Франкенштейн

- Может, ты и мой создатель. Но отныне я буду твоим господином. – и эти слова звучат не как месть, но приговор. Виктор не успевает ничего ответить, тяжело дыша, и эхо дыхания прокатывается по всей пещере. Монстр делает шаг. Второй. И на третьем вместе с выдохом у Виктора вырывается крик, за котором не слышно хруста – пальцы вминаются в камень под ногой. Виктор делает глубокий вдох, судорожный. - Ты держал меня в цепях. – продолжает монстр, и вторая рука оказывается под ботинком. Виктор уже принимает это как неизбежность, но не удерживается от крика повторного. Грудного, настоящего – живого. – А я не закую тебя в цепи, но ты будешь следовать за мной, потому я буду тебе нужен. Виктор не выдерживает всхлипа – сдержанного, с ненавистью, с яростью. Но не успевает ответить – рука существа легко поднимает его за ворот, заставляя встать. Руки Виктора дрожат, от слабости, от боли, он не может пошевелить своим даром. Он предпринимает попытку сорваться, но рука держит слишком крепко. - Нет, нет, - произносит Виктор, скорее не существу, сколько в воздух, самому обстоятельству, - ты не должен… Но существо не слушает. Он уже ведет сопротивляющееся тело прочь, забрав огнестрельное оружие Виктора себе – из пещеры, в зиму, прочь от людей, дальше в горы, в лес, где ветер на выходе ударяет в лицо, холод становится молчаливым свидетелем, а белый свет снегов – тоном их дальнейшего сосуществования. - Теперь только мы, Виктор. – низкий голос существа прорезает пространство сквозь свист ветра и проникает вовнутрь не хуже. – А твоя цепь – желание жить. Монстр не устает. Даже когда спустя время Виктор сам из-за усталости, боли, холода начинает еле волочить ноги, почти падает. - Просто убей меня. – устало выдыхает Виктор, уже не борясь с тем, как подгибаются ноги. Чем дальше – тем меньше шансов вернуться, найти путь обратно. Монстр прищуривает глаза и наконец отпускает ворот шубы, в которую одет Виктор, и тот, уже не ощущая сил, опускается прямо в снег. - Просто убей. – повторяет Виктор, опуская поломанные, болезненные пальцы в снег. Монстр опускается тоже – напротив, заглядывая в лицо своему создателю. - Нет. – слово вылетает ровно, твердо, обозначая, что решение принято, и оно не импульсивное. – Ты дал мне жизнь, ту, которую я не просил, и я дам тебе ее тоже. Монстр берет искалеченные пальцы в свои руки – греет дыханием. Виктор жмурится и отводит взгляд, не в силах это наблюдать. - Я больше не могу идти. – признается Виктор, поджимая ноги. - Я знаю. – голос монстра теперь уже звучит не враждебно, а почти ласково, заботливо, но Виктор слышит в них проникающий яд. – Я не дам тебе умереть; не так, как ты этого ждешь. Он наклоняется вперед, как будто обнимая, но Виктор, прикрыв глаза, чувствует, как его «сын» поднимает на руки, поддевает руку под колени и несет дальше. И в этом – точка, после которой Виктор уже чувствует – все изменится, он сам себя возненавидит, будет презирать, он не вернется обратно по своей воле, но уже не в силах сопротивляться. Холод на высоте усиливается, когда вокруг уже темнеет. Ветер режет лицо, будто проверяя - кто из них действительно живой, но монстр ступает уверенно, без усталости, и снег хрустит под ногами - ровно, спокойно. Франкенштейн у него на руках - как что-то одновременно ценное и тяжелое. Он пытается дышать ровнее, когда приходит в себя. Ему сперва казалось, что это лишь дурной сон, кошмар, но нет – реальность ударила слишком больно, сперва физически – затем и в душу. И каждое движение тела монстра отдаётся болью: сломленные пальцы ноют, предплечья горят, грудь сжимается. - Отпусти… - шепчет Виктор, устало, без ярости, но мотая головой в отрицании. - Просто… отпусти, я не пойду. Монстр опускает взгляд на него, не останавливаясь. - Я знаю, - произносит он. - Поэтому я и не прошу тебя идти. Виктор закрывает глаза. Чувствует, как снег хлещет по волосам, по вискам. И вдруг - тепло. Не человеческое, а монструозное, плотное, постоянное: монстр движениями кистей поворачивает ближе к себе лицом. Он несёт его так, будто это не наказание - а обязанность, выстраданная годами. Молчание длится долго. Потом Виктор всё-таки говорит: - Ты не понимаешь… Я… Я сделал тебя не для этого. Монстр усмехается - тихо, едва заметно. - Ты сделал меня для ничего, Виктор. Ты сделал - и бросил, и мне пришлось придумать себе смысл самому. Он останавливается. Ставит Виктора на ноги - аккуратно, удерживая под локоть, чтобы тот не рухнул сразу. Виктор, едва стоя, сгибается пополам от боли в кистях. Монстр наблюдает - внимательно, но спокойно, как за животным, которое ещё не поняло, кому принадлежит. - Я не твой палач, - говорит он. - Но сейчас я твоя необходимость. Виктор поднимает на него красные, воспалённые глаза. - Ты… хочешь мучить меня? Монстр медленно качает головой. - Нет. Мучить - это слишком просто. Я хочу, чтобы ты жил рядом со мной, Виктор, жил так, как мне когда-то приходилось жить: зависимый, сломанный, в поисках тепла, и нуждался во мне достаточно сильно, чтобы не попытаться сбежать. Он поднимает его снова - но теперь одной рукой прижимает его ближе, будто защищает от ветра. На самом деле - удерживает. - Там, - монстр кивает в сторону тёмной полосы леса, - будет место. Тепло, еда, и ты научишься жить, потому что я хочу, чтобы ты жил. Ибо смерть - твой выбор, а жизнь - уже мой. Виктор делает короткий, злой вдох. - Тиран… Монстр слегка сжимает его сильнее, прислоняясь к его лбу своим - как проверяя силу сопротивления. - Нет, Виктор. Ты создал меня. А вот это… - он поднимает его выше, крепче, удерживая, - …мы создаём уже вместе. И продолжает шагать по снегу, в белой тишине, где больше нет ни Бога, ни справедливости, а только двое- создатель, который потерял власть, и создание, которое приобрело право решать. Наконец монстр останавливается: это не дом, не укрытие - просто вмятина в скале, углубление, где ветер стихает наполовину. Он отпускает Виктора сесть на камень, аккуратно, осторожно. Виктор пытается сесть сам, но тело не слушается. - Тяжело? - спрашивает монстр почти мягко. - Конечно тяжело. Ты привык быть богом. А боги… плохо терпят слабость. Виктор сжимает зубы. - Ты издеваешься? - Нет. Я повторяю тебе твои же мысли. Монстр присаживается рядом - такая близость, что Виктор ощущает его тепло боком, как жар от печи, которая не спрашивает, кому согревать кости. Существо берёт его кисти - обе, с уже темнеющими под кожей отёками, и кладёт себе на колени. - Больно? - Да… - Хорошо. Значит, ты ещё жив. Ты будешь пить сейчас. Виктор закрывает глаза. - Я не хочу. - Это не просьба. - монстр поднимается. - Это необходимость. Он достаёт из-за спины кожаный мешок - тот самый, что Виктор видел мельком, когда пытался бежать. Там - остатки пищи, грубая, мерзкая, но тёплая. Монстр подносит к его губам флягу. Виктор отворачивается - насколько позволяют недееспособные руки. - Не смей отнимать у меня эту малую свободу, - сипит он. - Я могу хотя бы выбрать, что класть в рот. Монстр тихо смеётся, не зло, не издевательски: как учитель на ученика, который возомнил, что знает больше. Он берёт Виктора за щёку, не резко, но уверенно, и разворачивает его лицо обратно. - У тебя нет свободы. Есть я. И моя воля. Он касается его губ краем фляги. Виктор пытается зажать рот, но ощущает, как монстр подбирает его голову, фиксируя большим пальцем под челюстью. - Глотай. - Не буду… - Глотай. - повторяет монстр чуть тише, почти ласково. - Тепло уйдёт через час, и тогда ты умрёшь. А я этого не хочу. Виктор сдается первым: не потому что боится смерти - а потому что понимает: теперь он живёт не своим выбором. Он глотает. Существо гладит большим пальцем его подбородок: нежно, как будто отмечая победу. - Вот так. - Ты… ублюдок… - Возможно. - монстр убирает флягу и снова садится рядом, касаясь плечом. - Но я единственный ублюдок, который не даст тебе умереть. Он смотрит на него долго - и в этот момент Виктор впервые видит в его глазах не ненависть, не жалость, но привязанность, и такая болезненная, что от неё холоднее, чем от снега.