Рядом с тобой

– Мне нравится мысль, что у нас был миллион сущностей до этой и будет еще миллион после. И что такого особенного в этом конкретном теле? Какой смысл класть его в землю, как делают христиане?  Влад кидает окурок вниз, чертыхается – опять соседи ворчать будут, – и по-кошачьи щурится, разглядывая Олегово лицо в свете фонарей. Все очень поменялось: по большому счету, он больше нихрена уже в этой жизни не боится. Может, с год назад он и переживал о том, что с какого-то хрена выдает какие-то подробности о своем маленьком личном доме ужасов и ночных кошмарах человеку, о котором знает едва ли чуть больше, чем все остальные; может, с год назад он и переживал о том, что подумает Олег со всей этой своей непоколебимой идеальностью, но в какой момент это отошло на второй план, сказать было бы сложно. Влад не пытался.  Олегу, почему-то, не было противно это слушать. Олег не терялся и не пугался, залезая в дебри очередного потока чужих воспоминаний. Олег не строил эту типичную впечатленную рожу и не распахивал глаза. Олег не жалел; он не делал вид, что Влад все еще потерянный маленький ребенок, но делал какие-то удивительно потрясающие выводы. Владу такие были не под силу ни год назад, ни десять. Травмы есть травмы, и он свои, почему-то, очень усердно прятал от любой живой души, пока кое-какая живая душа не разглядела что-то сама, без подсказок. На самом деле, говорил ему Влад, пережить можно всё, да и смириться можно с чем угодно. Главное – не вспоминать, что это конкретно с тобой случилось.  – Что ты имеешь в виду? – спросил тогда Олег, прокручивая в пальцах свечку. – Психика же не так работает.  – Я имею в виду, что, рассказывая тебе все это, чувствую себя так, будто говорю об условных зверствах фашистов, а не о себе. Я ебнулся бы иначе.  Оказывается, что нет.  – Мы не об этом говорили, – противится Олег. – Почему бы просто не пожить без мыслей о том, что будет дальше?  – Не знаю, – Влад пожимает плечами и снова смотрит вниз, во двор. – Выживают, кстати, всегда только сильные или ебанутые. В таких условиях, – он кривовато усмехается и перехватывает кончиками пальцев выпавшую получасом ранее из колоды карту, – из которых мне удалось выбраться, люди дохнут по собственной воле. С моста шагают, например.  Он сразу показался Олегу странным. Не столько загнанным, сколько слишком  сосредоточенным. По первой это выглядело обычной психологической защитой: куча народу, камеры, личности, с которыми лишний раз хотелось не пересекаться… Было, короче, в этом нечто понятное и привычное. Влад целиком будто бы состоял из вытянутых рваных линий, и его резкость и скорость движений плохо стыковалась с ощущением, что вдоль позвоночника у него титановый стержень – такой ровной и до предела напряженной казалась спина. Он ждал опасности отовсюду, в любой момент готовый ответить.  И вот это ощущение было, по правде, просто отвратительным.  Ничего не поменялось, на самом деле. Даже теперь, наблюдая Влада в абсолютно домашней обстановке собственной квартиры, Олег чувствовал и видел, как напряжена каждая мышца в его теле. Словно у дикой кошки, готовящейся напасть.  Олег склоняет голову к плечу. Смотрит на «дьявола» в чужой руке и хмурится, стараясь сложить в собственной голове два плюс два. Это не три, не пять и даже не семь, но дается тяжело. Олегу, кажется, просто не нравится результат, а Влад стоит напротив и лыбится, будто на самом деле с ним никогда ничего страшного не происходило; будто бы это все так нормально и обыденно, что сводит зубы.  Это не нормально, думает Олег. И не обыденно.  Он знает немного. И унизительнее всего осознавать, каким способом часть этой информации попала к нему в руки. Стыдно? Наверное, больше да, чем нет, но Влад неосознанно таскал с собой такую ораву мертвечины, что не поинтересоваться было бы глупо. Зря потерял бы возможность.  Но Олегу правда стыдно.  – Видишь ли, – Влад дергает плечом и переводит взгляд на чужое лицо, – некоторые вещи кажутся нам действительно ужасными со стороны, но, по сути, когда они происходят именно с нами… Не так уж и страшно. Я имею в виду, что с любой херней можно дальше жить, понимаешь?  Олег знает до больного мало. Недостаточно, чтобы до конца понимать, что именно когда-то загнало Влада в бесконечный ночной кошмар, белые стены психоневрологического отделения и – уже потом – в постоянное бегство. Но даже это «недостаточно» выглядит, как пытка. Олега передергивает. Снова. Он трет глаза пальцами и мотает головой, словно надеясь, что это развеет мираж: только миража, оказывается, нет. У Влада в глазах бездна, черная, как самая темная ночь в лесу, такая ледяная и грозная, что перехватывает дыхание: не от восхищения — от ужаса. Потому что Олег знает этот взгляд.  – Я не понимаю, почему ты делаешь вид, что с тобой все нормально.  – Я не делаю вид, – противится Влад, оставляя «дьявола» лежать на перилах, – мне правда окей. Мне кажется, вся штука в том, чтобы смириться. А смириться, в общем-то, можно с чем угодно, знаешь? Даже с тем, что… Ну.  Олег вскидывается. Не понимает, что именно «ну», честно говоря, потому что он все еще знает недостаточно, чтобы делать выводы, а Влад никогда не говорит прямо. Влад, кажется, любит загадки. Да и ребусы ему нравятся. Сложный, зараза, как логические задачки в детстве, но Олег понимает.  По-своему, конечно. Если начнешь высматриваться в бездну, то она посмотрит на тебя в ответ, да? Однозначно. Олег думает, что заключал бесчисленное количество сделок с собственной совестью, он волок на намозоленной шее имена тех, кто давно лёг под тяжесть земли вследствие неизбежности или справедливости, и потому знал — никто, собирающийся задержаться в живых, не заслужил умножения своей ноши. Он объяснит это Владу, рано или поздно, независимо от того, захочет он или нет.  Олег ввязывается в неизбежность, так, как делал это всегда, сочетая неисповедимость путей со взвешенностью сконструированного плана. Влад дергает плечом и смотрит в сторону лестницы, мол, пошли уже домой. Оголенные нервы, натягиваясь, звенят, потому что вся эта ситуация только усугубляет чувство бесконечной больной тревоги; бегать можно долго, всю чертову жизнь, но на костылях далеко не убежишь, как ни старайся. Даже если речь только об эмоциональной инвалидности.  Он давно ощущает пустоту. Пустота плохо справляется с тем, чтобы замещать эмоции, но она словно бы всегда существовала – там, где-то в глубине грудной клетки, – и с ней невозможно было бороться. Пустота – это нормально, по крайней мере, так говорил ему до сказочного добрый врач в этом избитом белом халате, сидя за столом напротив. Только пустоту должно что-то заменять, хотя бы время от времени, но этот момент Влад, кажется, прослушал, залипая в большое окно за чужой спиной. Никогда бы не подумал, что двор самого настоящего дурдома может выглядеть так здорово в лучах яркого полуденного солнца.  Пустоту должно что-то заменять, и для этого у Влада есть страх. Жизнь Влада была полным пиздецом с самого ее начала, и Олег знал об этом немного, но достаточно, чтобы, углядев знакомый блеск в глазах, молча потянуть его в квартиру и закрыть дверь на все замки. Это был нездоровый блеск, страшный. Тьма сгущалась, казалось, что Влад целиком из этой тьмы соткан, и ничего светлого здесь никогда и не было. Было, конечно. Просто такой взгляд означал, что вспомнилось что-то еще.  Влад никогда не вспоминал спокойно, в обычных обстоятельствах. Он вспоминал болезненно, когда в очередной раз натыкался на что-то, что не могло бы не всколыхнуть давно закопанные кошмары прошлого. Его внутренние ужасы всегда были прохладны и тихи: в них были сломанные кости, металлический запах крови и связанные руки, и Олег мог бы слушать об этом бесконечно, если бы его так сильно не тошнило. Но Владу так становилось легче.  Они собирали все по крупицам. Это вело к какой-то стабильности, своеобразной структуре, которую они умудрялись придать разрозненным воспоминаниям. Это механизм защиты: психика подавляет все, что способно нанести ей критический вред, но, к сожалению, никогда не прячет это бесследно. – Что ты вспомнил? – голос Олега тихий, спокойный и мелодичный. Он уже научился. – Мы найдем этому место.  Влад рассеянно ведет пальцами на шраму на ладони, а потом поднимает голову. Он испуган, и механизм этот Олегу до сих пор не до конца понятен. Владу в нормальном состоянии так же тяжело поверить в то, что он переживал все это дерьмо, как в сюжеты фильмов ужасов, потому что его психика вообще интересно все это переваривает.  «Ну, что делать? Отряхнулся и дальше пошел», сказал как-то Влад. Только вот потом выяснилось, что есть побочные эффекты.  – Со мной в обзорной лежали два шизика, – это словно вообще не он говорит; Олег к такому тону не привык, – один играл в воображаемые шахматы, а второй бился в стены и утверждал, что он и пророк, и сын божий, и дьявол знает, кто еще.  Олег сочувственно сжимает челюсть. Владу там не было места; ему нужна была помощь, а не такие зрелища. Олег помнит: обе неудачные попытки суицида случились после того, как весь ад, казалось бы, закончился, и на горизонте маячило только приличное будущее. Но в картине мира Влада никакого будущего не было. Он, озверевший от всего, что навалилось, надеялся, что теперь уж точно никогда из психушки не выйдет. Внутренний мазохист ликовал. Влад лез на стены.  Олегу это известно из всех тех бумажек, которые он достал в больнице. Там это, конечно, по-другому описывали, но Олег уже давно все выучил.  – К сожалению, этого не вычеркнуть из памяти целиком, осадком и флешбэками оно всё равно присутствует и формирует реакции быстрее, чем ты успеваешь обдумать это, – он вздыхает и протягивает руку. Влад, на удивление, за нее хватается.  – Может, тебе стоило в мозгоправы пойти? У тебя здорово выходит подбирать нужные умные слова, но так, чтобы было понятно.  – Я хотел стать священником, – улыбается Олег, проводя большим пальцем по тыльной стороне его ладони. – Это, наверное, склад ума такой, не бери в голову. Я просто хочу помочь.  Сюрреализм ситуации сложно описать словами: Влад глубоко вдыхает, на четыре счета, потому что таким настойчиво ровным ритмом дыхания принято унимать панику. Получается или нет – вопрос другой. Это как со слезами; забивать их фразами, вроде «не плачь» неправильно, так делать нельзя, потому что у чувств другой механизм работы, но привычку искоренить сложно.  И если год назад Влад еще чего-то боялся, то сейчас он просто не понимает, почему Олег все еще тут. Олег жмет плечами, словно услышав немой вопрос, и снова оглаживает чужие костяшки пальцем, и у Влада перед глазами прыгают огоньки, но земля из-под ног, вроде, больше не уходит.  – На самом деле, в таких вещах помощь не нужна, – глухо признается он, оглядываясь на окно. – Точнее, может, и нужна, но толку от нее… Есть вещи, которые разгребать всегда только тебе одному.  – Есть, – смиренно соглашается Олег. – Но это не значит, что рядом никого не должно быть, когда ты думаешь, стоит ли воткнуть нож не в сыр, а в собственное горло.  Влад не удивляется. Подобные мысли посещают его по сто раз на дню, но иногда мысли – это просто мысли без логического завершения. Прозаично это как-то. Он жмурит глаза, чтобы перед закрытыми веками запрыгали белые точки, и поднимает голову к потолку. Хочется увидеть в нем ответ на какой-нибудь немой вопрос, но белое полотно молчит, словно ему просто жаль тратить время. Влад улыбается уголками рта.  – Мне все равно нравится мысль, что это не последняя моя жизнь. Так легче понимать, что она была жуткой первые лет двадцать.  Олег понимающе кивает, но никак не ждет, что в следующую минуту чужая взъерошенная голова ударится ему в плечо. В этом жесте сквозит что-то обреченное, словно Влад делает это с готовностью самоубийцы, шагающего с крыши. Сначала Олег не понимает.  Влад борется с навязчивой идеей минуту или две. Может, три. Ему хочется сказать, что Олег невозможный, и это все как-то неправильно, и его вообще не должно тут быть, но вместо этого он жмурится сильнее и дышит в размеренном ритме в чужую горячую кожу, а в ушах, почему-то, нестерпимо звенит, и мысли разлетаются, прячась по разным углам воспаленного сознания. Этого звона никто, кроме него, не услышит, и от этого впору сойти с ума снова.  Возможно, Влад и правда сходит с ума. Он моргает, стараясь вернуть в норму очертания комнаты, и считает до пяти, надеясь, что это пройдет. Не проходит. И он, вопреки собственному здравому смыслу (или его остаткам), поднимает голову, смотрит расфокусированно, а потом дергается вперед.  И весь мир, эфемерный и не очень, взрывается осколками переживаний, глубоким красным привкусом крови с прокушенной губы (своей или чужой?) и страхом, пробивающим до костей.  Страхом, что на этом всё закончится.  Олегу кажется, что он сошел с ума, и это, конечно, самая мягкая формулировка. Он сидит, застыв, первые пару секунд после того, как чужие губы иступленно прижимаются к его собственным, думает-думает-думает.  Мыслей хватает ненадолго.  У Влада волосы мягкие. Олег понимает это запоздало, когда его пальцы вплетены в них уже настолько, что совершенно не хочется отпускать. А еще Олег понимает, что чужая всегда напряженная спина вдруг перестает быть такой прямой, и у него в голове тоже взрывается сотня-другая мелких фейерверков, бьющих по вискам.  Возможно, так чувствуют себя психи. Возможно, Олег, на самом деле, давно в их рядах.  Возможно, думает Влад, он ничего не испортил.  – Конечно, ты ничего не испортил, – мягко шепчет Олег, и Влад не сразу понимает, что сказал это вслух. Олег гладит его по голове-щеке-шее холодными пальцами, и по лопаткам бегут мурашки.  Сумасшествие. Но это, как минимум, очень приятно.  – И ты не хочешь сбежать?  – Пока не планирую, — улыбается Олег, сдувая с глаз непослушную прядь волос. – Или ты надеялся от меня отвязаться?  Влад не планирует, но все равно теряется. Неуверенно улыбается, потому что он, конечно, сильный, взрослый и несгибаемый, как черт знает, кто, но у Олега с его личной тьмой какие-то свои договоренности. Олег эту тьму знает не хуже, чем ее хозяина, а Влада он знает, как облупленного, потому что изнутри лезет, под грудную клетку сразу, не напрягаясь даже. Влад чувствует себя перед ним голым. Но не телом.  Душой.  – Я вижу твою душу всегда, – говорит Олег. Проводит большим пальцем по чужой щеке. – Я хочу смотреть на мир и твоими глазами тоже, несмотря на то, что на них пелена. Я учусь.  Влад все еще абсолютно не умеет говорить по-человечески, но зато Олег в совершенстве выучил все его реакции. Владу кажется, что он читает мысли – не меньше, потому что иначе это просто невозможно. На костылях далеко не убежишь, но и бежать ему впервые не хочется: Влад зависает под прикосновениями аккуратных пальцев и из кота, в любой момент готового зашипеть и выцарапать врагу глаза, превращается в плюшевую игрушку, с которой делать можно все, что душе заблагорассудится.  А Олегу хочется только затянуть этот момент на подольше. Желательно навсегда, но к этому…  – К этому мы еще придем, – он улыбается шире и увереннее, окончательно взъерошивая Владу волосы. – Обязательно.