heavens sacred and dust

      Энкиду сказал Гильгамешу: «Раз ты должен это сделать, я обязан пойти с тобой. Так что давай уйдём. Пусть наши сердца будут бесстрашными. Я пойду первым, ведь я знаю дорогу».       – Аноним, Эпос о Гильгамеше       Всё начинается примерно так: морозный день в начале марта, остаётся всего лишь полторы недели до четырнадцатилетия Хёнджина. Сегодня День карьерыв восьмом классе, день, который Хёнджин давно пометил для того, чтобы тайком дремать на задних рядах, пока родители его одноклассников читают серию разнообразных, но в конечном счёте скучных лекций о том, каково быть бухгалтером, юристом, лаборантом или кем-нибудь, чья работа связана с данными, официальной одеждой и долгим сидением или стоянием на одном месте. И когда наступает этот день, он оказывается прав: в основном так и есть. Но потом всё меняется.       Он сидит на последнем ряду в классе своего учителя по естествознанию и лениво пинает ногой металлические ножки стула. Тихий гул одноклассников жужжит в ушах. Если бы он наклонился вперёд, подперев подбородок рукой, то, возможно, смог бы вздремнуть.       Затем в комнату входит следующий выступающий – женщина в чёрных брюках и пушистом зелёном свитере, в котором она похожа на учительницу начальной школы или, может быть, на библиотекаря. Она невысокого роста. Скромная. Обведя взглядом зал, она одаривает всех широкой улыбкой, и Хёнджин с раздражением думает: «Отлично. Очередной провал».       Однако, к удивлению Хёнджина, она вовсе не учитель и не библиотекарь. Нет, она исследователь из престижного университета в центре города, и она изучает не математику, не юриспруденцию, не историю и т.п. Нет, она изучает людей. Людей и их языки, если быть точным.       Поначалу Хёнджину это кажется фиктивной работой, вроде той, что, по словам его отца, является обузой свободного рынка или чем-то в этом роде. Но чем больше она рассказывает о поездках в дальние края, собеседованиях, изучении всех этих разных культур и языков, и, да, о работе с данными, тем больше Хёнджина это захватывает. Первые три пункта кажутся настолько потрясающими, что на этот раз ему всё равно на остальные: цифры и тяжёлый труд. Каким-то образом, похоже, её работа – настоящая, настоящая работа – заключающаяся в том, чтобы учиться, а потом рассказывать об этом другим. И не о том, чем Хёнджин занимается в школе, например, строит графики уравнений или читает Шекспира. О том, что ему действительно интересно.       Однажды, когда Хёнджин был совсем маленьким, он сказал родителям, что хочет стать общительным человеком, когда вырастет.       – О, Джинни, дорогой, — ответила мать Хёнджина, стараясь не улыбаться. — Разговаривать с людьми — это не работа.       Может, и нет, но это близко. Ближе, чем Хёнджин мог себе представить. Для него самое интересное в мире — это, безусловно, люди, и он мог бы бесконечно исследовать каждый их уголок, пока причины и следствия того, кто такие люди и что они делают, не станут столь же ясными, как ряды крепких стеклянных стаканов за его спиной.       После презентации он подходит к женщине, и они разговаривают почти пятнадцать минут. К концу разговора звонок на обед уже давно прозвенел, и класс практически пуст — вышли все, кроме Хёнджина, этой женщины и его учительницы естествознания, которая нетерпеливо постукивает ногой, ожидая у двери.       Перед уходом женщина вручает ему визитку, напечатанную на плотной дорогой бумаге. Изящным витиеватым почерком написано: « Доктор Ли Джи Ын, профессор лингвистической антропологии», а затем название невероятно престижного колледжа, куда Хёнджин, даже в четырнадцать лет понимает, что у него нет никаких шансов поступить.       – Должна признать, что это непростая область, — говорит она с лёгкой улыбкой, поднимая портфель с пустого лабораторного стула. — Кажется, что с каждым годом она становится всё меньше. Но если ты справишься, оно будет того стоить. Каждая бессонная ночь. Каждая страница записей. Это я тебе обещаю.       Что ещё может сделать Хёнджин? Он верит ей.

***

      Это первый понедельник второго года обучения Хёнджина в колледже, и он сидит в заднем углу на занятиях по антропологии человеческих вариаций, когда на место рядом с ним садится мальчик.       Поначалу Хёнджин даже не собирается обращать на него внимания: профессор Бэк читает лекцию уже пятнадцать минут, и он уже знает всех студентов-антропологов, так что любопытствовать бессмысленно. Но тут он краем глаза замечает мелькнувшую кожаную куртку, и это настолько его смущает, что он всё же оглядывается на парня.       Почему-то Хёнджин никогда в жизни не видел его. В колледже, где он учится, довольно много студентов, но факультет антропологии небольшой и с каждым годом становится всё меньше. Он бы узнал его, если бы видел раньше: с растрепанными тёмными волосами, слегка порванными джинсами и мягкими губами.       Ладони Хёнджина немного вспотели, но он не мог отвести взгляд.       Через мгновение парень заметил, что Хёнджин смотрит на него.       – Хэй, — небрежно говорит он. – Что-то случилось?       Хёнджин старается выглядеть обыденно и непринуждённо,когда отвечает:        – Хэй. Я не помню, чтобы видел тебя в прошлом году.       Парень в ответ качает головой.       — Да, я здесь новенький. Я просто перевёлся.       Да ну нахрен. У Хёнджина внезапно пересохло в горле, он сглотнул и спросил немного хрипло:       – Откуда?       – Э-э… ​​не отсюда, — уклончиво отвечает юноша. – Вроде как из одного из районов Сеула.       Хёнджин кивает.       – О, круто.        Потом он кашляет, надеясь, что это прозвучит незаметно. Всё как обычно. Я не потерял внезапно способность говорить или что-то в этом роде.       – Итак, все, — говорит профессор Бэк своим гулким голосом. – Добро пожаловать в ваш новый учебный год. Прежде чем начать, давайте тепло поприветствуем Ким Сынмина, нашего нового студента, переведенного из другого университета. Сынмин, если хочешь, расскажи всем немного о себе.       Хёнджин на мгновение оглядывается, но зря, потому что сидящий рядом с ним парень неловко ёрзает на стуле, а затеи произносит чуть громче обычного:       – Э-э… ​​Конечно. Меня зовут Сынмин. Я из Сеула. Учусь на факультете антропологии и археологии. Рад быть здесь. – Он пожимает плечами. – Не знаю, что ещё сказать.       Профессор Бэк улыбается ему:       – Спасибо, Сынмин. Мы рады видеть тебя здесь.       В дальнем углу комнаты раздаётся едва слышный шёпот. Хёнджин наблюдает, как сидящие за столом ученики, группа из четырёх-пяти старшеклассников, одновременно с интересом оглядывают Сынмина. Хёнджину требуется мгновение, чтобы понять, о чём речь, но как только он это делает, у него отвисает челюсть.       – Боже мой, — шепчет Хёнджин, осознавая. – Ты — он. Тот самый парень.       – Э-э… — глупо произносит Сынмин. – Что?       – Ты не из Сеула, — недоверчиво отвечает Хёнджин. – Ты тот парень из Ёнсе, который в прошлом году выиграл премию Гейтса. Единственный победитель первого года, начиная, наверное, с восьмидесятых. Какого чёрта ты здесь делаешь?       Насколько Хёнджин понимает, премия Гейтса — это награда, которая присуждается выдающимся студентам бакалавриата, изучающим антропологию или археологию в некоторых престижных университетах. Её получение равносильно подписанию контракта с ведущими мировыми программами в области антропологии, обещающими работу после окончания аспирантуры. Когда Сынмин выиграл премию, это стало новостью.       Хёнджин не особо интересуется археологией — он предпочитает данные, полученные от живых людей, — но однажды из любопытства он пробежался глазами по победному эссе Сынмина и количество незнакомых терминов сразу его ошеломило. Всякая всячина про археоботанику, лесные макроостанки и графики с большими пиками. Это было похоже на работу аспиранта, а не первокурсника, который якобы всего несколько месяцев назад впервые прошёл курс археологии.       Итак, Хёнджин уже знает его имя. Они все его знают. Новость о его поступлении в их университет обрушилась на кафедру антропологии в мае прошлого года, словно волна. В конце концов, Ким Сынмин, как все и говорили, добивается успехов – в университетских советах директоров, на должностях доцентов, на постоянной основе, на крупных государственных грантах, а его имя выгравировано на стенах университетских библиотек.       В мире и так много учёных, возможно, даже слишком много, и каждый студент в этом зале это знает. В наши дни в университетах, похоже, есть работа только для таких, как Сынмин. Тем временем остальные, включая Хёнджина, вероятно, постепенно прорвутся на должности внештатных преподавателей в университетах, о которых никто никогда не слышал, если им вообще удастся пробиться в академическую среду.       Сынмин опускает голову и произносит:       – То есть, технически я из Сеула.       Он не уточняет, что делает здесь, в не слишком известном университете, окружённом со всех сторон сине-зелёными горами. Более того, он даже не встречается взглядом с Хёнджином.       – Что ж, если у кого-то есть вопросы об археологических исследованиях профессора Сона, то лучше всего обратиться к Сынмину, — добавляет профессор Бэк. – Вы будете работать с ним следующим летом над его текущим проектом, верно? Анализ раскопок в Кванджу?       Хёнджин этого не слышал. И он понимает, почему: взгляды за соседним столом тут же становятся суровее. Профессор Бэк только что невольно напомнил им о том, о чём большинство, вероятно, уже думало: Сынмин — это конкурент, и любой его успех означает, что все остальные на одно место ниже.       Но Хёнджин ни о чём таком не думает. На самом деле, сам того не желая, он отвлекается на острые линии подбородка Сынмина, мягкий изгиб его губ. Сердце снова громко бьётся.       Сынмин скорее опускает подбородок, чем кивает, его взгляд устремлён в пол.       – Ага.       Он смотрит на Хёнджина, но тот слишком нервничает, чтобы встретиться с ним взглядом. Он отворачивается. Ну, может быть, в следующий раз.       – Ладно, давайте обратимся к программе, — говорит профессор Бэк. – Вам понадобится экземпляр моей книги 2013 года « Введение в антропологические перспективы эволюции » и как минимум один блокнот с линейками…

***

      В следующий раз возникает смутное, неопределённое представление о чём-то. Возможно. Но Хёнджин не слишком в этом уверен. Вот, как всё это работает, верно? Ты встречаешь будущую любовь всей своей жизни на занятиях в колледже, проходишь трогательный момент знакомства, через неделю вы случайно сталкиваетесь на вечеринке, происходит катастрофическое недопонимание, но ты всё равно влюбляешься, и вдруг фильм заканчивается. Вот как это работает, верно? Прямо как в кино.       Но жизнь не похожа на кино, и почему-то следующего раза не представляется. Хоть и формально лингвистическая антропология относится к одной области, она настолько отличается от археологии, что Хёнджин и Сынмин больше никогда не оказываются на одном курсе. Они получают дипломы, выпускаются и даже поступают в одну и ту же аспирантуру, но за всё это время у них не возникает ни единого разговора, ни второго шанса на него. Их взгляды изредка встречаются, но взгляд Сынмина всегда скользит по нему, как вода.       Конечно, за все это время, хотя Сынмин, возможно, и не видел Хёнджина, Хёнджин видел его: склонившимся над учебником в библиотеке, запрокинувшим голову в беспрерывном смехе с друзьями в кафетерии и даже в баре местного кампуса, разделяющего напитки и кокетливые улыбки с длинной чередой взаимозаменяемых парней с лохматыми темными волосами и длинными, долговязыми конечностями.       К концу первого года обучения в аспирантуре Хёнджин уже давно привык к знакомому ощущению, когда у него болит в области живота каждый раз, когда он видит Сынмина. Ладони потеют, сердце учащается, дыхание меняется. Он не смотрит на него и не ищет — он не стал бы, не смог бы, — но всё же, к этому времени он, наверное, мог бы по памяти высечь лицо Сынмина на мраморе.       На втором курсе аспирантуры Хёнджин смиряется с неизбежным: во-первых, он невероятно, по-настоящему и без памяти влюблен в Ким Сынмин, а во-вторых, Сынмин понятия не имеет о его существовании.

***

Сентябрь.       – Ты уже говорил с Сонхвой? — внезапно спрашивает однажды утром за завтраком лучший друг и сосед по комнате Хёнджина – Феликс, когда утренний свет струится сквозь широкие стеклянные стены студенческого общежития.       До начала нового учебного года осталась всего неделя, а кампус всё ещё пуст. Большинство аспирантов, таких как Хёнджин и Феликс, живут здесь круглый год, но подавляющее большинство студентов уезжают на лето в свои родные города, на стажировки или ещё куда бы то ни было, как это делают молодые люди от восемнадцати до двадцати двух лет.       Хёнджину, которому в марте прошлого года исполнилось двадцать четыре, кажется, что это было уже несколько веков назад.       Хёнджин замирает, не донеся вилку с яичницей до рта. Он осторожно спрашивает:       – Что ты имеешь в виду?       Феликс пожимает плечами.       – Профессор Пак был в восторге. Похоже, он не получал от него вестей всю неделю.       Это, мягко говоря, немного тревожит. Хёнджин, Феликс и его коллега по антропологии по имени Сонхва уже год учатся в одной аспирантуре, и Хёнджин не думает, что Сонхва когда-либо отвечал на электронные письма дольше одного дня.       Всего несколько недель назад профессор Пак Джинён выбрал их троих в качестве помощников преподавателя по своей программе «Эволюция языка и коммуникации» в следующем семестре. Хёнджину меньше всего хотелось брать на себя дополнительный раздел, потому что Сонхва решил, что не справится.       — Лучше бы он не сбегал, — отвечает Хёнджин, сильно нахмурившись. – В этом году Пак ведёт три раздела этого предмета. Я не собираюсь брать ещё один только потому, что Сонхва струсил.       Феликс кривится.       – Знаю. Ты не смог бы заплатить мне за ещё один раздел одного из занятий Пака, даже если бы предложил мне миллион долларов.       Наряды Феликса обычно подходят для скейтбордиста, и сегодняшний не стал исключением: его светлые волосы прикрыты тёмной бейсболкой, а ослепительно-белая футболка с изображением группы как минимум на несколько размеров больше. На груди крупными, словно нож, буквами написано: SKELETON PARTY, SUMMER TOUR 1998 (GET BONY!). Как всегда, единственное несоответствие — серебряные серьги, свисающие примерно на четверть дюйма от мочек ушей, тонкие и изящные, как паутина.       Хёнджин фыркает.       – Сколько у тебя учеников в этом году, пятьсот?       – Сто восемьдесят, — отвечает Феликс с глубоким вздохом. – Плюс-минус. Оценки за оба курса выставляет один из других культурантропов, но это всё равно означает, что мне придётся учить сто восемьдесят учеников. Ну, ты понимаешь.       – Вот что получаешь, занимаясь культурной антропологией, — говорит Хёнджин, кривя губы. – Все эти популярные дисциплины.       Феликс тоскливо смотрит на ложку.       – Да, я знаю. Клянусь, вы, лингвисты, даже не представляете, насколько у вас всё хорошо.       Хёнджин проглатывает кусочек яичницы.       – По крайней мере, у вас есть реальное финансирование. – Внезапно ему в голову приходит мысль и он добавляет. – Вообще-то, давай я прямо сейчас напишу Сонхве. Кажется, у меня сохранился его номер с прошлого года.       – Ну, — произносит Феликс с задумчивым видом, — учитывая то, что даже любопытный Пак не смог его выследить, удачи тебе в этом.       Первый день семестра наступает так же, как всегда: Хёнджин купается в море предвкушения и тревоги. Даже сейчас, просыпаясь с осознанием того, что его ждёт ещё один учебный год, он ощущает дрожь тревоги по спине. Он буквально чувствует шершавую кожу старых библиотечных книг под кончиками пальцев, влажный отпечаток чернил на ладони, жжение в глазах от долгого сидения за компьютером.       Хорошая новость в том, что после шести лет, проведенных в разъездах по этому кампусу, он, вероятно, смог бы делать это во сне, пятясь задом наперед и находясь под воздействием алкоголя.       Давно прошли те времена, когда ему приходилось высчитывать, когда ему вставать, чтобы вовремя попасть на занятия, или сколько времени займет дорога из одного учебного корпуса в другой, даже если он никогда не посещал ни одного из них. Этот университет теперь, к лучшему или к худшему, его дом.       Пусть они и не входят в список университетов SKY (Сеульского Национального Университета, Университета Кореи и Университета Ёнсе), но входит в нижнюю половину двадцатки лучших, а это значит, что у них достаточно престижа, чтобы финансировать большой, ухоженный кампус, который сливается с городом, прежде чем смениться пологими зелёно-голубыми холмами. Из квартиры Хёнджина в северной части города открывается вид на бесконечные городские просторы с одной стороны и на горы, спускающиеся к облакам с другой.       В последние несколько лет сентябрь выдался непривычно тёплым, и Хёнджин слишком привык к ощущению, как рубашка прилипает к спине от пота, когда он идёт на занятия в начале семестра. К счастью, в этот раз погода благоволит, и Хёнджину приходится надевать лёгкую куртку перед выходом на улицу.       Как раз когда он собирается повернуть за угол, из углового магазина выскакивает голова Джисона, держа в руках энергетический напиток и огромное зелёное яблоко.       – Эй, Джин! — кричит он. – Подожди!       Хёнджин машет рукой.       –О, привет!       Джисон выбегает из магазина, и колокольчик на двери звенит, когда она захлопывается.       – Готов к новому году? — спрашивает он с ухмылкой, откусывая большой кусок яблока.       Хёнджин пожимает плечами.       – Э, ну, ты знаешь. А где Минхо?       Закатив глаза, Джисон отвечает с набитым яблоком ртом.       – Всё ещё завтракает. Похоже, у него занятия только в десять-одиннадцать по понедельникам. Везунчик.       Это не слишком удивляет Хёнджина: парень Джисона, Минхо, которому чуть за тридцать, учится в магистратуре по практическим танцам, и его расписание кажется совершенно бессмысленным. Судя по всему, в некоторые дни он ведёт занятия где-то в восемь утра, а в другие ему приходится появляться на лекциях в аспирантуре только после заката.       – Эй, ты придёшь на караоке в пятницу? — с любопытством спрашивает Хёнджин, пока они, пошатываясь, спускаются по особенно крутому тротуару.       Джисон вздыхает. Он немного запыхавшись отвечает:       – Боже, даже не знаю, чувак. Профессор Лим хочет, чтобы я по пятницам вёл занятия по одной из его секций по игре на клавиатуре, и это одна из тех странных секций, которые проходят где-то в пять вечера. Я вернусь домой только после начала.       Джисон, как и его парень, тоже занимается изобразительным искусством, но по специальности он аранжировщик и продюсер, что фактически означает, что Хёнджин понятия не имеет, чем он занимается, но, судя по всему, его работа связана с тоннами бумаги, разлинованной под ноты, и прослушиванием саундтреков, непохожих ни на что, что Хёнджин слышал раньше в своей жизни. (Когда Джисон впервые сыграл ему атональную музыку, Хёнджин подумал, что сходит с ума.)       Хёнджин хмурится.       – Ты должен пойти. Остальные друзья уже сказали, что пойдут.       – Видишь ли, вот что я думаю, — начинает Джисон повышенным тоном, словно восстанавливает в памяти свой предыдущий разговор (судя по одной лишь атмосфере, вероятно, с Минхо, если бы Хёнджину пришлось догадываться). – Думаю, университету нравится проводить вечеринки караоке для аспирантов, потому что они хорошо выглядят на сайте, и потому что они знают, что после первой недели мы слишком заняты, чтобы делать что-то ещё, кроме как ходить на занятия, преподавать, оценивать всякую ерунду и учиться до изнеможения. Единственная причина, по которой люди туда ходят, — это традиция, но мне кажется, это какая-то хреновая причина, и, кроме того, всё, что мы собираемся сделать, — это помочь с маркетинговой фотосессией университета. Мы не обязаны вносить свой вклад в эту машину.        Он замолкает, тяжело дыша, и то, что он видит в выражении лица Хёнджина, заставляет его замереть.       Хёнджин смотрит на него.       — Прости, что?       Лицо Джисона дрогнуло. Он нерешительно добавил, почти с надеждой в голосе.       – И, кроме того, это довольно скучный способ провести вечер?       Пауза. Хёнджин на мгновение ловит себя на мысли, что порой бывает так, что близкие друзья, находящиеся в серьёзных, длительных отношениях, словно впитывают в себя часть своего партнёра. (Или что-то в этом роде. Хёнджин не разбирается в биологии.)       Конечно, Хёнджин не обязательно злится. У всех его друзей были мимолетные, нестабильные отношения, но с самого начала было ясно, что Джисон и Минхо будут жить долго и счастливо вместе в полусупружеском счастье до конца своих дней на планете Земля. И всё же Хёнджин не может отрицать, что в словах Джисона прослеживается характер Минхо, ярости-против-машины, как у мистера Ли.       Хёнджин нахмурился.       – Это Минхо тебя подговорил?       – Нет, он действительно поедет в этом году, — печально говорит Джисон, глядя на тротуар. – Он говорит, что это его последний шанс помучить Сынмина перед Рождеством, что бы это ни значило. А, потому что Сынмин тоже поедет, наверное.       Сердце Хёнджина забилось быстрее.       – Прости, ты только что сказал, что Ким Сынмин идёт на школьное мероприятие?       Джисон ухмыльнулся.       – Ха. Я так и подумал, что тебя это заинтересует, — ответил он, на мгновение сжав плечо Хёнджина. – Ага, он и вся команда. Минхо, Сынмин, Чанбин и Чонин. Должно быть очень весело.       – С каких это пор Сынмин и Чонин ходят на такие мероприятия? — спрашивает Хёнджин с оттенком сомнения. Он видел Сынмина только в учебных корпусах, библиотеке и местном баре. Если бы он не знал, то мог бы подумать, что все входящие на его почту университетские письма без слов «занятия», «домашнее задание», «академия» или «награда» отправляются прямиком в спам.       Пожав плечами, Джисон отвечает:       – Наверное, всё когда-то случается в первый раз. Честно говоря, я уже почти решил приехать, чтобы увидеть всё своими глазами.       – Ага! — ликует Хёнджин так громко, что Джисон подпрыгивает. – Именно поэтому тебе стоит прийти! Потому что будет весело, и там будет вся эта компания, а никто из нас никогда такого раньше не видел. Если не ради друзей, то хотя бы ради новизны.              Джисон со вздохом сдаётся.       – Ладно, ладно. Но только потому, что мне не терпится услышать, что скажет Минхо. – Он обвиняюще указывает на Хёнджина. – Я подумаю, хорошо? Это всё, что я обещаю.       Приближаясь к северной части кампуса, они расстаются: Джисон направляется на восток, к консерватории, а Хёнджин – прямо к более централизованным зданиям, где проходят большинство лекций по обществознанию для первокурсников. К этому времени практически все, кого он видит, – это либо молодые люди, либо чопорно одетые люди средних лет, явно принадлежащие к преподавательскому составу или другим сотрудникам.       Первое занятие у Хёнджина сегодня — «Антропология 250: эволюция языка и коммуникации», также известное как то, где он и его друг Феликс делят обязанности ассистентов преподавателя вместе с Сонхвой, всё ещё находящимся в самоволке. Он приезжает минут на двадцать раньше, но это специально.       Дело в том, что у Хёнджина есть план: даже если Сонхва не отвечает на электронные письма, единственное место, где он не может его игнорировать, — это реальная жизнь. Он поспрашивал, и, похоже, в этом семестре Сонхва отвечает за преподавание раздела «Введение в биологическую антропологию». Каким-то образом этот курс также проходит через коридор от раздела «Эволюция языка», где учится Хёнджин, и, по чистой случайности, в период, непосредственно предшествующий его занятиям.       Все это означает, что вселенная идеально выстроила всё так, что Хёнджину стало пугающе легко столкнуться с Сонхвой после окончания его урока и напрямую спросить, намерен ли он передать свою секцию кому-то другому.       Когда Хёнджин пришёл, дверь в аудиторию 12B была слегка приоткрыта. Он подошёл к проёму, ожидая услышать знакомый низкий бас Сонхвы, и тут же растерялся, услышав ровный баритон, несомненно принадлежащий Ким Сынмину:       – …это, безусловно, одна из самых важных тем этого занятия, так что я рад, что вы об этом упомянули. Кто-нибудь ещё?       Нахмурившись, Хёнджин смотрит в телефон. Может, я не по адресу?       Но нет, электронное письмо профессора Пака от прошлой пятницы всё ещё открыто на его экране. В нём скриншот какого-то официального документа факультета, который Пак ему прислал, со словами: « Осенний семестр : Введение в биологическую антропологию, профессор Пак Джинён и г-н Пак Сонхва, с 8:10 до 9:25, Зал социальных наук Райта-Хьюза, аудитория 12B».       Итак, в зале наук Райта-Хьюза сейчас 9:05, и это аудитория 12B, но Хёнджин видит не светловолосого Пак Сонхва, ведущего занятия. Вместо него он видит темноволосого, длинноногого Сынмина, одетого только в серый шерстяной свитер и брюки, с лёгкой улыбкой на губах.       – Извините, эм, меня зовут Чэрён, — неловко произносит женский голос, сидя неподалёку от Хёнджин. Она стоит, наверное, в дюжине футов, быстро постукивая ногой под столом. – В прошлом году моя подруга работала у вас в секции «Методы исследования в археологии». – Она откашливается и добавляет. – Э-э, у меня вопрос: вы планируете в этот раз задавать столько же контрольных работ, или…       Она замолкает, и по классу раздаётся тихий смех. Судя по всему, многие студенты её знают.       – Просто потому, что на этот раз мне бы хотелось быть, типа, подготовленной, понимаете? — говорит девушка увереннее. В её голосе слышны игривые нотки, когда она добавляет. – Кстати, я рада быть в вашем классе, мистер Ким.       Взгляд Сынмина буквально устремляется в место недалеко от Хёнджина, когда он отвечает, и на его лице мелькает что-то похожее на удивление и веселье.       – Я почти уверен, что если я тебе скажу, это испортит весь смысл внеплановой викторины.       – Хорошо, но, типа, вам определенно стоит это сделать, — говорит девушка рядом с Чэрён. Она многозначительно смотрит на подругу. Хёнджин не видит лица Чэрён, но видит, как Чэрён тут же пинает её под столом.       Хм.       К его счастью, Сынмин на это не отвечает. Его взгляд скользит по ученикам, словно камень по воде. Более ровным тоном он добавляет:       – Ещё вопросы?       Повисает короткая тишина. Сынмин снова открывает рот, словно хочет что-то добавить, но тут же его взгляд скользит по классу, всё выше и выше, к Чэрён и её подруге, потом к Хёнджину, потом к Чэрён, и ещё более резкий взгляд снова возвращается к Хёнджину, после чего он замолкает.       В панике Хёнджин почти пытается скрыться из виду, но дело сделано — выражение лица Сынмина быстро проступило сквозь длинную череду микровыражений, которые Хёнджин не смог бы разобрать, даже если бы попытался. Наконец он говорит:       — Как раз вовремя. Хёнджин, я рад, что вы смогли прийти.       Почти весь лекционный зал поворачивает головы, чтобы посмотреть на него.       Хёнджин настолько шокирован тем, что Сынмин знает его имя, что слишком долго медлит с ответом. Наконец, с замирающим сердцем, Хёнджин отвечает:       – Здравствуйте. Эм. Сынмин.       Его голос громкий, почти слишком громкий, эхом разносится по аудитории, отчего ему становится не по себе. Он совсем не похож на ассистента преподавателя. Скорее, он говорит как неловкий студент, впервые встретивший старшекурсников. Он кажется нервным. К счастью, Сынмина это, похоже, не трогает. Он указывает на место рядом с собой.       – Не могли бы вы спуститься сюда?       Хёнджин медленно спускается по наклонной лестнице, чувствуя на себе море студенческих взглядов и помня также, что Сынмин, пожалуй, смотрел на него дольше, чем за почти четыре прошедших года. Успокойся, думает он про себя. Это всего лишь очередной урок. Никто не любит ассистентов, которые не умеют выступать перед публикой.       Когда Хёнджин подходит к Сынмину справа и уже собирается повернуться к классу, он смотрит на него с широко раскрытыми глазами, надеясь, что этот взгляд отражает его собственное замешательство. В основном, « помогите мне, пожалуйста», но, может быть, и немного « что ты, чёрт возьми, делаешь?»       Сынмин едва заметно пожимает плечами. Затем, обращаясь к классу, он говорит:       – Полагаю, некоторые из вас уже знают, что Хёнджин… или, скорее, господин Хван, — поправляет он себя, — один из наших аспирантов, специализирующихся на лингвистической антропологии?       Несколько учеников кивают, и Хёнджин узнаёт одного или двух из тех, кого он вёл в прошлом году: девочку с ярко-голубым хвостом и ещё одного мальчика с кудрявыми светлыми волосами. Что-то в нём замирает, достаточно, чтобы он смог перевести дух и ещё немного вжиться в роль учителя.       – Я знаю, что мистер Ким может быть немного пугающим, — говорит он легкомысленно. – Так что, если кто-то хочет сменить сферу деятельности…       Несколько студентов смеются. Хёнджин чувствует, что это скорее из жалости, чем из-за его особой остроты, но сейчас он готов потерпеть.       Сынмин закатывет глаза.       – Не слушайте его. Хёнджин здесь, чтобы сказать вам всем: откройте календарь на обороте вашей учебной программы, отметив шестое ноября. Это четверг, если кому-то интересно. И это также, — говорит он, быстро взглянув на Хёнджина, — день, когда вам всем необходимо посетить дополнительную лекцию.       Слышен тихий гул разговоров, и острый слух Хёнджина даже улавливает несколько стонов. Он чуть не посмотрел на Сынмина с подозрением – потому что, честно говоря, понятия не имел, что происходит, – но, как оказалось, ему это было ни к чему. Через мгновение Сынмин продолжил, чуть громче, перекрикивая болтовню.       – Похоже, некоторые из вас заметили время лекции. Да, она вечером. Да, это значит, что вам придётся перенести вечерние дела. Да, это обязательно, да, мы проверяем посещаемость, и да, если вы решите не прийти, это негативно скажется на вашей оценке. Сейчас же.       Наконец, Хёнджин наконец понимает, что происходит.       – Сынмин, если ты не против, я могу вмешаться, — вмешивается он.       Каждый год профессор Пак заставляет всех своих первокурсников посещать внеурочные лекции в одном из больших лекционных залов. Обычно это приглашённый докладчик, но в некоторые годы это сам Пак Джинён, а иногда и его ассистенты. В этом году Пак, по-видимому, был очень рад, что на его первокурсниках были ассистенты из всех основных направлений антропологии: биологии, лингвистики и социокультуры. Конечно же, с пылом человека, давно забывшего, насколько напряжённо быть аспирантом, он предложил своим выпускникам, изучающим «Эволюцию языка» и «Введение в биологическую антропологию», объединить усилия и прочитать лекцию вместе.       Проблема в том, что он упомянул об этом в конце их последнего совещания по планированию перед семестром, как бы вскользь, когда все собирали вещи, и Хёнджин почти сразу же забыл об этом.       Сынмин кивает.       – Пожалуйста.       Все взгляды в комнате обращены на него.       Хёнджин вздыхает.       – В этом году первокурсникам по антропологии повезло иметь помощников из трёх основных направлений антропологии, — объявляет он. – Я из лингвистики, Ли Феликс из социокультуры, и… – Тут он чуть не сказал «Пак Сонхва, биология», но вовремя спохватился и закончил, – Сынмин, из археологии. Профессор Пак считает, что это будет отличная возможность для нас троих объединить наши знания и обсудить некоторые из последних передовых исследований в каждой из наших областей.        Хёнджин морщится, видя, как на него смотрят пустые лица, и добавляет:       – Вот почему это не по желанию. Извините, ребята.       Сынмин смотрит на часы и поспешно говорит:       – Уже 9:26. Ладно, помните, что ваше эссе нужно сдать в среду вечером. Я больше не буду об этом напоминать, так что это ваше главное предупреждение на весь семестр: профессор Пак не принимает работы с опозданием. Так что, если у вас сломается компьютер, или собака съест вашу домашнюю работу, или что-то в этом роде, это неважно. Сдача в 00:01 — всё равно ноль. Планируйте соответственно.– Он делает паузу, затем улыбается. — Увидимся в среду.       Тишину тут же нарушает шум около шестидесяти молодых голосов и грохот рюкзаков и сумок, которые взваливают на парты или вытаскивают из-под металлических ножек стульев. Несколько учеников в первом ряду хором говорят Сынмину «спасибо», но в остальном на них никто не обращает внимания.       Сынмин встает за стол возле доски, и через мгновение за ним следует Хёнджин.       — Не хочу показаться грубым, — тихо говорит Хёнджин. – Но где, чёрт возьми, Сонхва?       – Выбыл, — без лишних слов отвечает Сынмин. – Семейные обстоятельства. Вчера Пак написал мне, чтобы я его заменил.       Хёнджин моргает.       – О, боже. – Теперь понятно, почему он не отвечает на письма.       – Ага. Полагаю, ты этого не знал? Тебе повезло, что я умею соображать на ходу.       Сынмин даже не поднимает взгляд, занятый уборкой бумаг, разбросанных по столу.       Хёнджин прикусывает губу.       – Ты имеешь в виду презентацию? Эм, конечно, но, типа, никто бы и не заметил, что я там был, если бы ты не назвал моё имя вслух перед всем классом.       К удивлению Хёнджина, лицо Сынмина заливается краской.       – Да, извини, — говорит он, скорчив гримасу. – Я думал, профессор Пак прислал тебя обсудить презентацию.       Он засовывает в портфель уже набитую до отказа красную папку, а затем наконец встречается взглядом с Хёнджином. Поджав губы, словно пытаясь скрыть улыбку, он добавляет:       – Но судя по выражению твоего лица, когда я назвал твоё имя, думаю, любой, кто внимательно слушал, мог бы понять, что это не так.       Хёнджин закрывает лицо руками.       – Боже, — ответил он чуть приглушённо. — Уверен, я выглядел как полный идиот.       Он не может понять, какая часть его смущения связана со стрессом от того, что его вызвали на посмешище перед пятьюдесятью с лишним учениками, а какая – с тем, что он находится так близко к парню, в которого был практически влюблён годами. Кажется, что, скрывая лицо, он спасается от жгучего взгляда Сынмина. Он поднимает взгляд, только когда чувствует руку Сынмина на своём плече, и тепла его руки сквозь тонкую ткань футболки достаточно, чтобы Хёнджин вздрогнул.       – Если это поможет, — небрежно говорит Сынмин, отдёргивая руку. – Я вёл занятия и похуже. – Если он всё ещё пытается скрыть улыбку, значит, он справляется ужасно.       – Ну, подожди, — отвечает Хёнджин, прищурившись. – Я ценю твои добрые слова, но не забывай: если я сегодня выставил себя дураком, это всё равно объективно твоя вина.       – Знаю, знаю, — уверяет его Сынмин, поднимая руки так, что это больше похоже на шутку, чем на защиту. – Поверь мне. Но я обещаю, что всё исправлю.       Сердце Хёнджина замирает.       – Да?— с сомнением спрашивает он. – Как?       Он чувствует, что вот-вот вспотеет. Он не понимает, почему Сынмин вдруг стал обращаться с ним как с другом, но он точно не жалуется. Излишние размышления могут обернуться проблемами в будущем.       – Пак говорит, что ты быстро проверяешь эссе, — замечает Сынмин, и его глаза блестят. – И не хочу хвастаться, но, кажется, мне удалось справиться с таким чудовищем, как копировальный аппарат и принтер трент-холл.       Трент-холл — это место, где находятся все антропологические кабинеты.       Хёнджин сражался и проигрывал столько битв с этим старым принтером, что их хватило бы на всю жизнь.       Пауза.       – Ладно, — наконец отвечает Хёнджин. – То есть, да, это своего рода хвастовство. Но какое это имеет отношение к…       Внезапно он замолкает, не в силах закончить вопрос. Какое это имеет отношение к чему?       К счастью для него, Сынмин пожимает плечами, явно предвкушая конец приговора Хёнджина.       – Почему бы нам в этом году не попрактиковаться по принципу «разделяй и властвуй»? Работать вместе должно быть проще, чем делать всё в одиночку.       Хёнджин какое-то время просто смотрит на него.       – Что?       Выражение лица Сынмина дрогнуло, и на мгновение Хёнджину показалось, что он почти смущён. Но тут же всё смягчилось, словно ничего не произошло.       – Просто идея, — небрежно бросает он. – В смысле, я буду помогать Сонхва с разделом «Эволюция языка», а Пак сказал, что ты один из двух других помощников преподавателя. Мне никогда раньше не приходилось вести занятия с таким количеством аспирантов. Обычно я один. Было бы обидно этим не воспользоваться.       Хёнджину даже не нужно думать об этом, чтобы принять решение.       – Я в деле, — произносит он слишком, слишком быстро. Сынмин поднимает брови и Хёнджин поправляет себя:       – То есть, э-э, да, конечно. Могу и Феликса пригласить, если хочешь? – Эта последняя фраза должна звучать, как утверждение, но в конце он повышает тон, сам того не желая.        Хёнджин очень, очень хочет, чтобы Сынмин не соглашался. «Нам не нужен Феликс», — представляет себе глупая часть его мозга, как говорит Сынмин. — Не нужно спрашивать.»       Пауза.       – О, — отвечает Сынмин так, словно эта мысль ему в голову даже не приходила. Он снова пожимает плечами. – Э-э, да. Круто. Я имею в виду, я давно не разговаривал с Ли.       – Я напишу ему, — говорит Хёнджин. –Посмотрим, что он скажет. Хм, я могу… прийти в среду, наверное? Мы можем поговорить между занятиями, договориться о времени и всё такое, если тебя это устроит.       Сынмин ухмыляется.       – Звучит неплохо.       Он бросает взгляд на стулья, уже заполняющиеся учениками Хёнджина, и добавляет:       – Ладно, я не буду вам мешать. Увидимся.       – Да, увидимся, — эхом отвечает Хёнджин. Он смотрит Сынмину вслед, как тот поднимается по ступенькам лекционного зала и исчезает в коридоре, а затем, глубоко вздохнув, начинает готовить конспект к занятию.       Следующие несколько дней пролетают быстро, как это всегда происходит в первую учебную неделю – в водовороте планов занятий, тяжёлой учёбы, проверок и лекций. В понедельник вечером он возвращается домой, в прохладную темноту своей квартиры, и обдумывает тот разговор с Сынмином до тех пор, пока не проанализирует все возможные аспекты, не упустит ничего. Он даже думает о собственной лжи, потому что единственное, чего он точно не сделал за весь день, — это не написал Ли Феликсу с вопросом о том, хочет ли тот присоединиться к ним с Сынмином.       Когда он поднимает эту тему тем же вечером в их квартире, всё происходит именно так, как он и задумал: Феликс секунды три смотрит на него как на сумасшедшего, а потом отвечает:       – Эм, нет. Извини. Я не собираюсь быть третьим лишним у вас в течение восемнадцати недель. Просто скажи ему, что я занят или что-то в этом роде.       Лицо Хёнджина горит.       – Если честно там нет ничего такого, во что можно вмешаться.       Феликс быстро качает головой.       – Ответ по-прежнему вежливый: нет.       Итак, к концу недели они решают: Хёнджин и Сынмин будут встречаться пару раз в неделю, чтобы вместе поработать над материалом для занятий, а Феликс присоединится к ним только в октябре, когда им нужно будет начать планировать вечернюю лекцию. Это значит, что у Хёнджина, который до понедельника не разговаривал с Сынмином много лет, впереди целый семестр, десятки и десятки часов.       Он до сих пор не понимает, почему Сынмин вдруг стал таким дружелюбным. В конце концов, они всё ещё практически незнакомы, а Сынмин предлагает провести вместе целый семестр?       Это немного странно, но не настолько, чтобы Хёнджин так на этом зацикливался. Почему-то ему кажется, что его внезапные встречи с Сынмином в библиотеке — это проблемы, подобные коту Шрёдингера: если он посмотрит на них слишком пристально, они могут развалиться под собственной тяжестью       – Не могу поверить, что ты вообще разговаривал с этим чёртовым Ким Сынмином, — говорит Чан, друг Хёнджина, несколько дней спустя, откидываясь на серо-голубой диван в их квартире. – Кто ты такой и что ты сделал с Хёнджином?       Пятница, до караоке-вечера осталось всего несколько часов, и они собрались в квартире Хёнджина и Феликса перед игрой, полупустые бутылки пива и соджу разбросаны по журнальному столику. Они занимают свои обычные позы: Чан и Хёнджин на диване, Феликс, скрестив ноги, на полу у журнального столика, а Джисон свернулся калачиком в одном из кресел.       Единственный неожиданный гость — Минхо, восседающий на подлокотнике кресла своего парня, словно птица, а на кончиках его пальцев висит стеклянная бутылка. У него телосложение балетного танцора: длинные конечности и такая стройность, что начинаешь задумываться, сколько же он на самом деле съедает за день. Сегодня Хёнджин видит его ключицы сквозь обтягивающую ткань рубашки.       – Да, без обид, но тебя словно инопланетяне похитили, — мягко замечает Феликс. – У тебя было миллион возможностей поговорить с ним за последние четыре года.       – Да? Когда? — отвечает Хёнджин, поднимая брови. – Мы с девятнадцати лет не учились в одном классе. Я что, должен был подойти к нему в какой-нибудь вторник и сказать: «Эй, Сынмин, извини, что беспокою тебя и твоих друзей, я знаю, ты понятия не имеешь, кто я такой, но, похоже, я тайно в тебя влюблён, хочешь сходить куда-нибудь?»       – Эй, эй, — внезапно объявляет Минхо, не отрываясь от телефона. – Я этого совершенно не слышал.       Хёнджин резко поворачивает голову в его сторону.       – Ох, чёрт, — говорит он, чувствуя, как его лицо начинает полыхать. – Извини. Я забыл, что вы друзья.       Минхо настолько редко появляется в жизни Хёнджина, что его приходы и уходы, все подробности его досуга обычно остаются загадкой. Тот факт, что большую часть времени он проводит взаперти в танцевальном зале, тоже не спасает ситуацию. Честно говоря, Хёнджин не припоминает, чтобы видел Сынмина и Минхо в одной комнате уже несколько месяцев, поэтому он и был так шокирован, узнав на этой неделе, что они вдвоём собираются пойти в караоке.       Минхо неопределённо машет ему рукой.       – Не извиняйся. Лучше не будь тряпкой и действуй.       Джисон толкает своего парня локтем в рёбра.       – Эй, — предупреждает он. — Будь вежливым.       Закатив глаза, Минхо шепчет что-то себе под нос, что Хёнджин не может услышать. Что бы это ни было, Хёнджин рад тому, что остался в неведении, потому что Джисон тут же краснеет.       К счастью Хёнджина, в разговор вмешивается Чан:       – В общем , дело в том, что я поверю, когда увижу всё собственными глазами, Джин.       Он наклоняется вперёд, ставит пустую бутылку из-под пива на журнальный столик и на мгновение опирается локтями на голые колени. В отличие от остальных парней, которые надели синие джинсы или спортивные штаны, на Чане чёрная компрессионная майка и свободные чёрные кожаные брюки. Он также единственный аспирант в комнате, на год старше Минхо, но они стараются не напоминатьему об этом. Его специальность — теория музыки, что, по словам Джисона, означает, что он одновременно и гений, и полный псих.       – Кстати, — прерывает их Феликс, глядя в телефон, — нам, наверное, стоит выехать в ближайшие несколько минут. Уже около 8:15.       Вздохнув, Чан встаёт с дивана.       – Ладно. Похоже, тут ничего не поделаешь. Джисон, хочешь помочь с мусором?       Джисон фыркает:       – А я могу хотеть?       – То есть, помоги с мусором, — повторяет Чан. Его глаза блестят. – Давай. Иначе я погоню тебя до переулка. Первый, кто закинет бутылку в мусорный бак, победит.       Постепенно равнодушное выражение на лице Джисона сменяется улыбкой.       – О, я в деле.       В этом году «Ночь караоке» проходит в «Салли», тесном баре за пределами кампуса, который, вероятно, существует дольше, чем бабушка и дедушка Хёнджина. Сейчас он больше похож на известковый раствор, чем на каменную кладку: красный кирпич фасада явно потрескался и его латали уже сотню раз. Внутри полы из потрёпанной древесины, стёртой почти на четверть дюйма под барными стульями, а грязные краны в ванной выглядят так, будто их изготовили вскоре после изобретения внутренней сантехники.       Но если не обращать на всё это внимания, это, пожалуй, лучший бар в городе. Хёнджин обожает его, как слегка надоедливого родственника: он будет без конца его критиковать, но если кто-то из посторонних попытается сделать то же самое, он будет защищать его ценой своей жизни. В городе есть и другие бары, более новые, с плоскими телевизорами, круглосуточными спортивными трансляциями и безупречно чистым виниловым полом, но каждый студент университета в радиусе пяти миль знает, что лучшим местом для посещения всегда будет «Салли».       Когда пятеро из них – Хёнджин, Джисон, Феликс, Чан и Минхо – прибывают, место уже битком забито: сорок или пятьдесят аспирантов сгрудились в тесноте в пространстве, рассчитанном максимум на тридцать человек. На улице, может быть, и осень, но здесь тепло, как на пляже в августе. На возвышении девушка с явно крашеными рыжими волосами фальшиво исполняет ритмичную электронную песню Эда Ширана. Одно из преимуществ «Салли» заключается в том, что у них нет экрана для подпевания; если вы подниметесь на их возвышение с намерением спеть караоке, единственной поддержкой для вас станет инструментальная фонограмма и пустые взгляды толпы перед вами.       Почти сразу же Минхо целует Джисона на прощание, быстро и целомудренно, а затем уходит в толпу. Хёнджин какое-то время наблюдает, как он пробирается сквозь толпу, уворачиваясь от парочек и групп друзей, стоящих плечом к плечу.       – Перестань искать Сынмина, — весело шепчет ему на ухо Феликс.       Хёнджин вздрагивает.       – Что?       Феликс указывает на сцену.       – Он прямо там.       И действительно, Сынмин и его друг Чанбин выходят на сцену. Там же находится и Чонин, молодой аспирант, который, должно быть, работает в чём-то, связанном с бизнесом, потому что всякий раз, когда Хёнджин его видит, его со всех сторон окружают парни в одинаковых бейсболках козырьком назад и серых спортивных штанах.       Почти сразу же по толпе прокатывается тихий лик, и все трое широко улыбаются. Их знают практически все: Сынмин, студент-археолог, чьи фотографии постоянно появляются в школьной рассылке, и Чанбин, который пишет музыку и создаёт фон для нескольких местных трендов в TikTok. Чонин, насколько Хёнджин понимает, популярен только благодаря дружбе с ребятами из бизнес-администрации.       Бросив быстрый взгляд на Феликса, Хёнджин тянет друзей сквозь толпу к сцене. Уже звучат первые аккорды песни, и Хёнджин сразу узнаёт в ней песню Джастина Бибера, которая стала вирусной несколько лет назад. Может быть, «Ghost»?       Сынмин начинает первым, держа микрофон в одной руке, а другую засунув в передний карман джинсов. Стоит ему открыть рот, как у Хёнджина отвисает челюсть. Потому что Сынмин каким-то образом звучит невероятно.       – Чёрт возьми, — шепчет Феликс рядом с ним, широко раскрыв глаза. – Сынмин умеет петь?       Хёнджин медленно качает головой:       – Я никогда об этом не знал.       Сынмин плавно покачивается на месте, его мягкий баритон струится по нотам. Хёнджин стоит достаточно близко к сцене, чтобы видеть блестящий пот на его лбу и изгибах шеи. На нём белая футболка, которая прилипла к груди, полностью обнажая руки.       Рядом с ним его друг Чанбин, который, должно быть, проводит около двенадцати часов в неделю в спортзале, носит облегающую обрезанную футболку, но для Хёнджина несколько дюймов обнаженной кожи Сынмина значат гораздо больше, чем квадратный метр или около того на теле другого мужчины.       Когда они доходят до припева, Сынмин немного отступает назад, опустив микрофон, и Чанбин берёт следующий куплет. У него тоже красивый голос, но это не так шокирует, потому что Хёнджин этого ожидал. Благодаря Джисону он знает, что ученики консерватории, включая таких, как Чанбин, должны посещать занятия по пению с листа, чтобы получить диплом, поэтому вполне логично, что Чанбин может петь мелодично. Но у Сынмина нет причин иметь такой голос.       Следующие две минуты пролетают, как в тумане. Хёнджин смутно осознаёт, что в баре позади него становится всё тише и тише, пока единственными звуками не становятся тихий шёпот и лёгкое вибрато голосов Сынмина и Чанбина. На лице Сынмина появилось выражение, которое, как показалось Хёнджину, он раньше у него не видел.       Хёнджин постоянно проходил мимо Сынмина в библиотеке, когда тот, опираясь на локоть, смотрел на экран компьютера или в блокнот, исписанный записями. У него всегда было очень особенное выражение лица: сосредоточенное, уверенное, но в то же время напряжённое, плечи подняты до ушей, брови нахмурены. Любой, кто проходил мимо студентов, занимающихся в библиотеке, знаком с этими пустыми, безжизненными от сосредоточенности лицами, но лицо Сынмина всегда выглядело так, будто он готовился к промежуточному экзамену в спешке.       Это не тот Сынмин. Здесь нет ни напряжения, ни тревоги. Хёнджин ловит себя на мысли, что ему это действительно нравится.       А потом песня заканчивается, и Сынмин широко и смущённо улыбается. Он слегка кланяется, обводит взглядом толпу, а затем, каким-то невероятным образом, его взгляд останавливается на Хёнджине и замирает на нём.       Эй, говорит он с ухмылкой.       Хёнджин не знает, что ещё делать. Он неуверенно улыбается в ответ.       После этого Сынмин пробирается сквозь толпу, принимая дружеские объятия и удары кулаками от парней, пока направляется к Хёнджину.       Феликс бросает на него любопытный взгляд, затем отступает на несколько шагов назад и жестом показывает Джисону сделать то же самое, хотя Хёнджин всем своим существом умоляет их остаться.       – Знаешь, я чувствовал, что ты здесь будешь, — говорит Сынмин вместо приветствия. Его взгляд скользит по всему телу Хёнджина, а затем снова поднимается наверх. – Кстати, классная рубашка.       Хёнджин опускает взгляд, чувствуя, как его лицо горит. Несмотря на всю нервозность перед их приездом, он, честно говоря, не особо позаюотился о своём внешнем виде. Сегодня на нём была потрёпанная футболка, которую он получил во время стажировки в местном музее ещё в студенческие годы, с выцветшим логотипом музея спереди .       – Да. Я стажировался у них несколько лет назад.       Сынмин приподнимает бровь.       – Я и не думал, что ты музейный исследователь.       – А я и не он, — признаётся Хёнджин. – В колледже, в котором мы учились, студентам, специализирующимся на лингвистической антропологии летом было чем заняться. – Он вздыхает, а затем добавляет, чуть быстрее, чем следовало – Ты там звучал охренительно.       Сынмин пожимает плечами, его щёки заливает румянец.       – Спасибо. Я старался.       Он смотрит через плечо Хёнджина и вопросительно спрашивает:       – Что случилось с твоими друзьями?       Хёнджин оборачивается, но они уже исчезли: ни светлых волос Феликса, ни взъерошенной тёмной копны Джисона нигде не видно. Хёнджину кажется, что он видит мелькнувшую чёрную компрессионную рубашку, которая могла бы принадлежать Чану, но и она через мгновение исчезает.       – Хм, — отвечает Хёнджин. – Я не совсем уверен.       Когда он оборачивается, Сынмин уже внимательно смотрит на него, его взгляд трудно прочесть.       – Что? — осторожно спрашивает он.       Взгляд Сынмина проясняется.       – Эй, — начинает он, — что бы ты сказал, если бы я предложил провести упражнения по сплочению нашей команды?       Хёнджин смотрит на него непонимающе.       – Какой команды?       – Мы создаём крутую команду по оценке антропоморфных изображений, тупица, — говорит Сынмин так, будто это очевидно. Его губы дёргаются. – Мы с тобой — команда. А задача… – Он величественно машет рукой в ​​сторону сцены. – Убить всех в караоке.       Хёнджин решительно отвечает:       – Нет.       Он пытается отступить, но в итоге наступает кому-то на ногу и довольно быстро сдаётся.       – Ни за что, — продолжает он, поднимая руки перед собой в защитном жесте. – Я плохо пою.       – Пойдем, Хёнджин.       Сынмин шагает вперед и дергает Хёнджина за руки, его длинные пальцы обхватывают его запястья и тянут их ниже, ниже, ниже, пока они не оказываются раставленными по бокам.       Хёнджин слышит стук собственного сердца.       – Я… — запинается он. Руки Сынмина всё ещё держат его за запястья. Он чувствует, что теряет способность дышать.       Он думает, что они никогда в жизни не стояли так близко, и эта мысль сама по себе превращает его мысли в белый шум. Он видит каплю пота, стекающую по складкам шеи Сынмина, и, не задумываясь, ловит её взглядом, прослеживая её путь к ключицам, пока не находит в себе силы оторваться.       – Ты… Что? — подсказывает Сынмин. Его голос звучит чуть тише. Вся непринужденность в его виде исчезла, сменившись чем-то более напряжённым, более трудночитаемым. Его глаза мерцают в приглушённом свете бара, его белая футболка в тени кажется почти серой.       – Ладно, — наконец соглашается Хёнджин. Беспомощно. – Ладно. Я сделаю это.       Сынмин снова ухмыляется. Затем он делает шаг назад, и вот так, внезапно, момент заканчивается.       – Потрясающе, — небрежно кидает он. — Давай сделаем это.       Хёнджин не знает много хороших песен для караоке, особенно тех, которые находятся в его ограниченном вокальном диапазоне, поэтому в итоге они выбирают песню One Direction, которую он смутно узнает и которая, как клянется Сынмин, станет узанваемой у более осведомленных в поп-культуре людей в толпе.       Сынмин запрыгивает на сцену, и тут же раздаются громкие аплодисменты. Когда Хёнджин выходит, он слышит вежливые похлопывания, а затем ещё трех-четырех людей, которые свистят и кричат, сразу узнавая в них своих друзей. Быстрый взгляд на толпу подтверждает это: Феликс, Джисон и Чан стоят у бара, хлопая и подбадривая его так, будто от этого зависит их жизнь.       Хёнджин смущенно машет им рукой, затем хватает микрофон с низкого столика на сцене и с нетерпением ждет начала музыки.       Сынмин начинает первым, и улыбка в его голосе слышна во время пения. К его облегчению, Хёнджин узнаёт слова как раз вовремя, чтобы поменяться с Сынмином обязанностями вокалиста. К концу куплета большинство девушек в зале подпевают, а к концу припева — и большинство парней.       Веселье Сынмина заразительно, и ко второму припеву Хёнджин всё время смотрит на него и ухмыляется. В этой песне он звучит просто потрясающе, почти как участник One Direction, исполняющий серенады для публики. Хёнджину даже всё равно, что его собственный голос срывается или что он, вероятно, звучит ужасно. Он слишком занят чужой улыбкой.       В конце раздаются бурные аплодисменты, и Сынмин обнимает его, прежде чем тот успевает отреагировать.       – Молодец, — произносит он, и теплое дыхание щекочет ухо Хёнджина. – Я же говорил, что ты справишься.       Хёнджин тянет время, чтобы отстраниться, до последнего. Когда он это делает, у него немного перехватывает дыхание, и он не думает, что это только из-за пения. Он опускает голову немного смущённый.       – Спасибо.       Улыбка Сынмина — как мёд в мухоловке.       – Увидимся завтра, Хёнджин.       – Увидимся, — эхом повторяет Хёнджин. Какое-то мгновение он не понимает, что Сынмин имеет в виду, но потом вспоминает: «Мы завтра встречаемся на проверке, идиот». Кожа до сих пор покалывает там, где Сынмин к нему прикоснулся.       Затем, чувствуя, как его сердце колотится в груди, как барабан, он спрыгивает со сцены, чтобы присоединиться к своим друзьям.

***

Октябрь.       – Вау, я удивлён, что ты пришёл, — удивляется Сынмин, когда Хёнджин подходит к столику в библиотеке.       Как правило, второй этаж библиотеки, отведённый для небольших групповых обсуждений, репетиторства и тому подобного – в субботний день переполнен, но сегодня он словно превратился в город-призрак.       Хёнджин проводит рукой по мокрым волосам.       – Не поверишь, но я тоже, — отвечает он, качая головой. – Там просто безумие. Как будто начался тайфун.       Сынмин молча отодвигает бумаги, освобождая ему место за столом.       – Разве вы с Феликсом не живёте на северной стороне города? — спрашивает он, с любопытством поднимая взгляд. – Как ты сюда попал? Я думал, автобусы не ходят из-за предупреждения о наводнении.       – Ты прав, — признаётся Хёнджин, садясь рядом. — Я пошёл пешком.       Сынмин скрывает смешок.       — Неудивительно, что ты выглядишь как… – Он замолкает, но Хёнджин замечает, как его губы поднимаются вверх.       – Как утопленная крыса? — спрашивает Хёнджин, немного смущённо, невольно. Он начинает рыться в рюкзаке в поисках записей. – Да, знаю. Даже с зонтиком это было безумием. Причёска, наверное, выглядит просто ужасно.       На этот раз Сынмин рассмеялся по-настоящему.       Он тихо ответил:       – Не знаю, стоит ли использовать это слово.       Хёнджин не видит его лица – он всё ещё роется в рюкзаке, – но тон чужого голоса заставляет его сжаться. В нём есть что-то скрытое, что он не улавливает, и он почти слишком нервничает, чтобы поднять голову. Он вытаскивает папку из рюкзака, с грохотом кладёт её на стол и, наконец, набирается смелости встретиться взглядом с Сынмином.       – И какое же слово ты бы использовал? — спрашивает Хёнджин после небольшой паузы.       Взгляд Сынмина тяжёлый.       – Другое, — уклончиво отвечает он. Прежде чем Хёнджин успевает среагировать, Сынмин протягивает руку и заправляет прядь влажных волос ему за ухо. Его губы кривятся.       – Что?— спрашивает Хёнджин. Его голос звучит немного запыхавшимся, даже для его собственных ушей.       Пожав плечами, Сынмин отвечает:       – Может быть, я расскажу тебе об этом потом.       Он заглядывает в свои записи, а затем произносит обычным голосом:       – Хочешь разделять и властвовать над эссе? Профессор Пак считает, что это займёт у нас какое-то время.       В последнее время они часто так себя ведут – сталкиваются и притягиваются, почти флиртуют, а может, и не совсем. С того вечера караоке, почти четыре недели назад, они встречаются каждую среду и субботу за этим столиком в библиотеке, и иногда Сынмин делает или говорит вещи, которые немного удивляют Хёнджина. Но раньше они не были друзьями, и Хёнджин отчасти задаётся вопросом, не делает ли Сынмин так со всеми своими друзьями.       (Или, как предполагает меньшая его часть, Сынмину он немного нравится, но так же, как ему нравился этот бесконечный поток парней со взъерошенными волосами в студенчестве, ровно настолько, чтобы они продержались несколько недель, прежде чем неизбежно исчезнуть. И это было бы намного, намного хуже.)       Хёнджин прочищает горло.       – Да, конечно. Эм, дай-ка я ещё раз проверю, какие у меня есть параграфы.       Листая папку, он нерешительно спрашивает:       – Кстати, Феликс хотел узнать, когда ты хочешь начать планировать лекцию с ним?       – С ним? — в голосе Сынмина слышится любопытство. – Мне показалось, он просто сказал, что пришлёт нам свою долю. Пак довольно чётко обозначил, чего хочет.       – А, я имел в виду, типа, репетиции, — быстро поправляет себя Хёнджин. – Полагаю, ты заинтересован в групповых занятиях?       Он достаёт большую стопку эссе в синей бумаге.       – Вот мои. Я уже написал несколько.       Сынмин кивает.       – Отлично.       Он начинает листать первое эссе. И если Хёнджин сначала начинает с оценивания по определённым требованиям, то Сынмин обычно читает работу, а потом уже смотрит на подсказки или критерии оценки Пака. Хёнджин этого не понимает, но и не хочет вмешиваться.       Бросив взгляд на страницу, он отвечает:       – И, конечно, да, наверное. Но нам нужно это делать не раньше начала ноября. Сейчас это было бы уже перебором.       Хёнджин старается говорить ровным голосом:       – Ты так думаешь?       Лекция состоится 6 ноября, и обычно он начинает репетировать свою партию для подобных мероприятий как минимум за неделю-другую. Но Сынмин явно не разделяет его ожиданий.       – Ммм, — голос Сынмина звучит рассеянно. – Чёрт, это действительно хорошо. Это работа…— его взгляд скользит к верхней части страницы. — Хон Ынчэ?       – Да. Пак сказал, что она заняла второе место на прошлогодней премии Гейтса, если мне не изменяет память. Первая первокурсница за долгое время. «Первая первокурсница, которая хоть немного приблизилась к этому после тебя», — думает Хёнджин, но не говорит об этом вслух.       Губы Сынмина сжимаются в тонкую линию.       – О, я знаю. Много финалистов, только один победитель, и всё такое. Каждый год он произносит одну и ту же речь.       Наступает короткая тишина.       Много финалистов, один победитель. Потому что Сынмин — единственный первокурсник на памяти ныне живущих, кто выиграл этот приз, и с тех пор не было никого. Люди подбираются близко — люди всегда подбираются близко — но никому не удаётся сравниться с Ким Сынмином.       Через мгновение Сынмин со вздохом откладывает эссе.       – Чёрт, — тихо говорит он. – Извини. Это прозвучало… – Он замолкает, встретившись взглядом с Хёнджином. Его лицо покраснело. – Извини, — повторяет он. – У меня нет оправданий… ни за что из этого. Пак просто дышит мне в затылок в последнее время. Он хочет, чтобы я подал заявку на стипендию Фулбрайта после окончания университета.       – И ты не хочешь? — отвечает Хёнджин с некоторым недоверием, потому что по выражению лица Сынмина ясно, что он не хочет. Фулбрайт — это чрезвычайно конкурентная государственная стипендия для академических исследований, на которую подают заявки тысячи и тысячи аспирантов, но получают её лишь немногие. Сам Хёнджин планирует подать заявку этой весной, но понимает, что его шансы невелики.       – Короче говоря, нет, — отвечает Сынмин. Его тон трудно понять. – Но, в любом случае, кажется, я понимаю, что они делают. Эти эссе — ответ на главу из «Эволюции коммуникации» Хаузера, я полагаю?       Хёнджин кивает.       – Ага. Хм, из раздела семь, кажется. Там, где говорится о категоризации голосовых сигналов.       Он делает паузу, а затем, прежде чем потерять смелость, спрашивает:       – Почему ты не хочешь подать заявку?       Покачав головой, Сынмин возвращает ему эссе. В его голосе звучит деловая грусть.       – Это долгая история. Не буду тебя утомлять. Ты берёшь буквы «Е» – «Л», а я могу взять буквы «М» – «Я»?       Хёнджин сразу понимает, в чём дело. Он также знает, что лучше не давить на Сынмина ещё больше.       – Да, меня всё устраивает, — отвечает он, занимаясь следующим эссе в стопке. Через мгновение снова наступает тишина, слышны лишь скрип красной ручки Сынмина по буклету с эссе и ровный стук дождя, льющегося за окнами библиотеки.       Как всегда, для Хёнджина октябрь — первый месяц нового семестра, который ощущается как часть учебного года. Пропали зелёные листья на деревьях, летняя погода и, к сожалению, свободное время. Хёнджин проводит большую часть времени, бегая из одного учебного корпуса в другой, наблюдая за падающими листьями из окон библиотеки или сквозь стеклянные стены атриума Трент-холла. Время, когда ему всё-таки удаётся поспать, приходится на последние часы ночи, когда тёмное небо начинает приобретать серо-голубой оттенок, а усталость пробирает до костей.       Он успевает, но с трудом. В этом семестре у него два занятия, оба в формате дискуссий, которые проходят в подвале Трент-холла, где группы из пятнадцати аспирантов-лингвистов-антропологов с усталыми глазами сидят на жёстких деревянных стульях, пока профессор читает лекцию так, будто хочет побить мировой рекорд по количеству упоминания информации менее чем за полтора часа.       Единственным светлым пятном в наступившей осени и возросшей рабочей нагрузке являются его регулярные встречи с Сынмином. Даже по мере того, как они становятся ближе, им удаётся находить баланс между разговорами и работой, и они почти всегда оказываются продуктивнее, чем ожидает Хёнджин. Единственный недостаток заключается в том, что, работая в одной из школьных библиотек, они время от времени сталкиваются со своими учениками, и Хёнджин постепенно приобретает, по крайней мере, для своих учеников, репутацию не просто случайного помощника преподавателя, а ещё и друга Ким Сынмина.       – Я же говорила вам, — проговаривает одна из учениц Хёнджина, девушка по имени Вонён, своим одногруппникам холодным утром понедельника в середине октября.       До конца занятия осталось несколько минут, и формально ученики Хёнджина должны работать над заданием в группах. Однако группа, сидящая ближе всего к нему, постепенно перешла от обсуждения сегодняшней темы к разговору о совершенно других вещах.       – Ты ошибаешься, — отвечает другая девушка. – Да ладно. Он просто похож на него.– Она склонилась над блокнотом, давно забыв ручку. Лист бумаги под её локтем, на котором она должна делать записи, выглядит почти пустым.       – Нет, это был он! — настаивает Вонён. – Я знаю, как он выглядит. У моей соседки по комнате он в этом году на биологической антропологии. И, кроме того, его имя буквально произнесли вслух.       – Но университет ни за что ему этого не позволит, — говорит другой студент из их группы, парень по имени Мартин. – Это просто полная хрень.       Хотя формально в университете нет политики, запрещающей ненормативную лексику на занятиях, большинство студентов знают, что её следует избегать, по крайней мере, в присутствии преподавателей. Хёнджин поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы встретиться взглядом с Мартином.       Мартин тут же морщится:       – Э-э, простите, мистер Хван.       Хёнджин отмахивается:       – Всё в порядке. Но давайте постараемся не отходить от темы.       Вонён и другая девушка обмениваются долгими взглядами. Хёнджин не может точно прочитать выражения их лиц, но, похоже, они ведут какой-то безмолвный разговор, наклонив головы в сторону Хёнджина, словно о чём-то спорят.       Через мгновение Хёнджин решает сжалиться над ними:       – Вонён, у тебя такой вид, будто ты хочешь задать вопрос.       – Эм… да, вообще-то, — отвечает Вонён. – Извините, но вы дружите с мистером Кимом, да? С тем, который археолог?       Хёнджин замолкает. Он понятия не имеет, к чему всё идёт, и почти боится спрашивать об этом.       Хенджин нерешительно отвечает:       – Да?       Вонён делает странное лицо.       – Извините, а он поёт?       – Я… — Хёнджин замолкает. Честно говоря, ему ещё ни разу не задавали личные вопросы, и он не уверен, сколько ему стоит — или хочется — говорить. Наконец, он отвечает: – А почему ты спрашиваешь?       – Потому что я видела его выступление в кофейне на углу улицы Дэвиса четыре на прошлых выходных, — отвечает Вонён. Она смотрит на подруг, а затем, закатив глаза, продолжает: – но они мне не верят.       Хёнджин забывает скрыть своё удивление.       – Да ладно? Я думал, они только группы нанимают.       Вонён пожимает плечами.       – Я тоже так думала. Но он пробыл там целый час. Это было какое-то безумие.       Она бросает взгляд на Мартина и добавляет:       – Но он считает, что это запрещено университетскими правилами.       – Ну, если бы университетские правила запрещали выступать за пределами кампуса, половина консерватории осталась бы без работы, — дружелюбно отвечает Хёнджин. – Если вы знаете кого-нибудь из музыкальных факультетов, они наверняка расскажут вам, что некоторые из их преподавателей сотрудничают с местным симфоническим оркестром, когда у них есть свободное время.       – А, точно, я забыл, — вскрикивает Мартин, широко раскрыв глаза. – Моя девушка — студентка музыкальной теории. Она как раз на прошлой неделе была на мероприятии для своих учеников в симфоническом оркестре.       Вонён фыркает.       – Я же говорила.       Она смотрит на Хёнджина.       – Ну, в общем… – Она замолкает.– Вы не знаете про выходку мистера Кима в кофейне?       Хёнджин качает головой.       – Думаю, это вопрос к нему, а не ко мне. – Он указывает на их работу. – Кстати, у вас осталось три минуты.       Вонён вздрагивает:       – Ой. Казуха, ты закончил заполнять таблицу?       Казуха, другая девушка, что-то отвечает, но мысли Хёнджина уже где-то далеко. Что Вонён имела в виду под выступлением? С каких это пор Сынмин вообще делает что-то подобное?       Как только урок заканчивается, Хёнджин вешает рюкзак на плечо и быстро печатает сообщение Джисону:       Хёнджин: Привет, странный вопрос, но можешь спросить Минхо, выступает ли Сынмин когда-нибудь в Rivers and Roads?       К счастью для него, Джисон почти всегда пользуется телефоном, и ответ приходит в течение нескольких секунд.       Джисон: выступает?       Ну, поёт, — печатает Хёнджин в ответ, поворачивая за угол коридора. Большинство его учеников уже ушли, отправившись на следующий урок или присоединившись к обычной толпе первокурсников, которые ровно в полдень направляются в студенческое общежитие на обед.       Джисон: [печатает]       Джисон: тебе повезло, что мы сегодня обедаем, лол.       Джисон: он говорит да       Джисон: по субботам в 20:00       Джисон: он говорит, что может пригласить нас, если тебе нужен повод пойти :)       По какой-то причине Хёнджин удивлён. Не только тем, что Сынмин поёт в караоке-барах вечером – без тренировок, времени и усилий, так петь Сынмин в караоке не может, а тем, что, очевидно, он тратит на это время. Хёнджина смущает сам факт его выступления. Конечно, студенты-музыканты этим постоянно занимаются, но археологи?       Хёнджин: Подожди, серьёзно??       Джисон: Да, я пришлю тебе подробности!!       Прежде чем он успевает усомниться в своих словах, Хёнджин отвечает: «Отлично, пожалуйста».       Затем, вздохнув, он выскальзывает из дубовых дверей Трент-холла навстречу прохладному послеполуденному ветерку       Заглянуть в Rivers and Roads Coffee Collective в субботний вечер — все равно что попасть в другой мир.       На улице чуть выше нуля, иней, появившийся в конце октября, покрывает лобовые стекла припаркованных автомобилей и подоконники кафе, и к тому времени, как приходят Хёнджин, Джисон и Минхо, уши и кончик носа Хёнджина уже немеют. Тем не менее, улицы полны людей: группы студентов и взрослых 20-30 лет заходят и выходят из ресторанов и баров, которыми изобилует центр города.       Однако внутри «Rivers and Roads» отопление работает на полную мощность, и Хёнджин, едва переступив порог, начинает сбрасывать пальто.       С небольшой сцены в глубине зала доносится тихая акустическая музыка, а за столиками сидят молодые люди с горячими напитками, тихо переговариваясь.       – Я возьму кофе, — тихо произносит Джисон. – Хёнджин, хочешь чего-нибудь?       Хёнджин качает головой.       – Не совсем. Я могу занять столик, если вы двое хотите сделать заказ.       Минхо рядом с ним пожимает плечами.       – Как скажешь. Меня это устраивает.       В отличие от Хёнджина и Джисона, он всё ещё закутан, толстый белый шарф касается его раскрасневшихся щёк. Джисон тянет его за руку, и через мгновение они вместе исчезают в толпе: за прямыми тёмными волосами Джисона следуют пепельно-русые локоны Минхо.       Хёнджин быстро оглядывает комнату. Несколько столиков свободны, в основном всего два стула, но по непонятной причине один круглый столик стоит почти вровень с угловой сценой, так близко, что невозможно не привлечь внимание, когда они решат за него сесть. Так близко, что Хёнджин почти гарантированно встретится взглядом с Сынмином.       Потому что, конечно же, Сынмин сидит на стуле на сцене и играет на акустической гитаре под тихую, слегка попсовую мелодию. Хёнджин понимает, что, кажется, никогда раньше её не слышал, когда чужой голос раздаётся из микрофона: «Как ты смеешь говорить, что для меня это ничего не значит? Малышка, ты — единственный свет, который я когда-либо видел…»       Он выглядит хорошо. Впрочем, Ким Сынмин всегда выглядит хорошо. Сегодня на нём зелёная футболка, которая отлично сидит на крепких плечах, а ноги обтянуты тёмными джинсами. Его длинные пальцы играют по ладам гитары. Он слегка наклонился вперёд, и Хёнджин видит, как его шёлковые тёмные волосы, мягкие, как вода, падают ему на глаза. Мгновение спустя Сынмин развеивает их, слегка качнув головой.       Быстро вздохнув, Хёнджин отправляет сообщение Джисону, чтобы сообщить ему, где он сидит, а затем, чувствуя, как сердце колотится в горле, пробирается сквозь толпу.       К счастью, Сынмин не поднимает глаз, когда Хёнджин садится на пустой стул за столом. Вблизи Хёнджин видит, как его лоб сосредоточенно нахмурен, а взгляд скользит от струн к корпусу гитары и ладам.       Хёнджин знал достаточно музыкантов за свою жизнь, чтобы знать, как звучит песня, когда кто-то не очень хорошо играет на гитаре: характерные колебания между аккордами, паузы, возникающие, когда пальцы перебирают струны. Хёнджин не играет на инструментах, поэтому понятия не имеет, насколько сложна эта песня, но пальцы Сынмина легко летают по струнам, каждый аккорд плавно перетекает в следующий. И, конечно же, он поёт чистым и эмоциональным голосом. Хёнджин чувствует этот его отголоски в своей груди.       И вдруг песня заканчивается, последние аккорды едва слышно разносятся в микрофоне. Сынмин поднимает взгляд, на его лице играет почти застенчивая улыбка, и, должно быть, все посетители кафе бурно аплодируют ему.       – Спасибо, — бдагодарит он в микрофон. Его взгляд мелькает на Хёнджина, потом отворачивается, потом снова устремляется на него, и он быстро добавляет: – Я вернусь через пять минут. Ещё раз спасибо.       – Привет, — здоровается Сынмин, подходя к столику Хёнджина. – Что ты здесь делаешь?       К облегчению Хёнджина, он не выглядит злым — просто растерянным. Он слегка нахмурился, а взгляд впился в его лицо, словно не понимая, что тот видит.       – Господи, Сынмин, — выдыхает Хёнджин, потому что это всё, что он может сказать. – Ты, типа, чертовски хорош.       Щёки Сынмина приобретают розовый оттенок, а уголки его губ приподнимаются в смущенной улыбке.       – Спасибо. Но это всё равно не ответ на мой вопрос.       Немного странно поддерживать разговор под таким углом — Хёнджин сидит, Сынмин стоит, — но ещё страннее внезапно встать, поэтому Хёнджин ничего не делает. Он не думает, что ему когда-либо приходилось смотреть на Сынмина снизу вверх, ведь они примерно одного роста, и от этих мыслей у него приятно сжимается живот.       – О. Эм… — Хёнджин замолкает, на мгновение задумываясь, не соврать ли, но всё-таки решаясь признать свою вину. – Извини. Наверное, я кажусь странным, раз возник из ниоткуда. Один из моих учеников упомянул, что ты здесь выступаешь. Мне стало любопытно.       Сынмин приподнимает бровь.       — Ты же видел, как я пою, – в его словах слышен вопрос, который он не произносит вслух.       – Ну да, — пожимает плечами Хёнджин. Он чувствует, как его лицо горит. Больше ему добавить нечего, не выдав себя.       Сынмин смотрит на него долгим, почти оценивающим взглядом, а затем что-то в его глазах меняется.       – Ты занят сегодня вечером?       Хёнджин смотрит на него.       — Что?       – У тебя есть планы на дальнейшее продолжение вечера? — Уточняет Сынмин — и это совершенно напрасно, ведь Хёнджин прекрасно его услышал с первого раза.       Хёнджин осторожно качает головой.       — Нет. Я здесь с Джисоном и Минхо, но, думаю, они просто вернутся домой и займутся тем, чем обычно занимаются по пятницам.       – Тогда нам стоит потусоваться, — небрежно кидает Сынмин. – Есть место, которое я хотел бы тебе показать.       Что ещё может сделать Хёнджин? Он кивает.       – Да, отлично, — отвечает он, возможно, слишком быстро. – Звучит потрясающе.       Наконец, Минхо и Джисон снова появляются с кофе наготове, как раз когда Сынмин снова выходит на сцену. Джисон садится на стул рядом с Хёнджином и тихо спрашивает:       – Вы с Сынмином только что разговаривали или мне почудилось?       Хёнджин пожимает плечами, его лицо всё ещё немного пылает. Он настолько растерян предложением Сынмина провести время вместе , что даже не может придумать саркастического ответа. Вместо этого он просто отвечает:       — Думаю, мы потом ещё потусуемся.       Брови Джисона стремительно взлетают вверх.       – Подожди, это правда?       Хёнджин снова пожимает плечами и говорит:       – Это была его идея, – он пытается скрыть улыбку.       Взгляд Джисона косит на Минхо.       – Думаю, тебе нечего добавить?       Ещё до того, как Хёнджин увидел выражение лица этого парня, он уже понимал, что не стоит ожидать, что именно Минхо выдаст самые сокровенные чувства своего лучшего друга. Вытянуть из него ответы на вопросы о себе и без того непросто.       Как и ожидалось, взгляд Минхо сосредотачивается на кофе. Он избегает встречаться взглядом со своим парнем.       Через мгновение Джисон толкает его локтем и, закатив глаза, произносит:       – Ладно, не говори нам.       – Что? — спрашивает Минхо, медленно моргая.       Он поворачивается к Джисону, словно в замедленной съёмке. Хёнджин уже не в первый раз замечает, как раскраснелось его лицо. На нём всё ещё шарф, туго обмотанный вокруг шеи, а его челюсть двигается так, что Хёнджину кажется, будто он дрожит.       Джисон говорит что-то, чего Хёнджин не слышит. Минхо отвечает едва понятным шёпотом, его голос хриплый, и тон Джисона тут же меняется с игривого на гораздо более серьёзный.       На заднем плане снова играет Сынмин. По крайней мере, эту песню Хёнджин узнаёт: это поп-песня, которую любят некоторые его друзья. Он не помнит названия, но текст трогательный и милый, а настроение идеально подходит голосу Сынмина.       Каким-то образом, время ускользает под чары мелодичного голоса Сынмина, медленного перебирания его пальцев по струнам гитары и тихого гула других голосов в кафе, и три минуты пролетают незаметно. Хёнджин не успевает опомниться, как песня заканчивается, и он снова хлопает в ладоши, а Сынмин лучезарно улыбается толпе.       Когда Хёнджин наконец поднимает взгляд на Джисона и Минхо, он как раз успевает увидеть, как они встают со своих мест.       – Прости меня, чувак, — обращается к нему Джисон с обеспокоенным видом. – В противном случае я бы тебя ни за что не бросил, но Минхо буквально сгорает. Не думаю, что он здесь долго продержится, но я очень не хочу отпускать его домой одного. Ты здесь справишься?       Хёнджин кивает, ничуть не удивлённый — он так и думал.       – Ага, иди, — отвечает он, отмахиваясь от Джисона. — Я понял. Не волнуйся, чувак. Правда.       – Я всё исправлю, — обещает Джисон. Он тянет Минхо за руку, бормочет что-то ещё, чего Хёнджин не слышит, а затем они оба машут на прощание и направляются к двери. Глаза Минхо стеклянные даже в тусклом свете.       После выступления Сынмина они вдвоём выходят из «Rivers and Roads» на холодный октябрьский воздух. Сначала Сынмин ведёт Хёнджина по улицам, как будто не задумываясь о том, куда идти, но после нескольких поворотов он понимает, куда они направляются.       В Историческом музее Эшкрофта, пожалуй, одна из самых маленьких коллекций экспонатов, которую Хенджин когда-либо видел, собранных в одном месте. Большая часть из них находится в двухэтажном здании, которое, насколько Хёнджин знает, было передано в дар местному историческому сообществу несколько поколений назад. Сейчас это фактически ответвление учебной программы по социальным наукам, и там хранится часть университетских коллекций. Кроме того, это единственный музей в округе, работающий до раннего утра.       Большинство студентов, которых знает Хёнджин, не любят туда ходить, но, честно говоря, ему там нравится. Он ходит не так уж часто — там слишком многолюдно, — но благодаря университетской принадлежности там есть довольно интересные экспозиции, и вход для студентов бесплатный, что, безусловно, удобно.       Когда они подходят, охранник так отстранённо смотрит в пространство перед собой, что Хёнджин на секунду задумывается, не вздремнул ли он в мгновение ока или, может быть, совсем выгнал их обоих из музея. Но как только Сынмин шагает вперёд, он вздрагивает, быстро моргает и жестом пропускает их вперёд.       – Разве не скучно говорить о том, что я люблю музеи? — спрашивает Хёнджин, когда они входят в главный выставочный зал. После примерно двадцати минут ходьбы по октябрьскому морозу в центральном помещении с отоплением становится почти слишком жарко.       – Ты же антрополог, — с ухмылкой бросает Сынмин, останавливаясь перед глиняной табличкой, окружённой толстыми стеклянными панелями. – Я бы волновался, если бы ты этого не делал. — Он снял чёрный пуховик и теперь тот висит на скрещенных на животе руках. Его волосы слегка взъерошены ветром, и выбившаяся прядь падает на глаза, прежде чем он откидывает её с лица.       Хёнджин бросает взгляд на планшет, подходя к нему, и тут же озадаченно во что-то всматривается.       – Боже мой, — не задумываясь, произносит он. – Я совсем забыл, что у них есть это. Это ведь просто безумие.       Сынмин на секунду задерживает взгляд на табличке, а затем неуверенно спрашивает:       – Кусок глины?       Выражение его лица было таким убедительным, что, если бы Хёнджин не знал его лучше, он бы, возможно, поверил ему. Хёнджин с ухмылкой подталкивает его локтем.       – О, ха-ха. Я знаю, что ты умеешь читать. На табличке довольно ясно написано «Эпос о Гильгамеше».       Вместо этого, подняв руки в защитном жесте, Сынмин с ухмылкой отвечает:       – Эй, я археолог. Мы обычно не интересуемся артефактами, которые можно прочитать. Это твоя работа, а не моя.       Он снова смотрит на планшет, а затем спрашивает с проблеском вызова в глазах:       – Что ты о нём помнишь?       Хёнджин смотрит на него с опаской:       – Почему ты спрашиваешь?       — Давай поиграем в игру, — предлагает Сынмин. – Я спрашиваю тебя об эпосе о Гильгамеше, ты отвечаешь. Если ты не знаешь ответа на один из вопросов, ты должен сказать мне что-нибудь правдивое. Что-нибудь такое, что никому не рассказывал. И если у тебя получится, это сделаю я.       У Хёнджина есть миллион возражений по этому поводу, начиная с «Я абсолютно провалюсь, потому что я не знаток Древней Месопотамии или что-то в этом роде, мне просто нравится эта история», но по какой-то причине вместо этого он отвечает:       – Э-э... хорошо?       Сынмин улыбается.       – Круто. Давай посмотрим… в каком году это было написано?       По какой-то причине Хёнджин действительно знает эту дату.       – 3000 год до нашей эры, кажется? Плюс-минус пара сотен лет.       – На каком языке написано?       «Это просто», — чуть не произносит Хёнджин, но тут же отбрасывает эту мысль.       – Части поэмы изначально написаны на шумерском. Более полная версия, с которой мы знакомы, — на аккадском.       Он знает это только потому, что на бакалавриате посещал курс по древней литературе Западной Азии. Они потратили шесть недель на «Эпос о Гильгамеше», включая пару примечательных уроков, посвященных анализу древнеаккадской грамматики. Хёнджину было весело, но всем остальным, вероятно, ужасно скучно.       – Можешь ли ты процитировать что-нибудь отсюда?       – Ага, — отвечает Хёнджин. Остаётся только воспроизвести это. Он хмурится, размышляя. – Э-э… ​​Достань скрижаль из лазурита. Прочитай, как Гильгамеш всё претерпел и всего добился.       Сынмин приподнимает брови. Он выглядит впечатлённым, несмотря на то, что сам задал этот вопрос.       – Ты это запомнил?       – Отчасти, — признаётся Хёнджин, а затем добавляет, – это, пожалуй, моё самое любимое стихотворение. Возможно, когда-либо.       На губах Сынмина играет лёгкая улыбка.       – Да?       – Да. То есть, некоторые говорят, что это древнейшая история в мире. Она старше и «Илиады», и Библии, наверное, на тысячи лет, — Хёнджин пожимает плечами. – Люди всегда ожидают, что такие истории будут скучными, но на самом деле это совсем не так.       – И почему же? — настойчиво интересуется Сынмин, делая шаг вперед.       – Я имею в виду Гильгамеша, конечно же, — тут же отвечает Хёнджин. – Он был древним Шумерским царём. В основном история говорит нам о том, как он утверждает себя как богоподобную, своего рода мифологическую фигуру. Но также это история о Гильгамеше и его гордыне, о том, как эта гордыня в итоге стоила ему жизни человека, которого он любил больше всего на свете. Его друга, если можно так выразиться. И ещё это история о наследии и о том, что останется от него после его смерти. Как даже Гильгамеш, будучи практически богом, не может бороться с собственной судьбой.       – Мне нравится думать, что у нас есть некая свобода распоряжаться своей жизнью, — спокойно отвечает Сынмин. — Судьба — это не то, что просто так с нами случается.       – Да, возможно, — Хёнджин смотрит на табличку. – Наверное, я всегда думал, что судьба Гильгамеша отличается от Судьбы с большой буквы «С». Его судьба определяется богами, конечно, но также и его собственным выбором. Боги создали для него Энкиду — о, это его друг, — но именно он решает отправиться с Энкиду в лес, чтобы сразиться с чудовищем Хумбабой, и именно его высокомерие лишает Энкиду жизни.       Когда Хёнджин наконец отрывает взгляд от планшета, Сынмин всё ещё смотрит на него. Взгляд его полон тяжёлых раздумий, но как только он встречается с восторженными глазами Хёнджина, всё это сменяется чем-то тёплым.       – И Энкиду умирает, — тихо проговаривает Сынмин. – И Утнапиштим не даёт ему ключ к вечной жизни. И Гильгамеш возвращается домой.       Хёнджин долго смотрит на него.       – Я думал, ты не знаешь эту историю, — наконец говорит он.       – Извини, — легко отвечает Сынмин. Он не выглядит особенно расстроенным. — В своё оправдание хочу лишь сказать, что никогда не говорил, что я этого не знаю. Я просто сказал, что это не моя сфера деятельности.       Если бы это был кто-то другой, Хёнджин мог бы подумать, что над ним смеются, но взгляд Сынмина заставляет его думать, что это что-то другое. Он осторожно задаёт волнующий его вопрос:       – Тогда почему спросил?       Сынмин пожимает плечами.       – Я хотел услышать это от тебя.       Что-то в его выражении лица меняется, и он добавляеь с невероятной небрежностью:       – Может быть, потому что ты кажешься мне милым, когда чем-то увлечен.       Щеки Хёнджина горят.       – Оо...       Улыбнувшись, Сынмин подталкивает его в ответ.       – Полагаю, это значит, что я проиграл.       Сынмин переминается с ноги на ногу, чтобы покинуть пространство Хёнджина, и прежде чем он успевает опомниться, Хёнджин снова приближается, и их плечи соприкасаются. Кожа под тяжестью пальто гудит от соприкосновения.       – Итак… — медленно спрашивает Хёнджин, — В чём твой секрет?       Хёнджин долго гадает, ответит ли Сынмин. Он открывает рот, закрывает его, потом снова открывает. Наконец, он резко отвечает:       – Я бросаю учёбу.       Мир останавливается.       Хёнджин ахает:       – Что?       – Да.       Должно быть, на лице Хёнджина явно читается недоверие, потому что Сынмин прочищает горло и добавляет:       – И прежде чем ты спросишь, нет, это не шутка.       Хёнджин не верит своим ушам.       – Зачем, чёрт возьми, ты это делаешь? Ты… ты…— почти продолжает он. «Ты сравнишься только с собой. Если кто-то и выберется во что-то великое, так это ты. Академия тебя просто носит на руках»       – Я понимаю, что ты хочешь мне донести, но я не хочу быть учёным, — просто продолжает за него Сынмин. – Не думаю, что я даже хочу быть археологом, если когда-либо вообще хотел. Я заканчиваю этот семестр и ухожу.       – Вот так просто? Ты просто… уходишь? — повторяет Хёнджин. – Как Сонхва?       Губы Сынмина кривятся.       – Да, если можно так выразиться. – Он отводит взгляд. — В любом случае. Это мой секрет.       Он поворачивается, чтобы уйти, но Хёнджин хватает его за руку.       – Эй, подожди, — выпаливает Хёнджин. – Извини. Я не хотел показаться… – Он замолкает. – Тогда скажи мне. Чем ты хочешь заняться вместо этого?       Сынмин поворачивается к нему лицом. На его лице странное выражение: смесь застенчивости и чего-то ещё, что Хёнджин не может понять. Он не отдёргивает руку.       – Наверное, музыкой, – его голос настолько тихий, что Хёнджин почти его не слышит.       – О, — шепчет Хёнджин, — О, это круто.       Губы Сынмина снова кривятся.       – Я уже слышал шутки профессора Пака, так что избавь меня от этого.       – Я бы не стал так делать, — с нажимом говорит Хёнджин. – Я тебя не обманываю, обещаю. Это действительно охренительно круто. И в этом есть смысл. Ты поёшь как, ну, не знаю, ангел, что ли. Ты невероятно талантлив.       Щёки Сынмина становятся красными.       – Спасибо.       – Это правда, — невольно заявляет Хёнджин. Тёплый, тяжёлый взгляд Сынмина приковывает его к месту. В животе порхает целый калейдоскоп бабочек. Внезапно ладони потеют.       Сейчас или никогда, Хван.       Хёнджин глубоко вздыхает.       – Эй, что скажешь, если мы уйдём отсюда? Можем пойти к тому фургончику «Fifth Street» с мороженым на углу Таунсенда. Кажется, он работает до двух ночи или около того.       Сынмин вопросительно смотрит на него.       — Хёнджин, температура ниже нуля.       Хёнджин смело отвечает:       — Тогда ты можешь меня согреть.       Уголки губ Сынмина приподнимаются.       – О?       – Ну, если тебе это интересно, — быстро добавляет Хёнджин. – Я не хотел, типа…       – Нет, я такой, — вмешивается Сынмин. – Ты угадал.       Встретившись взглядом с Хёнджином, он небрежно добавляет:       – Честно говоря, я влюблён в тебя ещё с сентября. Ты бы рассердился, если бы я сказал, что всё это сегодня было свиданием?       Хёнджину нужно на мгновение остановиться, чтобы вдохнуть, перезапустить сердце, напомнить себе, что он на самом деле не спит.       – Нет, — выдыхает он. – Нет, я бы не стал.       Они идут за мороженым.       К счастью, фургончик с мороженым «Fifth Street» стоит всего в нескольких кварталах от музея, поэтому они довольно быстро добираются туда, живо шагая по улицам центра города, в то время как ледяной ветер свистит вокруг, а уши и кончик носа Хёнджина постепенно немеют.       В это время ночи — и, вероятно, в это время года — большинство не думает о фургончике с мороженым, поэтому очереди за заказом у окошка не существует, а количество людей, толпящихся вокруг, наслаждающихся замороженными молочными продуктами, лишь на немного больше, чем должно быть в такой период. Сынмин предлагает заплатить, и после секундного колебания Хёнджин соглашается.       После этого они жмутся к краю грузовика, укрываясь от ветра, и едят. Сынмину досталась какая-то шоколадно-ореховая смесь в стаканчике с ложкой, а Хёнджин, вероятно, принял неудачное решение заказать мороженое, которое ему пришлось слизывать с рожка.       – Так откуда же ты знаешь эпос о Гильгамеше? — наконец спрашивает Хёнджин, прислоняясь к холодному металлу грузовика. – Вам это точно не преподавали на уроках археологии.       За плечом Сынмина водитель грузовика исчезает внутри машины, занимаясь своими делами, когда погода становится почти невыносимой.       – В древней истории не так уж много мужчин, любящих других мужчин, — отвечает Сынмин, откусывая кусок. – В старшей школе я был помешан на подобных вещах. В конце концов, я всё-таки так или иначе услышал о Гильгамеше. Он, типа, первоклассный гомосексуал.       Хёнджин фыркает от смеха:       — Услышав это, большинство учёных, наверное, получили бы сердечный приступ.       Сынмин улыбается.       – Справедливо. То есть, можно ли точно утверждать, что Гильгамеш был геем? Скорее нет. Но когда я читал о нём, у меня определённо возникло такое ощущение. Старшая школа — это, наверное, тот ещё наркотик.       Между поеданием мороженого Хёнджин цитирует:       – «Ты обнимешь его, прижмёшь к себе и будешь ласкать так, как мужчина ласкает свою жену». – Он сглатывает. — Мне кажется, там также говорится о подруге твоего сердца.       – Чёрт, я совсем забыл об этом, — с чувством произносит Сынмин. Он тычет ложкой в ​​Хёнджина. – Беру свои слова обратно. Это пиздец как по-гейски.       – Тебе не нужно меня убеждать, — говорит Хёнджин с ухмылкой. Он откусывает ещё один кусочек мороженого, и ветер проносится мимо, обжигая кожу на его лице. Он пытается сдержать дрожь, но, похоже, ему это не удаётся, потому что на лице Сынмина появляется усмешка.       – Хэй.       Хёнджин моргает.       – Что?       Сынмин нежно тянет его за руку, пока они не оказываются почти нос к носу.       – Иди сюда.       Сердцебиение Хёнджина замирает. Внезапно он остро ощущает своё тело, каждую точку, где почти, но не совсем, касается Сынмина. Ему кажется, что он чувствует тёплое дыхание на своей щеке, и его пульс учащается.       Вблизи Сынмин выглядит невероятно красивым. Хёнджину хочется провести рукой по его шелковистым тёмным волосам, очертить пальцами его подбородок и изгиб губ. Что-то внутри него болит.       – Эй, — отзывается Хёнджин, но с опозданием.       Сынмин целует его.       Что касается поцелуев, то они довольно целомудренные (вероятно, из-за того, что происходят на публике), но сердце Хёнджина всё равно замирает. Мягкое прикосновение губ Сынмина к его губам вызывает дрожь в животе, он тянется к чужому лицу, обхватывает его, и они целуются ещё и ещё.       Когда они наконец отстраняются друг от друга, Сынмин шепчет:       – Теперь стало теплее?       Хёнджин не решается заговорить, поэтому просто кивает. Ему хочется снова поцеловать Сынмина, но так, чтобы это было совсем неуместно — перед продавцом мороженого и двумя случайными покупателями, которые скучающе смотрят в свои телефоны.       Сынмин испытующе смотрит на него, прежде чем спросить:       – Хочешь пойти ко мне? Ничего страшного, если ответ будет «нет».       На этот раз Хёнджин обретает дар речи.       – Да. Пожалуйста, – его мысли блуждают, представляя губы, кожу и мятые простыни, и он чувствует, как лицо начинает гореть. — Но прежде чем мы начнём, я хотел сказать, что ты мне давно нравишься. Ну, несколько лет. И я не ищу лёгких отношений.       Улыбка Сынмина яркая, как солнце.       – Я надеялся, что ты это скажешь.       Квартира Сынмина, как и ожидал Хёнджин, опрятна и организована, но он не обращает особого внимания на обстановку, потому что слишком занят, постоянно следя за движениями парня напротив. Войдя внутрь, они делают вид, что собираются посмотреть фильм, но вскоре всё сводится к тому, что Хёнджин, уже без рубашки, тянет Сынмина к себе на колени, и они целуются до упаду.       Кожа Сынмина под его руками тёплая. Он нежно прижимается губами к его шее и испытывает невероятное удовольствие, когда тот шипит и сдавленно дышит.       – Хёнджин, — тихо шепчет он. — Боже.       Хёнджин снова целует его в губы.       – Что? – Почему-то его мысли возвращаются к их недавнему разговору, вкус мороженого немного напоминает предвкушение. Ты обнимешь его…       Сынмин качает головой.       – Я… — его взгляд немного дикий. — Чёрт, почему мы вообще разговариваем?       У Хёнджина сжимается живот. Он бормочет что-то в знак согласия, но потом на какое-то время его рот оказыввется слишком занят, чтобы говорить.       Утром Хёнджин просыпается, лёжа на диване Сынмина, они всё ещё безнадёжно переплетены. Голова Сынмина лежит у него на груди, и с этого ракурса Хёнджин видит, как тени синяков размером с его рот тускнеют на изгибе плеча. От одного взгляда на них у Хёнджина сжимается живот. Невольно в голове всплывают воспоминания о жаре кожи Сынмина на его губах, о движениях рук Сынмина.       Мысль о том, как Сынмин целует его и в ту же ночь признается, что ищет что-то более серьёзное, всё ещё кажется Хёнджину чем-то из области грёз. Где-то в глубине души он чувствует, что если ущипнет себя, то, возможно, проснётся в своей постели, в мире, где прошлой ночи никогда не было.       Будущее простирается перед ним, яркое от тепла воспоминаний о прошлой ночи и мягкой тяжести головы Сынмина на плече. Зная себя, он должен мысленно перебирать все возможные варианты: что, если мы расстанемся, что, если мы не поладим как пара, что, если это, что, если то, и так далее, до тошноты, – но вместо этого, в кои-то веки, его разум спокоен. Он просто смотрит в потолок, стараясь не улыбаться.       Наконец Сынмин шевелится. Он моргает один раз, другой, и наконец понимает, что видит, потому что его губы кривятся в улыбке.       – Доброе утро, — наконец говорит он, коротко целуя обнажённое плечо Хёнджина.       – Доброе утро, — тихо вторит ему Хёнджин.       По лицу Сынмина пробегает тень, и он произносит слишком настойчиво, чтобы это было шуткой:       – Теперь, когда мы оба проснулись, есть какие-нибудь мысли о том, чтобы закончить это?       Хёнджин быстро качает головой:       – Ни за что.       Сынмин снова улыбается.       – Круто. У меня тоже.       Он снова целует Хёнджина, но на этот раз его руки скользят по рёбрам, и Хёнджин полностью забывает, о чём они говорили. К тому времени, как они отвлекаются друг от друга, уже почти одиннадцать утра, и им приходится спешить, чтобы подготовиться к первой встрече по планированию лекции с Феликсом.       Когда они приходят Феликс лишь приподнимает бровь.       – Легли поздно ночью?       Взгляд Хёнджина теплеет.       – Что-то в этом роде.       Сынмин садится напротив Феликса, не обращая на это ни малейшего внимания.       – Ты хочешь узнать подробности, Ли, или это был просто вопрос ради развлечения?       Феликс, поморщившись, отвечает:       – Фу. Боже, нет. Давайте двигаться дальше. Молодцы, ребята, или как вам угодно. Давайте просто не будем говорить об этом.       Хёнджин смеётся в ответ:       – Меня это устраивает.

***

Ноябрь.       Вечер лекции приходится на следующий четверг, а это значит, что у Хёнджина, Сынмина и Феликса есть ровно семь дней, чтобы вместе поволноваться по этому поводу.       (Справедливости ради, они не начали работать над ней за семь дней до этого — Хёнджин работал над своей частью лекции уже большую половину месяца — но день, когда они начали репетировать вместе, делает всё ещё более реальным.) Сынмина, конечно, это более или менее не беспокоит, но Хёнджин быстро учится не использовать его в качестве эмоционального мерила относительного количества стресса, связанного с учёбой в аспирантуре.       Однако по мере приближения четверга, когда Сынмин всё больше начинает нервничать, Хёнджин понимает, что его первоначальная оценка была верной лишь отчасти. Хотя Сынмин, похоже, не испытывает стресса от того, что речь идёт о самом содержании лекции, это мероприятие, похоже, приобрело совершенно новый уровень давления, который Хёнджин не может точно определить. В глубине души он задаётся вопросом, не потому ли, что эта лекция станет последним серьёзным произведением Сынмина для археологического мира.       Чем больше Хёнджин и Сынмин разговаривают, тем сильнее Хёнджин понимает, как сильно тот ненавидел находиться здесь. Каким-то образом пребывание на вершине университетской образовательной пирамиды стало для него особой пыткой, и каждое честное предложение, произнесённое им о своих чувствах к археологии как к дисциплине, явно окрашено целым потоком негативных эмоций, которые Хёнджин только начал разбирать. Однако очевидно, что там, где все остальные видели блестящее будущее, украшенное атрибутами известности и славы, Сынмин видел клетку.       – Зачем тогда идти в аспирантуру? — спрашивает его Хёнджин на той же неделе, когда любопытство берёт верх. – Зачем вообще идти дальше, если ты знаешь, что тебе это не нужно?       – Не думаю, что я это делал, — задумчиво отвечает Сынмин через мгновение. – В смысле, никто же не пытался меня затащить в общественные науки, учитывая, какая там мизерная зарплата. Должно быть, я начал заниматься ими, потому что мне это нравилось. Но я уже не помню этого момента. Помню только, как поступил в колледж и обнаружил, что потратил кучу денег, чтобы понять, что мне нравится изучать археологию, но на самом деле это было не так. Какое-то время я осознавал, что могу просто игнорировать это, но, похоже, больше не могу.       Десять лет назад незнакомка на Дне профессий сказала Хёнджину, что, хотя антропология нелёгкая область, если он добьётся успеха, оно будет того стоить: каждая бессонная ночь, каждая страница конспектов. С тех пор он жил и дышал антропологией в трёх учебных заведениях, получил два диплома (аспирантура ещё не закончена) и бесчисленное количество бессонных ночей. Всё это время он был убеждён, что из-за отсутствия наград и аплодисментов обречён на восьмой круг академического ада, перескакивая с одной работы на другую, подобно Ким Сынминам мира, которые занимают должности доцентов в течение пяти лет после выпуска.       И, возможно, именно так и будет выглядеть его жизнь. Возможно, он будет прыгать с одной должности на другую, если вообще её получит. Хёнджин понятия не имеет. Но, возможно, он забыл за деревьями лес. Возможно, он забыл, в чём его истинная цель – заниматься любимым делом с людьми, которых он любит больше всего на свете. И что искра в его груди каждый раз, когда он заканчивает писать исследовательскую работу, читать лекцию или совершать прорыв, всё ещё пылает, как костёр, и пока это происходит, он думает, что, возможно, должен следовать за этим чувством. Хотя бы попытаться. Может быть, один раз, может быть, два, может быть, тысячу. Сколько бы раз ни заносила его жизнь.       Теперь, когда он смотрит на Сынмина, стоящего напротив, в тёмных строгих брюках и пиджаке, который идеально сидит на его плечах, в его груди разгорается искра иного рода. В животе у него порхают бабочки, а по груди разливается тепло. У них есть планы на будущее: они собираются отпраздновать это событие ужином в «Салли», ведь это лучший бар в городе, а возможно, и за всю историю, а потом провести выходные вместе. Хёнджин буквально сгорает от нетерпения.       Хёнджин не бог. Он всего лишь человек. Он, вероятно, никогда не увидит своего имени за пределами университетских библиотек, своей фамилии в названиях стипендий и наград, или статей, опубликованных в престижных журналах. И, глядя сейчас на Сынмина, он думает: возможно, его это вполне устраивает.       – Итак, — наконец произносит Сынмин, — я передаю слово Хван Хёнджину, нашему лингвисту-антропологу. Хёнджин, хотите начать?       Хёнджин смотрит на переполненный лекционный зал – море, наверное, из двухсот лиц, которые смотрят на него. В груди трепещет тихое чувство. Надо признать, большинство выглядит скучающими, но у некоторых в глазах есть знакомый взгляд, который напоминает Хёнджину его самого в тот день десять лет назад, когда он смотрел на женщину-профессора, выступавшую на его лекции, и думал: «О. Вот чего я хочу. Этого – больше всего на свете».       – Конечно, — легко отвечает Хёнджин. — Давайте поговорим о самом крутом поле в мире.