Christmas Eve

Выплаканное небо хмуро придавливает прослойкой тумана город — изнеженные снежными манжетами деревья, прилавки, украшенные золотистыми огоньками. Ночной каскад рождественского настроения опускается волшебным сновидением молодых эльфов, что в преддверии праздника без устали упаковывают подарки в упряжку Санта-Клауса. Выставленные на витрины фигуры героев сказок стеклянными глазами взирают на проходящую мимо толпу — она смеётся, веселится, болтается в спешном темпе в стремлении смести с полок все украшения. Доверху заполненные декоративными подношениями полки ломятся от обилия праздничного пополнения; дети плаксиво клянчат у родителей очередную безделушку. Оленьи пуговки-глазки, пришитые к мягкой игрушке, нежно взирают на тянущиеся к ней ладошки; покупатель-ребёнок ласково прижимает очередную малютку к груди. Среди бесчисленных собратьев именно она удостоена внимания. Мороз вновь вспыхивает за пределами магазина — броские коллективы высоких зданий обрамляют нижний Манхэттен, словно вросшие монолиты огромной колоннады. Купол небес утопает в мареве бессонных звезд, упавших с беспредельного пространства космоса, — световое загрязнение придаёт тучам золотистые оттенки. Продолжают веселье праздничные колыбельные, что из-под массивных дверей пролетают в щель — птицей свободы они возвещают о приближающихся праздниках семейных, о том, что отмеренный час года близок. Перемены слышны бубенцами — пожалуй, меняется местами только числовой отрезок — цикличный противовес скучающей реалии; но всё равно душевно люди придают традиции весомую значимость. Когда отступают печали — рассыпаются в прах все детали минувшего года, когда двенадцатичасовой удар возвышает начало чего-то нового; на деле замыкает лишь очередной цикл сансары. Ведь рутина ударит — и что-то мистически притягательное постепенно растает как снег, что продолжает хлопьями присыпать деревья и здания. Россыпью гирлянд украшена главная ель — заключённая в объятия многоликих истуканов, тысяча фонарей-окошек взирают усладой, бросаются перешёптываниями. В каждом заточена маленькая неприглядная картина истории — чья-то масштабная судьба, коей придают значение всяко надеющийся на развитие продолжительного сна жизни. Быть может, всё это лишь череда воображения — цикличность, стабильность жизненного осмысления — вычисления. Что есть жизнь? Маленькие огоньки вспыхивают на подожжённой свечи — в золотистом подсвечнике отражены неясные силуэты. Переглядывания во тьме — без света так ясно ощутимы осторожные прикосновения; попытки нащупать оплот поддержки в виде трафарета чего-то тепло-нежного. В темноте различимы неспящие светлячки городской урбанистики — с высоты они кажутся расплавленными звездами ювелирных украшений; все они — канитель мирской общины. Пальцы концами переплетаются, словно выстроганные из хрусталя — в любой момент вся нежность может обернуться россыпью холодного металла; но прикосновение плавит. Живой огонёк пляшет на фитиле, роняя размытые тени на кафель. Сплетённые воедино проблемой, они плетутся по длинным завязям коридоров в попытке нащупать решение. Ощущение продолжает проходить поверх — мурашки грызут вдоль спинного тракта, внутри спикулами прочерчивают стыдливые раны. Просто всё это отношение напоминает ушедшие годы поощрения таинства, слышимого только из рассказов. Когда обжиматься было совестно лишь в закромах переулка — натура советской истории из бахромы сожжённых книг. Пожар света воспламеняется — минутами ранее погасшие лампы теперь снова накаляются; подсвеченными точечными светильниками картины налепливают ностальгию. Неловкая задержка — в преддверии праздника осознавать быстротечность счастливых моментов бывает горестно-сладко. В груди механизировано ритмично отсчитывает время сердце — как точный циферблат, роботизированный препарат жизни. Проигрываемая мелодия из уст липнет к груди — услышанный на улице рождественский мотив теперь прокручивается в голове циклично; эпизодично возникающая в голове мысль продолжает прельщать. Укутанные в объятия тёплого света ламп фигуры в тонком просвете песни следуют обратно — теперь обобществлённые и разлитые гущей огни блекло взирают из-под фундамента. В одиночестве погрязшие просторы парка лишь посечены бликами фонарей — вкраплениями минорных ночей праздника. Липкие отпечатки дыхания остаются на стекле — прощупываемый пальцами импульс города содрогается от прикосновения к чему-то запредельно далёкому; одновременно близкому. Ощущение присутствия рядом близкого человека скрашивает вечер тянущейся сладостью признательности — делить с кем-то время бывает настолько щепетильно радостно, что порой внутренние слезы сцеживаются горстью мягкости. Объятиями — между членами семьи — так приятно чем-нибудь обмениваться. Подарками — конвертами с пожеланиями верности — припрятанные сладости укрываются под хвойной юбочкой ветвей. Замешенное тесто настаивается в холодильнике — отмеренное время можно посвятить чему-то более сокровенно-отчаянному — содранному. Пальцы проскальзывают бессовестно под футболку, проползают по груди, цепляя соски. В поцелуе жадном слитые фигуры в мерцании рождественской гирлянды валятся на кровать — прикосновения оценивают пропорции. Беспредельность объятий вжимает в простыни — всё ещё эгоцентричное желание обладать вдоль и поперёк этим крохотным бархатом чужой души; этими словами, что промакнуты безустанными стенаниями. Язык огибает растянутые в улыбке губы — проникает, не встречая сопротивления — податливость терпения вызывает возбуждение; он чувствует — внизу выпирает. Но заведённый таймер словно вырывает из мнимых грёз — безгрешность романтики вновь наступает обуглившимся румянцем. Тихим смехом, что облизывает губы — поцелуи беспорядочно прилипают к щекам и вискам. — Пойдем, золотце. Раскатанный пласт сухого теста застывает на пальцах — перепачканные корицей, они истончают приятный и тёплый аромат; проникнутая в сердце семейная идиллия однажды канет в лету. Но сейчас летопись следом продолжает заполнять строчки той жизни: очередной свиток — цикличность — за годом пройдёт год, и всё останется лишь на страницах извитыми линиями прописанных истин. Но теперь наслаждение моментом не чуждо — не дико — всё подавленное внутри забыто. Уткнувшись в плечо из-за спины можно исподлобья разглядывать умелые пальцы, что формой вырезают имбирных человечков. Приятный аромат распыляется в лёгких налётом — словно румяная корочка на пряниках сквозь толстое стекло духовки; живым огоньком в глазах выпекаются юные существа. Миндальное молоко разливается по стаканам — что-то таинственно-волшебное в детстве теперь приближено к реалиям. Любование какими-то застывшими традициями, что проникли по всем венам жителей, — где-то хочется совместить украшение иной тенденции, где-то просто расправить крылья свободы выбора. Ведь в этом городе бесконечных фаворитов разных систем и смыслов нет ограничений — есть только расплывчатые рамки правил, что писаны на бумажных сводах давних. — Никогда ничего подобного не испытывал, — тягуче-жалобно вытягивает Ризли; продолжительный взгляд на украшенный бусами и свечами стол, на котором волшебной сказкой поются оды романтики праздничной. — Детская мечта, которая мне даже не снилась. А ты воплотил в реальность. — Золотце… — растянутый слог приятно свербит в ушах, — наслаждайся моментом. И мной. — М-м, завтра же выходной? — искреннее требование продолжения процеживается меж тени любопытства; настоянный напиток из цедры и корицы создаёт неповторимый пряный аромат. — Выходной. Без задорной мысли ответ благочестив — Нёвиллет взглядывает отрывочно на настольный календарь, откидываясь на стуле; вертлявые мысли рисуют картины скоропостижно погибшего детства. За слоем хмурых туч отчуждённости ему не удалось насладиться тем пиком эмоций в юном возрасте, когда вера достигает неизмеримых масштабов — капает в желания достичь чего-то. Когда проблески надежды лучами озаряют дом — он помнит, как мама старательно наряжала крыльцо обоймой гирлянд и вместе с семьёй они лепили какого-то кривого снеговика. Словно капля раздора пролегла — всё вмиг было утеряно и выстроено лишь сквозь годы бремени; задумчивость разглаживается прикосновениями мужа к висками — пальцами он массирует, зарываясь поцелуями в серебристый шёлк прядей. — Много думать вредно. — Ностальгия просто. — шёпотом он отмеряет конец воспоминаниям, откладывая календарь; отклонённый слегка назад — мужчина получает мягкий поцелуй. — Сладко. Ты успел утащить печенье? — Возможно. — улыбка его мила сердцу; нежное прикосновение вновь подстрекает к прелюдии. — Нельзя? — Тебе всё можно. Завихрённая зимняя стужа — одинокое трение тумана о потёртые вершины зданий; он подсвечивается фонарями, расположенных в углублении рельефа. Лиловатый и золотистый оттенки конкурируют за право воссиять в красе невидного лёгкого снега, что обволакивает тела — они жмутся друг к другу в попытке сохранить остатки тепла. Спрятанные в его объятиях ладони Нёвиллета алеют от примесей мороза — муж согревает дыханием; лёгкие режутся колким воздухом. Рассеянная ночь расцветает бутонами орхидей с белоснежными вкраплениями; рассмотренное с усердием обручальное кольцо плавится под его учтивыми поцелуями. Мужчина напоминает те периоды отношений, что несколько лет назад разобщили — курс их перепутий сместился на кривую линию. Но теперь лишь прощение — память о том, что в снегопад он одарил его таким подарком нетерпений — отпустил свои грехи одним допущением. — Если тебе снова будет необходимо время — ты скажи, — склонённый над покрасневшей ладонью, Ризли оставляет дыхание трением. — Ты замёрз. Пойдём внутрь, дорогой. Джентельменски он стягивает с мужа накинутое на плечи пальто под допущенные комментарии о дееспособности и покорности возраста — мягкий смех уединённо жмётся в грудной клетке. Хочется раствориться в этой атмосфере какого-то воссоединения — красной лентой семейный узы крепчают, их связывают какие-то официальные мероприятия — всё те же незыблемые правила. — Ты подготовил подарок принцессе? Шуршание воды прерывает ритм — вспененная губка скользит по изгибам тарелки, покуда приготовления к празднованию продолжают сыпаться выроненными вопросами; сегодняшним вечером необходимо украсить ель. Пусть до некоторого времени она занимала пространство гостиной — всего лишь дополнительная периодическая мебель — но со знакомства с Нёвиллетом это стало что-то вроде подлинности настроения. Золотистые шары, в гранях которых расплющены силуэты, теперь не просто вывешенные плоские кругляшки — что-то вроде елочного скелета. На фоне играет фильм о какой-то сопливой романтике — совершенно случайная выборка замирает на этом — Нёвиллет оставляет; пусть гудит. Пока он продолжает стаскивать из кладовой всевозможные украшения, муж устанавливает неподъёмную ель — пышная хвоя соблазняет ароматом смолы. Острота покалывает, когда он ладонями растаскивает её ветви, придавая форму — струганный ствол с трудом встает в крестовину. — От тебя теперь чем-то свежим пахнет. Нёвиллет носом трётся о щёку — словно приученный котенок — он ласково смеётся и опускается на плечо; маячащая перед глазами мозаика таких мягких моментов согревает. Лучше всякого камина, что на фоне трескает — электронный огонь всего лишь украшение реальности — искажение рациональности взгляда, но это создает уют. Пальцы неловко играются — переплетаются — они стоят так несколько минут, прежде чем дыхание сжижается всё ещё любовной усмешкой. — Давай не будем тратить время. — Сейчас тогда установлю звезду. Приставленная стремянка устремляется к вершине — коронует молодую зелень золотая диадема, отливаемая бриллиантовыми вкраплениями. Из глиттера вылепленные олени стремятся по ели, Ризли старательно украшает ветви огоньками гирлянды — маленькие пушинки страз отливают приятным дополнением. — И вот здесь немного. Выше, да. Тонкие сочленения нитей оплетают дерево — пущенные по венам огни начинают ярко мерцать, подключённые к источнику питания. Разбросанные ёлочные украшения пятнают золотом и серебром, серьгами свисают — уложенные громоздкие подарки декорируют голо обструганный ствол. Покрытые искусственным напылением снега, они подстилаются мягким клетчатым пледом — остывшее молоко мягко увлажняет губы. — Приятное. Разложенные постели вновь сминаются под весом тела — Нёвиллет разглаживает складки простыни, словно перфекционизм снедает изнутри. Прожжённые сладкой негой внутренности вспыхивают в объятиях мужчины — устоявшееся чувство привязанности сладковато облепливает сердце. Пальцы играются с прядями волос, наматывая, — продолжительный задумчивый взгляд упирается в потолок, где размытой подсветкой проводятся извитые линии. — Забираем принцессу завтра? — уточнение тянется нежностью — Ризли топит его в успокаивающих объятиях; в тишине. — Надеюсь, всё проходит гладко. — Угу… — зарывается он пальцами в прилизанные пряди, прочёсывая — шёпот мурашек пробегает. — Не загружай себя лишними переживаниями. Тиори не станет ей сильно докучать. — Она просто знает, что ты перегрызёшь ей глотку за дочь, — усмешка скрашивает заснеженный сумрак; дрожь ресниц прикрывает уставшие глаза. — Конечно, — безликий выдох скрашивает продолжительное молчание; истощённость пробирает по глотке выдавленными словами. Удобно уложившись на его коленях, Нёвиллет переплетает пальцы — поцелуй красит тыльную сторону ладони; в покои врывается взвихрённый поток холода — рождественское обилие вытекает из вен содержимым. Прощупанную атмосферу празднования хочется улицезреть заветным настроением — в скором времени мягким гамом заполнится гостиная, приглашённые лишь близкие облюбуют выставленные для них места. — Заберём завтра подарок маме? — отрывочно растягивает слог Нёвиллет — сонливость втаптывает в размытые картины. — И поедем на кладбище? — Я не уверен, — сиплость ломает — сухость словно выдирает кадык. — Испортим волшебный уют Рождества? — Она ведь твоя мать. Недавно обнародованная информация о смерти отца Ризли — неудачная попытка загладить пожизненное заключение самоубийством всё же возымела успех — словно проломила балку опоры. Засекреченным факсом до мужчины лишь очертания и фото бездыханного трупа — известием встревоженный, он несколько дней в беспорядке метался, пытаясь сокрыть всевозможные взаимосвязи — беспокойство о сохранности и безопасности нынешней семьи было в приоритете. — Вы важнее. — Ризли, — пальцы Нёвиллета шагами пробираются до щеки — муж льнёт, словно провинившийся котёнок, впроголодь пробирающийся к человеческому теплу; мужчина пережимает губы, глотая слова: — ты такой лапушный дурашка. — Как мягко ты это произнес, — уголки губ изгибаются нежно — прилежно Ризли склоняется над Нёвиллетом в ожидании; пропитанные сладостью губы разжимаются со словами: — люблю тебя. — И я тебя, золотце. Бессонный звездопад орошает землю огнями — нахмуренное небо, выкрашенное золотыми опилками выстроганных строго зданий; колонны и столбы пронзают шпилями туманные заросли. Кружевные истории продолжают согревать у камина — разросшиеся небылицы радовать сказкой детей, но, возможно, это всё же больше, чем взращиваемая поколениями вера. Быть может, всё это продолжительная комедия людского страха перед таинственным — людская потребность утолить детское любопытство, сохранить в себе ту инфантильность, прокормить голодного внутреннего ребенка. Может быть, вся жизнь — бесконечная сказка, стираемая лишь по велению. Отчасти голодный хват притягивает Нёвиллета к себе — дыхание вяжущее замирает на губах; Ризли оставляет игривый поцелуй на кончике носа — щекотка ресниц лёгким пером проходит по изгибам век. Неощутимое отвлечение тешит сердце — мягкое волнение продолжает соблазнять, словно в этих блаженных прикосновениях сосредоточена вся любовь. На пелагиали залёгшие недомолвки сглаживаются временем — обжитостью; это бесконечная полоса знакомства с мировоззрением друг друга, пока в бескрайней пустыне другого вы не найдете дом.

***

На морозе белоснежные лилии склоняют свои головы — преклоняют под эгидой смертельного смрада; на кладбище Голгофа бесконечно вросшие грибы могил образуют черепицу, покрывающую блеклую землю. Редкий человек в этот непогожий день проходит мимо — заросшие безлюдьем умершие тихо скоробят в безмолвии; на фоне бессчётных стеклянных сот они умолкают, помнят — их забывают быстро. Аккуратные и утончённые фигуры выточенных статуй благосклонно вздыхают над памятью, упокоенной лишь костями в грунте; просроченными жизнями — истрёпанными нитями. Ни шагу нельзя ступить — везде их окружает плотное собрание могил — здесь душа растворяется в многоголосом хоре скорби; здесь только вид спасает. Покрытые могильным туманом многоэтажные панорамные модели зданий утопают — погружённые в отлитые берега острова, они грудятся и наслаиваются, словно толкаются. Здесь забирают кислород — пережимают до хруста трахею; ломают — здесь выживают и в конце концов умирают — цикл замыкается. Ресницы предательски дрожат, рука покоится на сердце лёгким волнением — от смерти каждого из нас отделяет лишь случайное мгновение. Пальцы свободной руки нежно поддевают тепло ладони мужа — собранные и сжатые крепко лилии, словно символ невинной чистоты, словно окровавленное прошлое, всего лишь подлежат забвению. …обновлению. — Отец постарался с захоронением, — твёрдо выплёвывает Ризли, — я был лишь безвольным и беспомощным наблюдателем её кончины. Теперь судьба забрала и отца — трагичная участь обоих умереть от собственных рук. Презрительная усмешка липнет к губам — прикусанные, они изгибаются; сомнения залегают нахмуренностью, и мужчина крепче пережимает сплетённую ладонь — шаг застывает перед разрушенной временем могилой. Без имени, без определения, всего лишь неотличимый камень среди множества безликих — он визуально помнил лишь место и больше — эмоции, что на протяжении долгого времени залегали ответственностью. — Я пришёл, — многозначительная пауза дается с трудом; женщина, что застывает лишь мемориалом воспоминания, не больше, чем отрывок его истории — …мама. Утопленная в мареве покоя — ему отвечает лишь отягощённая предательством душа, что оттенкам мёрзлого ветра укрывает тело взрослого человека; быть может, в этом безмерном забытьи она даже не откликнется на голос. Быть может, она проигнорирует попутчика недолгой жизни — отродье совершённого ею греха. — Она была католиком — удивительно, как угодила в сети такого противника веры, как отец. Как продолжала обманывать себя и говорить об исправлении. Сентиментальная, ранимая — это никак не вязалось с её образом. — Ты ведь похож на нее? — Нёвиллет поддерживает аккуратными прикосновениями; пальцы холодно поглаживают щёки — он заглядывается на несколько перекошенные черты волнения — сомнения. — Да… — идентичен — он копия матери, словно рождённый целиком из её генома; только черты характера совмещены — милосердие досталось от неё, вот только он не помнит. — У меня не сохранились фотографии. Поэтому сейчас я хочу насладиться тем, что имею… Налетевший порыв морозной колкости словно проникает в глубь души — она роговеет; тонкий налёт забытой слабости отдаёт в ноги — бессилие, грудную клетку сковывает утяжелённое дыхание. Просто негативный оттенок влияния — необузданная выстилка страха, что сжимает внутренности — проглоченные тревоги однажды пробудятся ото сна, вырвутся наружу. — …пока у меня не забрали вас. Сложенные белоснежные лилии сливаются на фоне безмерной площади, усыпанных снегом могил — здесь бесконечно вымазанная белоснежными вкраплениями зима граничит с безутешным одиночеством. Лепестки, что болезненно развеваются от настигающей бури — завываний — горечь стынет в жилах, когда триада склонённых в плаче ангелов провожает гостей забытого кладбища. Густой мрак постепенно рассеивается над площадью — церковная мелодия нарушает привычную тишину гулом — перебор возвещает об очередном погребальном шествии. — Пойдём, золотце… — мужчина негласно переплетает ладони, пока Ризли продолжает отстранённо наблюдать за белоснежными насыпями кладбища. — Живым не место в покоях умерших. Давай не будем задерживаться. Полнёная автомобилями магистраль ведёт их чертоги города, покрытого дымкой расплывчатого тумана, вырывающегося из труб; украшенные гирляндами районы продолжают впаивать рождественскую атмосферу — Нёвиллет, вымотавшись, рассматривает концентрированные по районам аксессуары праздника. Приложенный к периферии стекла лоб промерзает — отражение холодной действительности словно отрезвляет от напыщенной красоты, что продана празднику. Расписанный золотыми подводками магазин снаружи покрывает густая накипь еловых ветвей, усыпанных красными бантами; переливчатый трезвон впускает. Нёвиллет несколько продолжительно оглядывает скоплённые у витрин силуэты — модели эффектно позируют на стенде — и выставленных для примерки вещей проползает тишина. Мужчина мягко расцветает в какой-то ностальгической улыбке — нечто сродни проглоченной тоске — кислинки прошлого. — Я помню, когда был маленьким, это ощутимое деление на богатых и бедных, — шёпот замолкает в грудной клетке волнительным отголоском. — Когда одни придерживали каждую копейку, другие продолжали жить лучшую жизнь. Ей некогда было смотреть на витрины дорогих магазинов; она просто работала. Ради семьи. Ризли подступает со спины — насторожённость высказываний отражается в мимолётной поддержке, но мужчина отмахивается — излишество; всё это просто воспоминание. Вновь оглядка провожает всевозможные коллекционные дизайны — словно от-кутюр слайды презентации обретают реальность. — Наши отношения напоминают, знаешь что, какую-то фантазию, — смешок вырывается из груди, и он бросает взгляд за кадр — за толстый слой витрины, где кинопоказом крутится лента их картины, — как бывает в книгах или фильмах. Хотя мы… просто сошлись случайно, да? — Она столкнула нас так, — любезная ухмылка — он помнит все стоические отсылки, обсуждаемые не раз. — Ага. Разложенный в руках вязаный шарф — узловое переплетение стежками напоминает вырисованную ель; узорами на ткани взвихривается метель — снежные вкрапления вырисовывают снег. Рождественский подарок — возможно она не примет это нескромное пожелание — упаковывается в коробку, сплетённую ленту; дорогое — быть может, молодое стремление давно угасло в её груди. — И копия альбома с наших путешествий, — рассуждает вслух Нёвиллет, — думаю, это приглянется ей больше. — Самое главное, что это от тебя, — направляет поток мыслей мужчина — привыкшие картины проползают однообразием чертежей — планирования. — Главное — внимание. Пристёгнутый ремень пережимает грудную клетку — несколько проникший вглубь раздумий Нёвиллет выставляет заслон молчания; в тишине они продолжают маршрут, запорошенный столпотворением без окончания. Вытоптанный обрушившимися реалиями, Ризли облокачивается на руль, продолжая откровенное любование мужем — за окном сокрушающаяся стужа продолжает разбиваться о лобовое стекло. Словно острие царапает — при вздохе природного беспокойства все вздрагивает. — Золотце, — выпускает воздыхание Нёвиллет, расфокусированный взгляд скользит по игриво приподнятым уголкам губ. — Всё в порядке. — Я просто любуюсь. Это успокаивает. — Ещё не устал на меня смотреть? — смеётся мягко — проблеск растушёвано притязает к смирению — оправданию; Нёвиллет пережимает пальцы на упакованном подарке. — Сколько мы…? — Около пяти лет, — опережает мысль мужчина, словно продолжает вести исчисление почасово со дня признания; отмеряет линейно со свадьбы. — Столько мы вместе официально. И нет, я не устал. — Я же смеюсь, правда… Покинутое отрешение отпускает глотку — першение впитывается в ткани — промозглая погода продолжает убаюкивать воспоминанием о пропитанных снежным покровом днями; горестями — переживаниями. Где-то пережимает подтаявшее счастье — всё же жизнь чередуется чёрными и белыми клавишами, издавая песнь равновесия — быть может, справедливости в ней меньше, чем чести. Но она продолжает играть разными песенными слогами — порой фонит местами; порой с ритма сбивает… но все ещё продолжает. — И здесь немного покрутись, отлично. Софитами утыканная студия погрязает в полутьме — на подиуме выступает лишь одна модель, проникнутая единственными лицезрением; Тиори восседает на пластиковом стульчике напротив красной линии. Вытоптанная бесконечными похождениями — это мерило, эталон нахождения среди высокой культуры — по ней ступает в бархатных туфлях миниатюрная девочка, пытаясь строго следовать назначениям. — Подбородок выше, — наставнически отчитывает девушка; взгляд оценивающе пробирает по хрупкой фигуре. — Молодец. Спущенное до колен морское платье струится волнами — ветвисто ленты оплетают талию; из-под завитых локонов проблеском мимолетно бросаются серебряные украшения — застёжки, напыления страз. Модель словно исполняет грациозный танец — безразмерный океан наполняет подиум грацией; стагнация прилива окропляет зрительские симпатии — она словно маяк, что окутывает туманное утром расплывчатым маревом света. — Папы! — замеченные ею силуэты неловко переступают из-под полутьмы опущенного занавеса; девочка расправляет улыбку — радость. Моментально она переступает красную полосу — на крохотных туфельках, как настоящая принцесса, переступает сакральный подиум — возвышение ее истории — и падает в их объятия. Апогей эмоций выливается через край — минувшее время растянуто расплавленной часовой стрелкой, что прилипает к циферблату — она принимает сладкие поцелуи, что украшают лицо. Повзрослевшая, она выглядит уже подростком, полнёным собственным украшенным внутренним миром — в нём плескаются волны непонимания, собственного искания. — Я скучала… Беспрекословно всё внимание уделено ей — это потаённое желание, ребячливо она продолжает укрывать его за заслонами души — но постоянство пережёвывать всё самостоятельно укоренилось с детских лет. Принцесса понимает, что её родителям тоже нужно личное пространство — для её реализации они продолжают стараться, и что окружение продолжает успокаивать — вокруг неё «семья». — Как ты, девочка наша? Выглядишь просто невероятно, — мягким тоном восхваляет Нёвиллет, оставляя поцелуй на макушке. — Тиори не обижает? — Скажешь тоже, — вздёргивает подбородок подошедшая девушка. — Фурина — моя звезда; гвоздь программы. Неловкое смущение окропляет румянцем — пальцами девочка пережимает бархат волнистого платья, серебристые капли — слёзы океана — переливаются звоном при соприкосновении — контакте. Проявленные разлукой эмоции стесняют душу — покорно она пережимает до тонкой линии губы, принимая восхваления — девушка перед уходом даёт напутствия — наставления. Один за другим возгоревшиеся звёзды — софиты — гаснут; погрязшее во тьме и застывшее творчество погружается в неподвластный сон; маленькая студия грации теперь напоминает увядший цветок. Проведённые месяцы в этом помещении, где продолжают день ото дня моделей, закрепляются в памяти — всё это отмеренный путь, пройденный незамысловатыми и боязливыми шагами. Постепенно она обретает понимание — что есть жизнь… Жалобная струна услышанной скрипки тянет — она закусывает лёгкое разочарование от прощания рождественской мелодией, что выплывает из-под элегантных касаний инструмента; в переходе уличные музыканты завлекают. Полнёное состраданием сердце процеживает эмпатию — брошенная в коробку монета воспевается благодарной нотой, и разодетый мужчина в поклоне снимает шляпу. — Малышка? — с усмешкой Ризли трепет волнистые локоны; взгляд провожает мимолетного прохожего подозрительно, но девочка только мотает головой — проглоченные слова застревают в глотке замечанием. — Прости, работка такая. Подмигивает он, и девочка прощает — доверять всем, как обнажать спину со шрамами для следующей травмы; ладонью она неловко подцепляет его пальцы, улыбаясь. Запорошенный проходимыми лицами переход вскоре остается лишь воспоминанием; гофрированная гирляндами аллея сопровождает — морозный воздух першит лёгкие отрывочной свободой. Взгляд в небеса венчает кроны высоченных зданий — шпили погрязают в ватных облаках, что нависают — по венам продолжают пульсировать рассветные мечтания. И она просто отчаянно желает. — Пойдёмте домой. — расплывается девочка в нежной улыбке — коронованная сладостно-сдержанным ликованием, она тянет за ладони их по длинной тропинке. Где-то впереди, возможно, поджидают печали — горести, разочарования, отчаяния; где-то впереди маячат размытые горизонты радости, искренности — она продолжает неловко ступать по гладким камням реальности, обучаясь. И сзади нерасторопно за ней ступают мужчины — согревающие переплетения пальцев, раскрасневшиеся щёки — они нежно наблюдают за её стремлением — взрослением; сердце сжимается от родительской любви. — Не торопись так, солнце. — Звёздочка! — лукаво поправляет она, склоняя голову набок; улыбка скрашивает понурый флёр погоды — мерный смех расплывается в завывании ветра; мегаполис покрывается гулом жизни. Привычные стеклянные атриумы возвышаются над головой квадратными нагромождениями; фигуристые манекены пусто взирают на проходящий мимо праздник — в шелках теперь принцесса знает отличия. Контраст температур покалывает щеки; она стаскивает зимний шарф и чуть ли не выскакивает с лифта, скучающе оглядывая привычные картины — что-то в груди плаксиво молит о том потерянном, что забывается со временем. — Принцесса, — без лишних слов подзывает её Нёвиллет — на лбу застывает встречный поцелуй. — Добро пожаловать. — Сентиментальности, — усмешка ласкает губы мужа — послушно он засматривается на семейную идиллию, пытаясь одновременно расфасовать купленные близким людям подарки. — Малышка, может сбегаешь пока посмотреть на ёлку? Нам нужно кое-что обсудить. Встревоженная таким радостным известием, девочка любопытно бросает взгляды на длинные взвеси коридора — включённые светильники рассеивают арочные панели длинного перехода. Случайное воспоминание кидает в жар — приведённая однажды сюда совершенно случайным гостем, в конечном счёте она обрела дом; здесь продолжают расцветать бутоны комфорта — здесь её сопровождают. Нёвиллет мягко направляет — заботливое подталкивание, он кивает, и принцесса любезно льнёт к нему объятиями. — Всё, иди, мы скоро присоединимся. Лёгкий топот по мраморному кафелю — Ризли провожает взглядом крошечное сплетение солнечного света, что ненаглядно радует детской невинностью — рассеивает туман застывших взрослых хлопот. С её возвращением воздух точно насыщается лёгкостью — ветреностью — рассеянность перебрасываемых взглядов, и Ризли расплывается в улыбке. — Думаешь, ей понравится? — прищур незамысловато обводит убаюканную нежностью фигуру мужа, — подарок. — Не торопи события, — Нёвиллет мягко играет с его шероховатыми пальцами — проводит изгибы линии судьбы, засматривается. — В конце концов, это будет только завтра. Вот и узнаем. — Дополнительные хлопоты нам, — вздох скребёт грудную клетку — Ризли устало жмётся к плечу, провожая взглядом пустоту рассеянных софитов. — Она ведь ребёнок. — Уже подросток, — любезно поправляет мужчина; рука скользит по расправленным крыльям лопаток — тихо он выметывает слова печали: — Время быстро идёт. — Ты же сам считал недавно, — успокоение — понимание; Нёвиллет любяще целует в висок сквозь взвитые пряди, они словно сливки выпечки ложатся волнами. — Золотце. Она вырастет потрясающим ребёнком. — Как с языка срываешь, — он зарывается лицом в твёрдую опору плеча — содранные таинства мысли всплывают скребущими на душе кошками; мужчина тоже позволяет себе порой дать слабину — оголить истину. — Завтра ранним утром заберём? — Угу. Секретное шифрование, понятное только им двоим, постепенно растворяется в праздных разговорах — принцесса во всю любуется утончёнными красотами ели, выставленной напоказ и обозрение в гостиной. Переливчатые гирлянды словно перемигиваются короткими фразами — украшенные талыми снежинками ветви колют пальцы. Девочка оглаживает аккуратно мохнатую красавицу, что роняет слёзы — сосульками украшения свешиваются. — Нравится? — ладони мягко опираются на хрупкие плечи; она довольно кивает — что-то в её взгляде напоминает застывшее болезненное воспоминание. Быть может, яркие вспышки света отвлекают — сопоставляют с тем застойным воздухом праздника, что раньше был обыденностью — невысокая ёлочка, по крайней мере с душой вылепленная атмосферой праздника. Теперь всё точно разливается гуашью — мешается — она любопытно оглядывает подарки, декоративно располагающиеся под размашистым деревом и нетерпеливо вопрошает: — Здесь есть мой? — лукавство отражается игривым бликом — она неловко шаркает ножкой, желание превозмогает скромность. — Будет в скором времени, принцесса, — короткие переглядки с Ризли не остаются не замеченными ею; девочка расцветает в улыбке. — А пока давай готовиться ко сну, хорошо? Можешь взять оставшиеся имбирные пряники на кухне, молоко в холодильнике. — А полежать с вами? — И полежать с нами. Включённый светильник расплывается над кроватью золотистым стержнем лампы — вытянутые графины лебедиными шеями заглядывают в книгу, на страницах которой упокоена закладка. Нёвиллет внимательно вслушивается в отрывочные рассказы принцессы, что укромно ютится между ними — знакомая мягкость расслабляет; он приобнимает. — …Тиори бывает строга, но эта строгость приносит результаты, — тонко щебечет она, словно канарейка, выпорхнувшая из золотой клетки. — Но она заботится обо мне по-особенному… Неловко она перебирает пальцами — переглядывается — специфика характера не позволяет говорить откровенно плохое о людях, и девочка подгадывает слова. Короткие взгляды облюбовывают раскиданные по поверхности точки — зацепиться, поймать — и она несколько зажато выговаривает: — Поэтому некоторые дети недобро смотрят на меня. Тиори… она попекает, — вздыхает девочка неглубоко — содранные эмоции превозмогают над спокойствием; голос предательски спускается до шёпота: — Они не пакостят, просто… наблюдают. — Если что-то случится, ты обязательно говори кому-то, — Нёвиллет заботливо накрывает макушку ладонью — напряжённый взгляд на её нервно сплетённые пальцы выгрызает тревогу. — Не молчи, договорились? Ты помнишь наше правило: мы откровенны друг с другом, принцесса. — Откровенны, — вторит опущенной улыбкой она, продолжая несколько отрывочно переводить тему: — У меня скоро первое де… дефиле. Вы придёте…? — Конечно, малышка, — игриво подмигивает Ризли; щекоткой он пробирается по бокам, пытаясь сорвать с нитей памяти несколько печальное положение — отношение. — Не обращай внимания на зависть остальных. Они ещё увидят твой свет, правда же? — Конечно, — подтверждает Нёвиллет, накрывая её подтёртые невольным беспокойством пальцы; девочка понуро склоняет голову. — Всё будет хорошо. Модельный бизнес весьма шаткий — конкурентный. Повисшая тишина скрашивается мерцанием — развешенная гирлянда точно вздыхает — симпатизирует — разросшиеся тени возникают на мгновенье; падают. Нёвиллет заботливо укутывает хрупкое тело в объятия — она сорванное с небес успокоение, словно звезда желаний, озарившая небосвод — он ловит её и укрывает; космическое тело согревает теплом. Но иногда прорехи сомнения нагнетают беспокойство — свет блекнет от переживаний, изменяются очертания — пушистый клубочек точно укрывает раны. — Но, — шёпот словно процежен через цедильный аппарат, вязок — расплывчат, — мне нравится… мне хочется продолжать. Успокоенная проговоренным желанием — оно обретает конформацию — девочка расцветает в мечтательной улыбке; укрытое за тонким флёром воображаемого — она продолжает откровенно проговаривать: — Мне нравится одна модель, — неловкость всплывает в оборванном окончании — девочка алеет. — Мне… хочется быть ей… как она, — запинка — она укрывает лицо в ладонях. Ризли нежно смеётся — расслабленность приобретает какую-то умиротворённую радость, и он потягивается; девочка невольно отвлекается на движения. — Наличие цели — это замечательно, — воспоминания проносятся перед глазами; ребёнком ты начинаешь осознавать свою значимость — обретать понимание. — Ты становишься взрослее, малышка. Засыпанная комплиментами, поздним часом она отправляется в кровать — мягкие игрушки привычно обнимают со всех краев, убаюкивают; сладкая колыбель зимней красоты ограничена панорамными окнами. Лёгкими пушинками снег опадает — она покорно наблюдает за этим кружевом, что танцует за лёгкой оградой стекла. — Спокойной ночи. Нёвиллет оглаживает её макушку — укутанная по нос одеялом, она лазурными и невинными глазами взглядывает на отцовскую фигуру; проникнутый чувствами из-за долгой разлуки, мужчина всё же прислоняется лбом ко лбу и отчётливо желает: — Ты чудо, — прилизанные кудри чёлки вяжутся под пальцами — неидеальность больше напоминает преимущество; ведь она так индивидуальна. — У тебя всё получится. Обязательно. А теперь спи сладко, принцесса, новый день преподнесёт тебе подарок… Прикрытая дверь жалобно поскуливает — снаружи прогруженный мыслями муж выжидает появление — небольшое и броское уточнение касательно рождественского удивления, и до раннего пробуждения они расходятся спать.

***

Простукиваемый ритм на перетянутом руле — выстроенная ограда из липкого тумана не даёт разглядеть за зарослями ещё не до конца пробудившиеся высотки, что сокрыты в мареве золотистым ликом фасада. Нёвиллет несколько тревожно поглядывает в экран телефона, словно новое сообщение может всплыть ежесекундно — всё-таки воспитание маленького друга — большая ответственность. — Не переживай так, — Ризли на ощупь прикладывает ладонь поверх его руки; соединённые в илистом болоте трафика, они продолжают ожидать. — Вроде надёжная компания. Всё будет с ней в порядке. — Ей понравится? — Уверен, — кивает мужчина — подёрнутые картины города постепенно редеют; ранним утром им нужно преодолеть несколько миль в соседний штат. — Ты ведь оставил ей записку? — всё ещё взволнованно колеблются связки голоса; мужчина несколько тянется что-то проверить — елозит — но сладко растянутый голос осаждает. — Нёви, — расслабленно выдыхает Ризли. — Оставь переживания. Выношенные флёром туманного рассвета одноэтажные дома несколько мигают расплывчатыми гирляндами; посечённая невидными взглядами непогоды дорога продолжает витиевато изгибаться. В просвете — прострации — мелькают разреженные фары — соседний Коннектикут утопает всё в том же гербарии зимы. Вымоченные в ледяной стуже деревья покрыты ледяным налётом — высохшие рельефы посечены обындевевшими краями. Северное расположение выбирает странные расклады. Пальцы мужа беззаботно кутают Нёвиллета шарфом — перевязанный, он напоминает снежным ком, продрогший на морозе — ветра, пригоняемые с океана, обдувают щеки. Небольшая сколоченная ферма огорожена высоким забором — прочитанные скандальные статьи теперь не дают покоя, но внутри неплохо всё обустроено. Молодая женщина встречает их на полпути — некоторая свора собак её любезно встречает у порога. — Ваш малыш вон там, — любезной сонливостью сообщает она, продолжая несколько тихо щебетать о породах и условиях содержания. — Он очень активный, так что выгуливайте почаще. Лохматый золотистый ретривер любезно лижет протянутые ладони — вскормленный в тепличных условиях, он привык к доли той заботы, что проявляют хозяева. Доверие и безграничная ласка — щенок не видит опасности в трёх окружающих его фигурах, покорно виляя хвостом. Лоснящаяся шерсть приятно вяжется под пальцами — Ризли аккуратно оглаживает нового питомца, подхватывая на руки; щенок тоскливо поскуливает. — Лёгонький такой и маленький, — пониженным тоном восхваляет мужчина, пытаясь сориентироваться. — Как младенец. — Часто животные заменяют детей, — поясняет женщина, обступившие щенки продолжают ластиться к её ногам; встревоженные незнакомыми людьми, они стараются поскуливанием обсудить ситуацию. — Вы уже придумали ему имя? — Оставим это нашей дочери. — Хорошо, — мягко расцветает она в улыбке, прощаясь: — Удачной вам дороги. Неуклюже рассевшийся на заднем сидении щенок — Нёвиллет нежно усаживает его на колени, ощупывая крохотное тело; принцесса когда-то тоже была только зародившимся бутоном — загорающейся звездой небосвода. Животное несколько пугливо обнюхивает концентрированный воздух в автомобиле — проносящиеся мимо молитвы запылённого туманом города мельтешат затерявшимися картинами. Желточек — так он временно назвал его — забивается в тёплые объятия и добрыми глазёнками поглядывает в сторону окна, параллельно пытаясь обнюхать незнакомые ладони. Медленное потряхивание укачивает — усыпляет — возможно, взволнованный внезапной сменой обстоятельств, он засыпает, растянувшись среди теплоты поглаживания. Крохотное создание так напоминает принцессу — золотое сокровище, осевшее на дно, утянутое илистыми берегами; заросшее водорослями. Нёвиллет продолжает спокойно ощущать подушечками пальцев мягкое живое создание — оно тихо посапывает. Солнечный проблеск на миг разрезает пространство — проясняется — процеженные тучи тут же сгущаются толстым зимним покровом; вскоре мегаполис нависает грузно над тушами людей. Ушами он продолжает слушать отрывочные речи — грубые выражения, сплетни; бизнес-центры полнятся занятыми людьми, что маленькими фигурками бесконечной шахматной доски продолжают выхаживать у панорамного окна вдали. Нёвиллет покорно наблюдает за склонившимся в дань покинутым жизням памятником — вогнутый фонтан не замерзает, украшенный фонарями свободы. Миг облетает просторы — несколько часов пролетают просто жидкими минутами, что просачиваются сквозь сито. — Не замерз? — Ризли поцелуем проверяет температуру носа мужа; зимняя стужа общипывает. — И как наш маленький друг? Проснувшийся щенок теперь любопытно оглядывает раскинувшиеся просторы шумного города — высоченные дома отражаются в стеклянных глазах; блеск загорается искрой гирлянд. Он доверчиво льнёт к Нёвиллету, пытаясь всё больше захватить разобщенных зданий — незнакомые запахи могут испугать, но он только заинтересованно вытягивает шею. — Милый. — На принцессу похож, — успокаивает его мужчина поглаживанием; скважина высоток спирает дыхание. — Он ей понравится. И сознание постепенно редеет — возможно, утомлённый ранним подъёмом и временем, проведённым в душном автомобиле, возможно, по иной причине, но перед глазами мутнеет. Ризли моментально подхватывает его по руку — удержанный лишь быстрой реакций, мужчина резко выдыхает — ртом глотает воздух, пытаясь рассеять тьму перед глазами. — Дорогой? всё хорошо? — давление обрушивается плотным каскадом — наслаивается громоздким кварталом; возможно, витаминный недостаток встряхивает голову. — Обопрись на меня, давай сюда щенка. Ризли волнительно хлопочет возле лёгкого недомогания — натянутая улыбка концами навевает покой, и минутами позже, когда кровь всё же приливает к бледному лицу, тревога оттаивает. Щенок жалобно поскуливает между ними, словно притеснённое дитё, что не может принять участия — он аккуратно облизывает ладони Нёвиллета, пытаясь обратить внимание. — Всё хорошо, — выдыхает скомкано мужчина, расплывчато взгляд обнажает мелькания фигур. — Просто давление упало. — Сходи, пожалуйста, к врачу, — муж заботливо целует его щеки — на морозе обжигает жаром. — Не пренебрегай здоровьем. — Хорошо-хорошо, — мягкость его тревоги — искреннего пожелания; сердце Нёвиллета мягкое оглаживает сладость. Незнакомые стены окружают — щенок продолжает любопытно вертеть головой в поисках опоры; в зеркально поверхности отражена его лохматая морда. Лифт сдавливает давление — на макушку словно прикладывают невидимую ладонь, Ризли переживательно поглядывает на мужа, но тот точно погрязает в совершенно иных мыслях — топкие смыслы накрывают, как ладонь, что ложится на плечо. — Ей понравится, — вторит он однажды сорванным словам с губ мужа. — Ты же об этом сейчас думаешь? — Ты видишь меня насквозь, золотце. Распахнутые двери скрежетом раздирают проход — осмотрительно обнюхивающий всё щенок рвётся из рук, поскуливая; на неожиданный визит сонно пробирается принцесса. Холодный и мокрый нос ещё встречает — неожиданно ласково питомец виляет хвостом у непонимающей девочки, которая оглядывает мужчин — в глазёнках застывает осознание. — Это… — Мы ездили за подарком, малышка, — поясняет Ризли; удивлённая внезапным обновлением её крохотной жизни, она подбирает тяжеловатого дня неё щенка и скромно взирает в глаза отцу. — Это инициатива Нёви. — Спасибо, — принцесса расплывается в спокойной улыбке — щенок продолжает обнюхивать завитые локоны; незамысловатость эмоций в её рассеянном касании к животному — оно пробуждает воспоминания. — Его будут звать Лой. Поднесённые спички по очереди поджигают фитиля свеч — абажурный подсвечник восседает в центре украшенного стола; минувший слово моргание день, проведённый за приготовлением праздничного меню, теперь подгребает сонным вечером. В полдень Ризли мотался забирать маму с аэропорта — мягкие разговоры о минувшем годе ещё сглаживают напряжение; растаявшее семейное прощение теперь липнет к глотке — за всё нещадное, что впивалось иглами разобщения, стоит извиниться. Женщина заботливо обхаживает Нёвиллета, что продолжает несколько раз перепроверять накрытый стол; это всего лишь семейный ужин за бокалом вина, но он придает значимость каждому ритуалу. — Всё же мы собрались всей семьёй, — приятная улыбка не спадает с лица; изнеженный переживаниями Ризли, он мягко приобнимает мать за плечи. — И даже… Лой. — Он мой новый друг! — принцесса продолжает желать внимания; она болтает ногами, держа на коленях маленького щенка. — Смотри, бабушка! Милый? — Очень, — женщина одаривает маленькое солнце улыбкой, вновь обращаясь к сыну: — Отдохни. Иначе просто упадешь под вечер. Твоё тело не вечный механизм. — Она права, — переживает Ризли, приобнимая его за талию со спины — уложенная поверх плеча голова грузно придавливает; нежные поцелуи украшают щеки. — Я закончу здесь. Сходи отдохни. Выдавленный с придыханием тон не требует притязаний — Нёвиллет только задабривает его сладкими речами и поцелуями, что отрывочно касаются лба; щекотливые пожелания слышит лишь он. Приготовленные с усердием блюда необходимо только уместить на обеденном столе, перенести с кухни некоторые детали — выделить ночные кварталы на фоне проблеска гирлянды. Женщина наконец может поблагодарить Ризли за старания, пока помогает с последними приготовлениями — без посторонних ушей, и она аккуратно располагает началом диалога. — Спасибо, что продолжаешь заботиться о сыне. — Вы говорите так, словно мы взбалмошные подростки, — усмехается мужчина и ловит на себе милостивый взгляд женщины, что неловко улыбается. — Ещё минуту — и расстанемся. — И правда, совсем не доверяю времени. Наклонись-ка, — и Ризли покорно внемлет её словам — лёгкое прикосновение треплет волосы; всклочивает так, словно мать любезно ругает. — Я закончу тут, составь ему компанию. Она приглаживает слегка мозолистые ладони мужчины — забота, которую женщина проявляет, сопоставима с тем потерянным счастьем, что у него однажды отняли. Материнское внимание словно спирает — на сердце лёгким импульсом пробирает воспоминание, как он теряет родного человека, повесившегося на глазах в особый день памяти. Но мужчина укрывает болезненность за кривизной эмоций — затронутые раны затянуты мембраной нынешнего благополучия. — Спасибо вам, Маргарет. Зажжённые свечи вздрагивают от его торопливости, с коей он покидает кухню — женщина, усмехаясь, наблюдает, как силуэт тает в просвете коридоров; расставленные с таким вниманием приборы чем-то навевают отдалённым. В канун Рождества всё забытое начинает возвращаться фрагментами воспоминаний — вздох сковывает глотку, огоньки приземлённо украшают подножье здания — автомагистраль провожает. Всё это — пережиток печали, с таким усердием забытый: переезд под покров забитого Нью-Йорка, поиск лучшей жизни мнимой, как и эти фонарики за панорамами. — Бабушка? ты о чем-то переживаешь? Нежный голос протягивается волнением — женщина неловко отлипает от огромного окна, улыбаясь маленькой красавице, что вырядилась в платье; девочка сострадательно перехватывает её за ладонь, смотря прямо в глаза. Сокрушительные просторы города, что стелются под ногами, давно не пугают — принцесса располагает к себе отрывочными разговорами, пропитанными вниманием и пониманием, комфортом. — Папы обещают по-особенному принарядиться, — пробалтывается она невзначай, — они говорят, что я их вдохновляю. — Ты же их путеводная звезда. — женщина поглаживает девочку по макушке, оставляя поцелуй. — Ага, — она улыбчиво располагает ладони под подбородок, продолжая заглядывать в развёрнутые картины праздничной ночи, что пробирают сквозь толстые стёкла каким-то навеянным чудом. — Они так и говорят. Под елью грудятся завёрнутые родным и знакомым подарки — перевязанные бантом, они выглядят сошедшими с эстетичной картинки украшениями — поддельными аксессуарами. Вышедшие из комнаты мужчины, словно с картины — только не модного журнала, а, пожалуй, уютного канала; Нёвиллет несмело смеётся с восхищённой реакции Фурины, что мгновенно подбегает их ощупывать. Хвосты драконов волочатся по полу — парные кигуруми разных цветов неплотно облегают тело, согревают; Ризли отводит взгляд от смеющейся женщины, что подхватывает удивление принцессы, продолжающей вертеться вокруг них. — А вы подарите мне такое же? — в её глазах загорается жажда — крохотной звездой заветное желание; дети так отчаянно умоляют и моментально прогорают идеей, находя новые душевные возгорания. Они полны радости — печали; нестабильности — противостояния самому себе. Нёвиллет только приобнимает её за плечи, провожая до громоздкой ели, что подпирает склонённые гроздьями лампы — рассеяно свет тушуется на панели пола. Сегодняшняя семейная идиллия — лишь начинание; в зимнем хоре настроения сплелись смех и радость — загадывание желаний за праздничным столом. Улыбка не сползает с лица — рождественские песни, что венчают их ужин, секреты и рассказы успокаивают; пришедший на развлечение щенок с любопытством принюхивается к новым ароматам, пытаясь втиснуться в компанию. — Спасибо за ваше приглашение. Благодарность сыпется любезными дополнениями, пока женщина продолжает пробовать глотками домашний глинтвейн — праздная болтовня скрашивает отсчёт времени до салюта, что ярким цветком взрывается в небе; расцветает. Девочка моментально прижимается к прохладному стеклу — в сознание врезаются яркие вспышки, покорившие горизонты города; над макушками зданий тушуются разноцветные лепестки. — Папы! — подзывает она, но те лишь отвечают нежной улыбкой; вниманием — принцесса понимает, что они поддерживают её эмоциональное восхищение моментом. — Наслаждайся, малышка, запоминай, — откровенно нежно благословляет её Ризли, — такое ценно. Не забывай. И детская улыбка томно завораживает — ценнее всех распустившихся на ночном небе цветов; красивее самого ухоженного палисадника — на глазах у женщины наворачиваются слезы — мокрота моментально сглаживается. Это благодарность — радость, что чувствуется до корки сердца — волнистый трепет приносит прибоем трогательность момента. — С Рождеством вас, моя семья!