После всего

Холодно. Ветер пробирается под тонкие рваные одежды, слабо закрывающие израненное тело. Сколько он уже живёт так? Скитается, побирается на улицах, пытается что-то играть, притворяясь уличным артистом, параллельно скрываясь от истинных представителей этой профессии, не желающих терпеть конкурентов? Сколько он не ел мяса и фруктов, сколько не пил вина, сколько не бывал ни в бане, ни в купальнях, ни даже просто в реке?! Он даже научился обмываться под дождём, второпях направляясь к своего очередному пристанищу. Боится ли он? Безусловно. После того, что он пережил, он никогда не сможет оправиться. Ши Уду, Мин И, Хэ Сюань... Воспоминания о том дне все еще вызывают тупую ноющую боль в голове бывшего божества. Из зияющих пустотой окон, в которых давным-давно уже нет стёкол, дул ветер. Ши Цинсюань сидел, съежившись на полу, кутался в кучу раз штопанную и все равно дырявую накидку и пытался уснуть хотя бы ненадолго. Больная нога противно ныла. Он сломал её ещё тогда, в Черных водах, а потом ещё множество раз повреждал в городе. Иногда его били, иногда он падал сам, иногда даже дрался с собаками за брошенный кусок лепёшки или мясные отходы. От этого состояние его равны только ухудшалось. Сейчас конечность, плотно перебинтованная самой чистой тканью, что он смог выпросить на улицах, была плотно поджата к груди. Юноше казалось, будто в таком положении боль ощущается гораздо меньше, чем в распрямленном состоянии. Может он надумал это себе, а может, таким образом кровь переставала поступать в ноге, снижая её чувствительность — никогда особо не заботившийся о своём здоровье парень об этом не задумывался. Второй проблемой была правая рука. После того дня она кое-как срослась и теперь по большей части просто висела плетью, не способная на быстрые и точные действия, но хотя бы не мешала спать тупой болью. Но и на раны, и на болезни юноша сейчас обращал мало внимания. Гораздо хуже ему было от осознания, что рассудок, помутненный страхом и постоянным стрессом, постепенно его покидает, а он не может абсолютно ничего с этим сделать. Сейчас он был настолько слаб, что любая шутка или байка, брошенная невзначай другими бродягами, становилась причиной его ночных кошмаров. И не только их. Ходили слухи, что по заброшенному храму, где он живет в последние несколько месяцев, ночами бродят тени. Ши Цинсюань по началу действительно опасался их, всматривался в темноту, ужасаясь от одной только мысли о том, что в полуразрушенном храме Воды и Ветра может быть кто-то кроме него, а потом просто... привык? Даже стал ждать несуществующих призраков, общался с ними, рассказывал какие-то истории из прошлой, божественной жизни. В некоторых тенях он видел брата, в некоторых — божественных друзей, в некоторых — покойную семью Черновода. Когда последние являлись к нему во сне, он начинал очень долго и громко молиться богам, которых уже нет, просить прощения, умолять о пощаде и милости. А потом, под конец, все это перерастало в грубый истеричный припадок, во время которого он то требовал от Хэ Сюаня прийти и тут же прервать его жалкую жизнь, то наоборот, катался по полу, уповая больше никогда в жизни его не увидеть. Самого повелителя темных вод Ши Цинсюань пока не видел ни разу. Да и к лучшему это — если от одной только мысли о нем внутри все так сжимается и болит, то что будет при встрече? Даже если вместо Хэ Сюаня окажется очередной ночной кошмар юноши? Ши Цинсюань не хотел знать. Ему казалось достаточным просто жить своей истинной судьбой, просто скитаться по миру, борясь за каждую крошку хлеба, просто страдать, как сам Хэ Сюань когда-то, пусть он и не сможет испытать такой же боли, как и он. Просто... Да он просто врёт, при чем врет самому себе. Вечно ищущему, горячему сердцу Ши Цинсюаня было мало страдать самому. Он считал это лишь самобичеванием, на которое он обречет себя, чтобы загладить свою вину настолько, насколько он её чувствует. Это, если так посмотреть, тоже эгоизм, а эгоистом он быть уже устал. Ши Цинсюаню казалось, что единственным исходом, который бы полностью его устроил, была бы настоящая, предначертанная ему небесами судьба. Горькая, жестокая, но настоящая. Судьба, в которой семья Хэ Сюаня была бы жива, в которой сам он вознесся, Мин И вернулся на свое законное место, а Ши Уду не брал на себя такую тяжесть, и остался бы идеальным, не запятнавшим свою репутацию небожителем. А сам Ши Цинсюань прожил бы простую, человеческую жизнь, может и наполненную страхом и вечными побегами от божка-пустослова, но зато свою. Но прошлого, к сожалению, не вернуть и не исправить. Как ни старайся, как ни моли богов, они на такое не способны, и Ши Цинсюань об этом был осведомлён как никто другой. Постепенно сознание, убаюканное завываниями за окном и мрачными мыслями, начало проваливаться в какую-то тёмную, тягучую яму. Это даже сном было сложно назвать — так, полудрема, не до конца осознанное состояние, когда мозг отключается, но тело практически не отдыхает. Сколько он провел в этом состоянии, Ши Цинсюань не знал. Минуты, часы, дни... Когда-то это было для него сродни мгновению, которое было не жалко спустить на глупость или очередную пьянку, а сейчас... Да и сейчас тоже. Ши Цинсюань все еще не ценил того времени, что было ему дано, но теперь тратил его не на развлечения и счастье, а на ненависть к себе и бесцельное обдумывания того, что уже не изменить. Попыток как-то искупить вину, принять произошедшее или начать двигаться дальше он не предпринимал. На это у бездомного не было ни сил, ни желания. В завешанном потертой циновкой дверном проёме показалась очередная тень. Ее легко можно было спутать с пролетевшей птицей или задетой ветром веткой, будь она чуть более хаотичной и нечеткой. Однако, тень уверенно отодвинула циновку и проскользнула внутрь разрушенного храма. Пролетела мимо расколотого алтаря, погладила своим краем отколотую голову статуи, смахнула пыль с постамента и остановилась перед спящим человеком. Ледяные руки коснулись щеки. За какой-то год белоснежный бархат кожи огрубел, покрывшись неравномерным загаром и маленькими незажившими шрамиками. Губы потрескались, волосы спутались, как никогда раньше, а ногти, всегда ровные и нежно-розовые, были неровно обкусаны зубами. Ши Цинсюань, даже во сне ощутивший этот мертвецкий холод, вздрогнул и распахнул глаза. Прямо на него, находясь буквально в нескольких сантиметрах, смотрела темнота. Глубокая, обжигающая, поглощающая, заставляющая задыхаться от бессилия и отчаяния. Тишину ночного храма пронзил отчаянный крик. Ши Цинсюань за секунду оказался у противоположной стены и вжался в камень. Тень обратилась бледным, полупрозрачным демоном. Тонкий, угловатый, с грубой голубоватой кожей, покрытый струпьями и язвами. Из всей одежды на нем были только нижние одежды, с одной стороны разорванные в клочья, а с другой — идеально чистые. Нижняя половина лица демона была испещрена множеством морщин. Кожа обвисала с массивных скул, трескалась и отслаивалась. Каждый раз, когда демон открывал рот, она страшно болталась, становясь похожей на вывешенную мокрую ткань. Верхняя половина наоборот, была молодой и здоровой. Гладкий, без единой морщинки лоб, ровная переносица, гладкие виски, чёрные, как вороново крыло брови. Эту половину даже можно было бы назвать красивой, если бы не черные глаза, которые словно проходили сквозь плоть и заглядывали поямо в душу. Седые волосы демона стекали до самого пола и сливались с лунным светом. Он стоял перед юношей, прожигая взглядом и не говорил не слова. — Что ты такое? — Сипло прошептал Ши Цинсюань, стараясь не поддаваться панике. Получалось не слишком удачно. Демон пролетел расстояние между ними, не делая и шага. Костлявая рука потянулась к горлу юноши, попутно оставляя на коже тонкие царапины, которые тут же начинали чесаться и зудеть. Ши Цинсюань вжался в стену и зажмурился, словно пытаясь спрятаться от этих прикосновений. Пока демон еще не ответил ему, он мог надеяться, что это лишь очередная галлюцинация, вызванная голодом, дурной сон, который развеется, стоит ему проснуться. — Я тот, кто пришёл тебе помочь. Юноша отвернулся. Сердце колотилось, словно бешенное, где-то под подбородком, где холодные тонкие пальцы не давали сделать очередной вдох. Ши Цинсюань был уверен, что еще секунда, и этот демон просто сломает ему шею. Слова застревали в горле. Хотелось вопить, умолять о пощаде и кричать о помощи, хотелось биться, словно выброшенная на берег рыба, царапаться, кусаться, лишь бы вырваться из тисков, но как бы он не старался, получалось лишь в ужасе застыть, не имея возможности пошевелиться. — Почему ты так дрожишь, мальчик мой — прошептал демон, склоняясь к уху парня — Ли Ши хочет тебе помочь... Он очень хочет тебе помочь... Помочь в чем? Поскорее умереть и не мучиться? Руки на шее разжались и опустились на плечи. Уже в следующую секунду Ли Ши скользил ладонями по телу юноши, исследуя каждый открытый участок. Когда ледяные пальцы проникали в дыры в рваной одежде и касались голой кожи, Ши Цинсюаня начинало трясти от холода, который те излучали. — Что вы... — Прошептал юноша, пытаясь отбиться одеревеневшими руками. — Просто проверяю свою плату — Произнёс Ли Ши, заговорчески подмигнув. В эту же секунду он нащупал на его груди свёрток, самое дорогое, что у Ши Цинсюаня сейчас было. Даже сквозь несколько слоёв ткани из свертка пробивалась божественная аура, и не нужно было гадать, чтобы понять, что всегда носит с собой бывший повелитель ветров. — Жизнь ветров и вод. Вот что мне нужно. Взамен же... Ли Ши сделал многозначительную паузу. — Я дарую тебе три дня в прошлом. Три дня, за которые ты можешь исправить все свои ошибки.