и давила на уши, как толща воды на дне Сены. Маринетт замерла на постаменте, превратившись в изваяние. Йо-йо зажато в руке, взгляд устремлен на абстрактного злодея вдалеке, дыхание остановлено где-то в районе диафрагмы.       Всем своим видом она источала решимость, с которой Ледибаг обычно борется с очередным порождением больной фантазии главного террориста Парижа. Но периодически ее руки и ноги начинала сводить судорога и она принимала другую позу, чтобы найти наиболее «героическую» и удобную для позирования.       Да, сейчас она была в своем волшебном костюме, согласившись помочь управляющей музея и скульптору Тео снять нужные мерки и некоторые слепки для «фигуры нового поколения», пока они отправились подготавливать оборудование и материал для заливки, обещая какую-то «новую технологию скульптинга». Маринетт очень надеялась, что это не будет волшебный радужный луч, превращающий живых существ в камень силой дружбы.       Так что она сейчас перебирала наиболее воодушевляющую позу, несмотря на то, что пустой зал, в котором она сейчас находилась, напоминал ей один из не самых приятных моментов ее недавнего прошлого.       В тот вечер ей пришлось опозориться перед единственным человеком, которого она боготворила. Алья потом долго замаливала свой грех за то, что весь день капала на мозги своими наставлениями.       Кажется, она упоминала, что и Нино тоже получил взбучку за свои идиотские советы Адриану. Что же такого он ему наговорил? Да и не важно уже.       Ведь в тот вечер она не просто опозорилась, но и сама выкопала себе еще более глубокую яму, буквально наврав ему в лицо, что для нее он — не более, чем обычный человек. Возможно, именно за это она потом и получила от кармы удар ножом по сердцу такой силы, что несколько вечеров проревела в подушку.       «Я люблю другую девушку» — сказал он в машине, занеся первый ком земли над гробом ее надежд.       «Хорошо, что мы просто друзья» — услужливо сбросила она целый экскаватор земли, пропитанной ее будущими слезами.       Если бы только она тогда не поддалась своему слабоумию, начав все отрицать. Ее губы исказились от досады.       Дверь приоткрылась почти бесшумно. В зал скользнула тень. Не охранник. Не фанат.       Адриан Агрест.       Маринетт замерла в той позе, которую уже успела принять, со все тем же досадным оскалом.       «Адриан? Нет, пожалуйста, только не сейчас!» — взмолилась она, пока вошедший в зал парень, словно призрак, окидывал взглядом выставленные вдоль витража восковые фигуры других героев. Ей очень захотелось сейчас превратиться в настоящий воск.       Он выглядел потерянным. Плечи опущены, руки глубоко в карманах, походка шаркающая, тяжелая. Он словно прятался здесь от вспышек камер, от воплей поклонниц, от собственной жизни.       Маринетт почувствовала, как сердце ухнуло в пятки.       «Только не сюда. Пройди мимо. Пожалуйста» — ей было довольно трудно удерживать неподвижное положение, в котором она делала вид, что бросает свое йо-йо, вскинув руку и отведя назад ногу. Но идеальный контроль мышц, благодаря магии костюма, делал свое дело. Она при желании могла даже не дышать вовсе, хотя до сих пор не была уверена, что не потеряет сознание от недостатка кислорода.       Но он подошел. Его взгляд, сперва блуждавший по комнате, вдруг впился в нее и в глазах промелькнуло некое подобие искры. В тусклом свете его зеленые глаза казались почти черными. Она не могла разглядеть выражение его лица, потому что старательно смотрела в одну точку, с момента, как он еще начал идти в ее сторону.       — Снова здравствуй, моя идеальная статуя, — прозвучал теплый, но печальный шепот парня, отчего застывшая в неподвижном положении девушка едва не вздрогнула. — Сегодня ты особенно прекрасна. Вижу, все-таки тебя заменили на… более совершенную модель.       «Снова? Сегодня?» — в голове Маринетт пронеслись тревожные образы парня, что регулярно посещает музей под покровом ночи в одиночестве, чтобы поговорить со статуей.       Краем глаза она заметила, как он слегка наклонился поближе, видимо, чтобы рассмотреть мелкие детали. В груди что-то задрожало, а рука, держащая волшебное йо-йо, похолодела.       — Идеально, — выдохнул он. — Даже морщинку у губ сделали, когда ты злишься. Тео превзошел сам себя. Даже костюм передан идеально. Казалось бы, ты всегда была идеальной, но каждый раз они превосходят сами себя.       Его рука медленно поднялась. Маринетт сжалась внутри, каждый нерв натянулся до предела. Если он сейчас коснется ее, то она обязательно вздрогнет. И он поймет, что она лишь стоит и прикидывается статуей, словно…       Он коснулся. Его пальцы легли на ее опущенную руку, сжатую в маленький кулачок. Невесомо, аккуратно, он провел по ткани ее костюма. Тепло его пальцев мгновенно проникло сквозь волшебный материал, ударив током по коже. Сдержавшись, что есть сил, она переборола ощущение щекотки, едва не пискнув.       — Такой… живой материал, — он провел пальцами вверх по руке, минуя локоть, и задержался на плече. — Не холодный. Теплый. Словно под ним живой человек…       Маринетт едва заметно расширила глаза. Хорошо, что Адриан сейчас был отвлечен. Чувство вины не позволило ей отказаться от своей роли статуи, поэтому она незаметно прикусила язык изнутри до металлического привкуса.       Его прикосновение было… бережным. Так касаются не статуи. Так касаются чего-то бесконечно ценного и хрупкого.       Его рука скользнула с плеча вдоль спины, в сторону талии. Он не просто положил ладонь — он слегка сжал пальцы, проверяя податливость.       — И упругость… — восторженно прошептал он, наклонившись так близко, что его дыхание, пахнущее корицей и мятой, заставило ее кожу покрыться мурашками под костюмом, так удачно скрывающим это явление. — Идеальная имитация жизни. Так вот про какую новую технологию Тео говорил…       Вторая рука легла ей на бедро. Уверенно. Тяжело. Большой палец медленно погладил внешнюю сторону ноги, поднимаясь выше.       Маринетт почувствовала, как её тело предает её. Внизу живота завязался тугой, горячий узел. Сердце колотилось так, что казалось, костюм вибрирует.       По спине побежали мурашки, которые невозможно было скрыть. Тепло его рук, его близость, его запах — всё это кружило голову. Ей вдруг захотелось податься вперед. Сделать вдох. Прижаться к нему. Сказать, что она здесь, что она живая.       «Я не могу больше. Я сейчас оживу. Я сейчас все испорчу, но я больше не могу быть куклой» — метались мысли в ее голове, но вдруг их перекрыл образ самого Адриана, застывшего в недвижимой позе, когда она приняла его за статую, начал вываливать свои фантазии про восковые губы к восковым губам или что-то там, на веки вечные. От стыда за последовавшие потом из ее рта оправдания ей хотелось сейчас же провалиться под землю.       Она уже готовилась набрать воздуха в легкие. Её губы дрогнули.       — Знаешь… — тихо произнес он, уткнувшись лбом ей в плечо. — Иногда мне кажется, что я тоже… лишь имитация жизни…       Маринетт замерла на полувдохе. Слова застряли в горле колючим комом. Ей хотелось заорать: «Нет! Ты самый живой, самый настоящий!». Но тело, скованное магией и ужасом, не шелохнулось.       — Был тут один случай, — он горько усмехнулся ей в ключицу, — на этом самом месте. Одна девушка… моя одноклассница. Маринетт. Она думала, что я — статуя. И она сказала… такие вещи.       Маринетт почувствовала, как внутренности скручивает ледяной узел. Он помнит каждое слово. Он всё слышал. И он молчал, давая ей выговориться, а она…       Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Она не видела его взгляда напрямую, фокусируясь на размытом пятне вдалеке, но кожей чувствовала эту волну боли, исходящую от него.       — Она говорила, что готова тоже стать восковой куклой, чтобы мы вечно были вместе. Как одно целое… — он на несколько секунд замолчал, словно поглаживая эту мысль по голове. — Она говорила так искренне, заикаясь, краснея… Я чувствовал её тепло. Я поверил ей. Я подумал: «Боже, наконец-то. Наконец-то кто-то видит меня, а не картинку».       «Я вижу тебя! Я всегда видела тебя!» — кричал ее внутренний голос, срываясь на истерику. Маринетт хотелось разрыдаться, упасть на пол, обнять его колени и молить о прощении. Сказать, что это была не шутка. Что она любит его больше жизни.       Но перед глазами вдруг вспыхнула ослепительная, мертвенно-белая вспышка.       Руины Парижа. Затопленная башня. И Кот Нуар. В белом костюме, с безумным взглядом, сидящий на троне из одиночества.       «Наша любовь разрушила мир, Миледи» — прозвучал голос синих глаз за белой маской.       — Я весь день переживал, что она плохо ко мне относится и от этих мыслей мне… становилось невыносимо, — его голос дрогнул. — Я захотел ожить, подхватить её на руки и сказать, что я тоже… что я тоже хотел бы этого. С кем-то живым, не созданным из воска. С тем, кто любит и понимает.       «Он… он хотел…?» — осознание ее ошибки ударило сильнее, чем вид разрушенной Луны.       Его пальцы на её бедре сжались, почти до боли. Но ее собственное сердце сжалось еще больнее. Нельзя. Как бы не было ей сейчас больно, она должна выдержать. Но его слова ранили ее сильнее, чем вид затопленного города и гибели всей человеческой цивилизации.       — А потом я пошевелился. Моя шутка с застывшей фигурой зашла слишком далеко, — Адриан выраженно цокнул языком. — Я хотел отшутиться, мол «вечность — это довольно долго»… Дурак. И тут она… испугалась. Она нервно рассмеялась и сказала, что это была шутка. Репетиция. Пранк.       Он с силой сжал кулак свободной руки до побелевших костяшек.       — Репетировала… на живом человеке, — произнес он срывающимся тяжелым шепотом. — Вывернула мне душу, а потом сказала: «Стоп, снято». И с тех пор я… я чувствую себя вещью. Экспонатом. Для отца я — манекен. Для нее — тренажер для признаний. Но ты, Ледибаг, — он посмотрел на неё с какой-то пугающей пустотой, а затем отвел взгляд куда-то на другие застывшие в воске знакомые фигуры, — все также идеальна. И все также недосягаема и неприступна.       Его рука на её бедре разжалась, превратившись в тяжелый груз.       — Я и есть восковая фигура, — он опустил голову. — Адриан Агрест — это просто бренд. Пустышка. Может, поэтому она так легко отказалась от своих слов? Кто будет любить пустышку?       Он замолчал, глядя на свои ботинки.       — И знаешь, что самое страшное? Я теперь сам не знаю. Была ли она искренна? Люблю ли я тебя? Или я просто пытаюсь заполнить эту пустоту хоть чем-то? Может, я вообще не умею чувствовать, как и этот воск?       Имя Адриан. Имя Маринетт. Ледибаг. Все смешалось в один кошмарный узел. Она уничтожила его веру в себя. Она заставила его сомневаться в собственной реальности.       — И что самое ужасное… — вдруг посмотрел он взглядом, полным сожаления и тревоги, — Ведь если она говорила правду… о своих чувствах, то я… Потом я…       Адриан резко отвернул голову. Кажется, даже чуть шмыгнул носом.       — Тогда я сказал ей, что люблю другую… — его голос дрожал, — Не сказал, что тебя, но ее глаза… На мгновение я увидел в них столько паники и… боли, что осознал это только потом, словно не поверил в ее реакцию после всех этих… игр.       Адриан медленно наклонился к ней.       — Прости меня. Прости, что трогаю тебя. Но мне просто нужно было… проверить. Почувствовать тепло еще разок. Хотя бы от куклы. Раз я сам уже не уверен, жив я или нет.       Он закрыл глаза и прижался сухими, горячими губами к её щеке. Нежно. Почти невесомо. Это был поцелуй не влюбленного, а утопающего.       — Прощай, моя идеальная статуя, — прошептал он, отстраняясь. — Ты хотя бы не врешь. Ты просто молчишь.       «Прощай?» — сердце Маринетт пропустило удар. Это слово, казалось бы, совсем обычное, врезалось в ее сознание, подобно раскаленному пруту.       Он развернулся и побрел к выходу, ссутулившись и волоча ноги. Он сделал шаг. Второй. Звук его шаркающей походки отдавался эхом в пустом зале.       «Нет. Не уходи! Только не так! Пожалуйста, только не так…».       Маринетт чувствовала, как внутри неё что-то рвется. Как по ее щекам текут горячие слезы, которые он даже не видит. Как лопаются стальные тросы ее выдержки. Рассыпается в прах «тайная личность», «долг», «безопасность». Все это стало пылью. Осталась только боль. Его боль.       Адриан дошел до выхода из зала и положил руку на дверь, которая поддалась со звонким щелчком, но вдруг услышал сзади чей-то негромкий голос.       Кажется, это было «Детрансформация», но, возможно, ему просто послышалось. Он инстинктивно замер. Последовавший звук шагов он воспринял исключительно как собственную галлюцинацию, вызванную приливом чувств от своей исповеди неживой статуе.       Но стоило ему вновь поднять ногу, чтобы выйти прочь из своей исповедальни, как звук шагов стал пугающе реальным и близким. И в этот момент кто-то врезался в его спину и обхватил его чуть ниже груди. Но не чтобы перебросить через голову, а просто, чтобы он остался на месте и не сделал шаг в бездну, из которой уже не вернется.       — Адриан… — прошептала она, уткнувшись лицом между его лопаток.       Сквозь тонкую ткань его рубашки она чувствовала жар его тела, его дрожь.       Адриан стоял неподвижно, как громом пораженный.       — Леди…баг?.. — его голос был слабым, неуверенным.       Дыхание перехватило и он с благоговейным трепетом опустил голову, чтобы обнаружить там не красный волшебный костюм с черными пятнами, а две тонкие, бледные ручки, с крохотными пятнышками чернил на ладонях, парой красных точек от соскользнувшей швейной иглы и крохотный островок загрубевшей кожи на том пальце, в который обычно упирается карандаш.       Настоящие руки, не восковые, не облаченные в имитацию волшебного спандекса. Руки Маринетт.       Мир Адриана остановился. Звук вентиляции исчез. Остался только стук её сердца, бьющегося о его спину. Тук-тук. Тук-тук. Живое. Настоящее.       — Ты… — выдохнул он, бросив взгляд на стеклянную рамку перед собой и не увидев в отражении одной из фигур на центральном постаменте. — Ты же…       — Я не шутила, — перебила она его. Её голос срывался, захлебываясь слезами. — Я никогда не шутила, Адриан. Я просто… правда испугалась. Я трусиха. Я идиотка. Я… кто угодно… Но я… Я не врала тебе. «Переплетенные навеки».       Она сжала руки крепче, впиваясь пальцами в ткань его рубашки.       — Прости меня. Пожалуйста, прости меня, — бормотала она дрожащим голосом, пока горячая влага с её ресниц пропитывала его рубаху. — Ты не кукла. Ты не пустота. Ты — всё для меня.       Адриан медленно, словно во сне, накрыл её ладони своими. Его пальцы дрожали. Он развернулся в её объятиях, не разрывая ее захвата.       Он посмотрел на неё. Не на Ледибаг, что исчезла со своего постамента. На Маринетт, что стояла перед ним, поймавшую его в свои цепкие объятия. С заплаканным лицом, с размазанной тушью, с глазами, в которых плескался океан вины и любви.       В его взгляде не было злости. Не было обвинения. В нем было только неверие. И… свет. Слабый, робкий огонек надежды, разгорающийся посреди пепелища.       — Ты… ты здесь, настоящая? — прошептал он вопросительно, касаясь её мокрой щеки.       — Я здесь, — всхлипнула она, прижимаясь щекой к его ладони. — Я всегда была здесь. Просто была слишком глупа, чтобы увидеть не только твою обложку. Я… я могу уйти, если тебе все еще больно из-за… меня.       Он судорожно вздохнул, и этот звук был похож на всхлип. А потом он притянул её к себе и уткнулся лицом ей в шею, вдыхая запах выпечки и дождя. Настоящий запах.       — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, не превращайся обратно в воск.       — Никогда, — ответила она, зарываясь пальцами в его волосы. — Никогда больше.        ===       Тишина в зале изменилась. Она больше не была давящей толщей воды. Теперь это была тишина после шторма — звонкая, чистая, наполненная запахом остывающего воска и их общим, сбившимся дыханием.       Адриан чуть отстранился, но не разорвал контакт. Его руки скользнули с её плеч вниз, к локтям, словно он боялся, что если отпустит её хоть на секунду, она снова станет холодной статуей. Он смотрел на неё — растрепанную, с покрасневшим носом и припухшими глазами. И она никогда не казалась ему красивее.       — Ты… — начал он, и его голос, еще недавно глухой и безжизненный, теперь обрел твердость. — Ты сняла трансформацию. Прямо здесь. Ради меня?       Маринетт шмыгнула носом и слабо улыбнулась, хотя в уголках её глаз всё ещё дрожали слезинки.       — Я же сказала. Никаких больше масок. Ни восковых, ни… волшебных.       Адриан покачал головой, словно не веря своему счастью. Она отказалась от главного правила своей жизни — тайны личности — просто чтобы удержать его на краю. Это осознание теплым комом встало в горле.       — Знаешь, — вдруг произнес он, и в его зеленых глазах, еще минуту назад темных от боли, вдруг вспыхнула знакомая, хулиганская искра. Уголок его губ дрогнул, поднимаясь вверх в ухмылке, которую Маринетт видела тысячи раз, но никогда на этом лице. — Было бы невежливо с моей стороны оставить даму единственной, кто принесла что-то в жертву.       Маринетт моргнула, не понимая смены его настроения.       — О чем ты…       Адриан вдруг выпрямился, чуть склонил голову набок и посмотрел на неё тем самым взглядом — наглым, уверенным и бесконечно преданным. Взглядом, который обычно скрывала черная маска.       — Да не-не, ничего… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, а его голос упал на октаву ниже, приобретая те самые мурлыкающие нотки, — Миледи.       Мир Маринетт, который только что собрался из осколков, снова пошатнулся.       — П-погоди… Что? — она застыла на месте, недоверчиво глядя на своего краша. В голове со щелчком вставали на места сотни деталей: его каламбуры, его исчезновения, его… «имитация жизни».       Он хитро оскалился — теперь это был не сломленный мальчик, а кот, который наконец-то получил свои сливки, — и протянул ей раскрытую ладонь. Жест приглашения. Жест партнера.       Она несколько раз переметнула взгляд с его коварной, совершенно не свойственной тому идеальному Адриану Агресту, улыбки, на его ладонь.       — Ах ты… — выдохнула она, чувствуя, как новая волна тепла, на этот раз от возмущения и облегчения, заливает ее щеки.       Она усмехнулась, покачала головой и потянула свою руку навстречу, с силой протискивая свои пальцы сквозь его, сплетая их в замок. Так крепко, что костяшки побелели.       Они двинулись к выходу из музея. Ночной Париж встретил их прохладным воздухом, но им не было холодно.       Вдруг девушка замерла.       — Что такое? — недоуменно спросил он, остановившись и натянув их сцепленные руки, — Ты что-то забыла?       Маринетт повернула голову назад, задумчиво взглянув на закрывшуюся за ними входную дверь.       — Забей, — отмахнулась она, — Потом скажу им, что пришлось срочно отправиться на 52-ю ликвидацию Месье Голубя.       Адриан удивленно поднял бровь, не ожидая такой дерзости от героини Парижа. Но он прекрасно понимал ее мотивы и ему это даже нравилось. Бунтовать, так по-полной.       — А тебя на вранье не поймают, Миледи? — усмехнулся он.       — Ой, да брось, — он взмахнула рукой, — Алья уже даже перестала выкладывать записи наших боев с ним, настолько он скучный.       Они тихо засмеялись и продолжили свое движение, вновь сократив между собой дистанцию.       — Только не смей меня вслух называть «Миледи», понятно? — пробурчала она, прижимаясь плечом к его плечу. — Мало ли кто услышит из-за угла или еще какой абсурд произойдет. С нас хватит драм на сегодня.       — Как скажешь, Принцесса, — хмыкнул он, явно наслаждаясь её ворчанием.       — И вообще… — Маринетт задумчиво посмотрела на Луну, висевшую над городом. — Помню, однажды, в одной альтернативной реальности, ты стер с лица Земли весь Париж и сломал пополам Луну…       Адриан споткнулся на ровном месте.       — Я ЧТО?! — практически вскрикнул он, а его глаза округлились до размеров блюдец.       — Да не-не, ничего… Адриан, — невинно улыбнулась она, потянув его за собой. Теперь она поняла, что ей не нужно было применять теорию пяти рукопожатий к той истории с Белым Котом. Рукопожатий было ровно ноль.       Перекидываясь колкими фразами, они направились в сторону одной пекарни, где пекут лучшие круассаны в городе. И где, возможно, впервые за долгое время, два человека наконец-то почувствовали себя по-настоящему живыми.