Холод

Он приходит вечером, в десятую годовщину Кали-юги. Амала укладывается спать, когда тонкая струйка ледяного воздуха кусает ее за босые ноги, вынуждая досадливо приподняться на постели. Холод сочится из щели под входной дверью. Амала думает, что завтра нужно непременно сообщить об этом Шехару: сохранность резиденции Басу давно легла на его плечи. С тех пор как… Мысль обрывается. Амала зябко поводит плечами: холод становится невыносимым. Злополучную дыру нужно заделать, пока она, Амала, совсем не окоченела. Рука сама собой тянется к звонку, наверняка кто-то из служанок отзовется, как вдруг гаснет свет. Амала остается в темноте, стиснув в кулаке паллу сари. «Как тогда, — мелькает в голове, — в доме четы Чаухан, когда к ней впервые пришли бхуты». Неужто и сейчас явились? Амала выпрямляет спину. Прошло десять лет, она уже не та напуганная девочка, что только приехала в Калькутту, запугать ее не получится. Ни один призрак не осмелится побеспокоить госпожу Басу без веской причины, разве случится что-то из ряда вон выходящее. Но тогда кто-то из ведающих сказал бы ей о надвигающейся беде. Дубеи боятся ее как огня, и не посмели бы умолчать об опасности. — Кто здесь? — голос Амалы разрезает тишину с яростью калидасы. — Покажись! Хлопают ставни. Тени на полу сгущаются, трансформируясь в нечеткий силуэт. — Темная мать? — потрясенно шепчет Амала, чувствуя, как бешено стучит сердце. Неужели после стольких лет молчания сама богиня Кали решила навестить свое дитя? Мысли Амалы мечутся, как чаинки в заварнике под струей кипятка. В последний раз она слышала зов темной матери в роковой вечер, когда вершились судьбы. Память услужливо подсовывает ей картины того дня: она, обессиленная и испуганная, скорчилась в углу на полу резиденции, мраморные плиты холодят колени. Рядом Амрит, что держит ее за руку. Его слова: «Как все до абсурда не вовремя… Мы — самые влиятельные наследники …Будь моей, махарани». Красная бархатная коробочка, скользнувшее на палец фамильное кольцо Дубеев, а после — пустота. Только ослепляющее чувство безумной жажды крови и желание власти. Стоит ей остаться в одиночестве, и Амала вновь слышит шепот богини: «Возьми свое, дитя, и никогда больше не будешь стоять на коленях. Убей. Убей. Убей!» Шепот перерастает в крик, от него не спрятаться, не скрыться. Калидаса взлетает в руке раненой птицей, рассекая воздух, а следом на плечи опускается тишина, что укутывает Амалу Басу коконом, отделяя ее от всего мира. Это, и холод, вечный холод, выстуживающий все внутри, от него не спасают ни горячий чай, ни плотные покрывала. — Махарани. Она в изумлении вскидывает голову, вглядываясь в темноту. Этот голос Амала узнает среди тысяч других, пусть минут сотни лет. Вот же он, стоит перед ней, словно никуда и не уходил. Оливковая кожа, зеленые агаты глаз, тусклое свечение красного атласа шеврани. Амрит Дубей отделяется от стены и шагает прямо к вжавшейся в подушки Амале. Члены сковывает страх. Неужели ее все же настигло семейное безумие, как она ни пыталась избежать подобной участи? Несостоявшийся супруг никогда не являлся ей ни в снах, ни наяву, лишь однажды Амала услышала его голос. Стояла поздняя весна, в саду Калигхата расцвели розы, похожие на ту, что Амрит подарил ей в одну из первых встреч. Амала наклонилась к нежному бутону, чтобы вдохнуть аромат, и среди шепота листвы вдруг ясно распознала тихое: «Я тебя лю…бил». Те самые слова, что произнес Амрит перед смертью, прежде чем калидаса рассекла ему горло. Тогда Амала вернулась из Калигхата мрачнее тучи и обрушила весь свой гнев на служанок, в который раз подтвердив слухи о крутом нраве женщин семьи Басу. Ярость вперемешку с тоской и страхом клокотали в ней, не находя выхода. На глаза Амале случайно попалось зеркало, что услужливо отобразило безумный взгляд и трясущиеся ладони новой главы дюжины. «Твои руки по локоть в крови, — зашептало отражение, — будь ты проклята!» Рубиновое ожерелье, выбранное Амалой утром, на глазах превратилось в кровоточащую рваную рану, и Амала в панике сорвала украшение с шеи, схватившись за горло. Тем же вечером она устроила поистине пиршеское подношение богине Кали, приказав зарезать не одну дюжину кур. «Помоги мне, темная мать, — шептала Амала, распростершись на полу храма, — отведи от меня беду. Не позволяй ему звать меня с собой». С тех пор Амрит больше не беспокоил ее, и лишь тоска и холод, постоянные спутники, повсюду следовали за Амалой. Ее боялись, ей поклонялись. Даже Киран, любимый младший брат, и тот предпочитал держаться поодаль. Все реже он заглядывал в резиденцию вместе со своей женой, очаровательной Джаей, и на все вопросы сестры отвечал невпопад, отводя глаза. Однажды Амала услышала, как кроткая Джая шепчет своему супругу, что при виде госпожи Басу ей делается жуть как страшно. Ответа брата она не услышала, да в том и не было надобности. Амала знала, что и правда изменилась с той ночи. Ночи, когда она убила Амрита Дубея. Если бы можно было раскрутить колесо Сансары и вернуться назад, позволить калидасе в ее руке дрогнуть, оказаться снова вместе с ее нареченным махараджем, и не позволить безумию захватить ее… Она бы все отдала. Но темной матери не нужны сожаления своего дитяти, ничего уже не исправить. И в сердце Амалы вместо сожалений поселилась одна только стужа. — Махарани, — повторяет Амрит и тянет к ней руки. — Махарадж, — одними губами произносит Амала. — Как ты, мама-рати? — вопрошает Амрит. Взгляд у него ласково-недоуменный, как тогда, за секунду до смерти. — Мне так холодно, любимый, — признается она. — Обними меня. — Иди ко мне. — властно говорит Амрит, почти приказывает, и Амала невольно улыбается. Совсем не изменился, все тот же невыносимый собственник. Страх исчезает, уступая место спокойствию. Скоро все закончится. Скоро она перестанет мерзнуть. — Иду, махарадж, — отвечает Амала, погружаясь в мягкие объятия Амрита. Она засыпает с улыбкой на губах.

***

— Такая молодая, — шепчет Джая, пряча лицо на груди у Кирана. Она едва может взглянуть на бездыханное тело госпожи Басу, что обнаружили утром служанки. Амала лежит в постели, широко раскинув руки. В вазе на прикроватном столике покоится черная роза. Лицо покойной безмятежно, впервые за много лет. — Она выглядит счастливой, — тоже шепотом отвечает Киран. — Я уверен, что Амала, наконец, обрела покой. — Тут так холодно. — Джая ежится. — Уйдем отсюда поскорей. Киран смотрит на открытые ставни. Должно быть, душа его сестры улетела прямо на небеса, подобно вольной птице. Теперь ей больше никогда не будет холодно. — Идем, — соглашается он и аккуратно закрывает ставни.