Сцена, два бокала, музыка

Он не хотел идти сюда — нагло затащили, прихватив под руку даже зелёного Рудо, не знавшего грязных мест разврата, белого порошка на столах, лежащего в идеальной дорожке и пьяных стуков бокалов, готовых тут же разбиться от динамиков аппаратуры. Грохот не мешал играющим за соседним столиком, под светом диско-шара разглядывающим карты на столе, ведь весь покерный зал был занят, а сыграть в карты за пару последних грошей — святое дело. Стук каблуков смешивался с треском шейкера, акробатично прыгающего в руках умелого бармена. Воздух полон самыми различными запахами, объединяющихся в нелепый ансамбль, где духи пытались заглушить пот, а закуски шли в ногу с разлитыми виски, мартини. Танцующие разделились на группы, стоящие вместе, стаи одиночек и крутившихся у сцены, у которых слюни стекали по подбородку от вида молодых девчонок в пышных юбочках, но длинными чулками и невероятно поднятым декольте от корсетов. Милые птички скачут по сцене, пока охрана, бетонные колоны, сурово стоят у сцены, ловя очередных придурков, старающихся залезть к милашкам под ноги. Успевай только следить, куда тащат. Танцпол полон людей, светящийся пол ровными квадратами в ритм переключает цвета, стоит только музыке создать ритм. Разлитые напитки, кровь дерущихся в другом конце зала парней, пот от только что лежавшего на полу. Занка не любил сей спектакль, где каждый актёр наплевал на сценарий, создав свою собственную модель движений, от которой страдает чужая постановка, отчего приходится уходить в антракт на сидячее место. Поворот головы — товарищей уже нет. Их затянула свобода выходного дня, погрузив по голову в грязном экстазе клубной выпивки и танцев. Энжина заметить средь них было не так легко. Тот уже пробрался к бару, нахваливая жидкое золото в своём хрустальном бокале, пока маленькое представление бармена продолжалось и дальше. — Куда подевались... — самого себя не слышно, да и голова мужчины точно занята не тем, пока алкоголь уверенно пробивает вверх над ним. — Ну-ка, мой хороший, — голос Энжина громкий, даже под вопль, подобие пения, людей на фоне и вечных разговоров пьяных гостей. Бармен замечает, с удивительно мягкой улыбкой подходит к ним. — Родной, плесни-ка ему чего-сь! Без лишних слов мужчина за баром, красавчик лет тридцати с густой бородой, массивными руками, элегантно мешающими коктейль длинной ложкой в хрустале, колдует, создавая внутри стакана приятную, солнечную по окрасу, картину. Миг — в руках холодный стакан с Бьянко Санрайз. Мартини в интимном танце переплетается с клюквенным и апельсиновым соками, разжигая между тем в стакане огонёк переливающихся цветов, где плавают кубики льда. Милости просим, напейся от души, пока Рудо в тихой панике держится ближе к танцующей Рию, игриво подталкивающей парнишку бёдрами в ритме энергичной музыке. Берёт за руки, машет ими, вдруг в воздухе отпускает и кружится вокруг, наматывая круги вокруг Рудо, создавая прозрачное кольцо, чуть заводит касаниями рук, стараясь помочь парню влиться. Она перед ним — стыд Рудо медленно исчезает. Неуклюжий, но живой танец получается из милой пародии на девичий танец. Он взял пример с неё, кружится с ней, точно два зверька, тянутся — резко отдаляются. Вокруг них расступаются, создавая пространство. Рию вытягивает руки вперёд, подпевает, играет бёдрами, качая влево-вправо. Заведя за голову левую руку, выбрасывает вверх правую. Миг — плавные изгибы разворачиваются, расстояние между тазом и полом сокращается в приседе. Рудо, без капли стеснения лишь повторяет, увиливая в другую сторону, поддерживая игривой улыбочкой затею. Раздаются ритмичные аплодисменты и крики, разжигающие движения в небольшом кругу, переманивая на себя внимание. Это место оправдывает своё название. «Экстаз» — красивое, пусть и банальненькое для такого места название, заманивающее к себе местную и пригородную молодёжь, особенно сегодня, в официальный выходной. Мартини мягко омывало горло, раньше не испытывающее столько сладко-горьковатого вкуса, заставляющего хлебнуть ещё. Внимание привлекал ансамбль движений дуэта Рудо и Рию, разжигающих толпу. Энжин, смотрящий на них, довольно тянет улыбку, гордясь таким неожиданным раскрепощением юного небожителя, что в руках опытной звезды шоу стал маленькой звездой-подражателем, точно два бенгальских огонька. — Да, это мои товарищи! Рудо, давай, жгии, малоой! — болельщик переднего плана, гордо протягивающий грубый голос, дабы те услышали. Рудо ловко взмахнул рукою, раскрыл ладонь. Только слова долетели — сжал ладонь, прикладывая руку к сердцу, забирая слова себе. — Да, это мой малой! Занка, сидя рядом с мужчиной, успевал лишь мигом посматривать сквозь толпу на танцующих товарищей. Приятное, почти незнакомое ощущение свободы, когда посох спрятан, а плечи опустились, приятно обнимало, шепча на ухо слова отдыха, маня выпить ещё. Он не был заядлым любителем выпить, но сейчас, когда стесняться не имеет смысла, рука вытянула вверх. — Бармен, повтори! — голос звучит уверенно, так, заставляя Энжина дружески хлопнуть по спине. — Вот и наш Занка! Бармен, слыхал, налей ему ещё! Занка лишь смеётся, подмечая энтузиазм товарища. Что здесь творится? Здесь оковы сняты, а любыми действиями управляет алкоголь. Алкоголь, держать что нужно в узде скользкими, от волнения, руками, дабы не сделать лишнего. Лишний раз взгляд на женских юбках и футболках не задерживает — поглядывает на сцену. Эта сцена известна на всю округу своими танцорами, завлекающими сюда, удерживая плавными изгибами и движениями, заставляя взять у бармена ещё и стоять, свято глядя через толпу. Словил взгляд — удача, она остановилась и послала воздушный поцелуй в твою сторону, а эти миловидные глазки задержались на тебе — благословение. «Розовый леденец» — шоу, создавшее здесь столько шума. Её главный объект — розовые глаза, по рассказам манящие ближе к себе. Настолько, что хочется коснуться. Именно поэтому сюда сходятся люди ближе к двум часам ночи. Ведь именно тогда, когда дети спят, а жёны, уставшие их баюкать, свернулись клубочком рядом со своим дитя, работнички могут спокойно уйти, дабы полюбоваться этим недолгим шоу, представлением для уставшей души, где каждая секунда — сладкая капля, капающая в стакан пресной воды, насыщая её этим нектаром. Занка не был заинтересован в этом, нет, не подумайте, он не был просто большим любителем. Предпочитал оставаться дома, пока его звали много раз. Но сейчас смогли вытянуть, так что деваться было некуда. Да и выпить, когда платит сам Энзин (милый Энзин, если уж позволите) — грех упускать такую возможность. Да, возможно, завтра будет болеть голова, тем более на работу. Но это не волновало простака, пока взгляд устремлён на сцену. Милые птички, покрутившись, машут ручками, шля воздушные поцелуи. Они уходят за кулисы, опустошая сцену, на которой лежали перья от их юбочек, смятые купюры и маленькие блёстки. Из-за кулис тихонько, пока другие гости разошлись по залу, почти на цыпочках выбегает невысокое милое создание. Точно не одна из выступающих — у неё другой костюм. Белая пушистая накидка, точно шубка, надета поверх красного, бархатного платьеца. Средь всю толпу Занка невольно услышал тихое эхо её каблучков. Может, этого звука он не слышал, но мозг сам воспроизводил его. Светло-синие волосы с милым торчком на макушке делали её вид почти детским, если бы не наряд. Она тихим жестом подзывает охранника, стоявшего рядом. В тот момент замечает её беленькие перчаточки. Она приседает, элегантно и быстро, говорит что-то, обернув руки вокруг губ. Охранник кивает, прикладывает пальцы к уху, где расположен наушник. Пару гостей свистят, видя девушку. Та исчезла также быстро, как и появилась. — Скоро будет шоу, — Энзин крутит бокал в руке. — Кажется, наоборот, — Занка перебивает, не дослушав. — Она вышла и охраннику что-то сказала. Не смогут выступать, скорее всего. — А, дерьмо... — Пить налейте! — почти по-детски вскрикивает Рию, плюхнувшись на стул у барной стойки, победно держа в руке пару купюр. — Улов? — Энзин приподнял бровь, усмехнувшись. — А-то! Честно выиграли танцами своими! Так что, пропиваем! Да, Рудо? А что Рудо? Рудо только победно руки поднимает, кивая. Оба горячие, почти запыхавшиеся. К красноте хвостиков добавилась лёгкая краснота щёчек. Обмахиваясь ладонью, она ждёт напитки, ведь бармен здесь человек, который понимает лишь с одного вида, что нужно гостю. Бедный Рудо устало кладёт голову на женское плечо, тяжело дыша, ну точно щенок, заигравшийся настолько, что лапки не держат. Рию смеётся, подталкивая купюры бармену. Миг — два стакана с чудесно стекающими каплями от льда по стенками, наполненные чистой страстью карамельного и сахарного сиропов, вперемешку с содовой и свежим апельсиновым соком, где плавает лодочка-долька маракуйи и розовая соломинка уже стоят перед ними. Рудо с детскими глазками рассматривает напиток, когда Рию уже пьёт, осторожно, красиво, она ведь девушка. — Здесь нет алкоголя, не боись, — утверждает она, кивая на любопытный взгляд небожителя. Он следует её примеру, копируя осторожность и текучую грацию. По глазам понятно, — понравилось? — Очень, — даже спрашивать не нужно было. Энзин рассмеялся, но на него Занка притупил внимание. Глаза устремились на сцену, что в шуме клубной музыке окутана дымом спецэффектов. Среди размытых облаков выделялся силуэт, довольно большой, высокий. Музыка отошла на задний план. Вдруг народ собрался у сцены, но даже с бара было видно начало представления. Не успевает моргнуть — со сцены, разрезая клубы дыма, летит шуба прямо в толпу. Дым спецэффектов не давал рассмотреть лица выступающего, виден лишь чётко выделенный светом силуэт. Длинные волосы, толи косы, толи дреды. Он движется медленно, почти гипнотически. Руки всплеснули вверх, но тут же он упал, скрывшись. Клубы смещались. На сцену выходят девочки-птички, помощницы-подтанцовка, в облегающих боди и выделяющихся на контрасте мягкой внешности тёмных джинсах, сидящих на бёдрах, с широкими ремнями. Они застыли, приняв разные позы, словно играя в игру. Со сцены болтались ножки, виднелась платформа кроссовок. На нём обычный чёрный лонг без лишних причуд, выделялись лишь джинсовые шорты с меховым ремнём. Он осматривал толпу любопытными глазками, сияющие розовым цветом. В руках держал микрофон. Пальцы украшены серебряными кольцами, при чём на двух руках. Он усмехнулся, стучит по микрофону. Колонки издали конкретный звук. — Уважаемые зрители, — голос парня звучал чуть громче подходящей музыки. — Просьба держать руки при себе. Слюни пускаем себе в воротник. Занка опешил. Энзин присвиснул, когда взор упал на заинтересованного Занку. Микрофон передали охранику у сцены. Движения начинаются где-то в центре корпуса, медленной волной расходясь к кончикам пальцев. Он не делает резких выпадов — вместо этого он прорисовывает пространство вокруг себя. Его руки поднимаются вверх, словно раздвигая тяжёлые слои тумана, и замирают на мгновение, создавая графичный, почти сакральный контур. Когда он подаётся бёдрами вперёд, это происходит мягко, с кошачьей вкрадчивостью. Девушки привлекают внимание не меньше парниши, дополняя собой выступление. Выходящий дым цеплялся за блики стробоскопов, окрашиваясь в ядовито-ультрамариновый и пульсирующий пурпур. Воздух был густым, как сироп, — смесь льда из-под бокала, кожи, парфюма и чего-то электрического, самого дыхания ночи. Занка прижался к стойке бара, пальцы вцепились в прохладное стекло с тоником, будто оно было якорем в этом бушующем море звука. А на сцене, в эпицентре урагана, был он. Джаббер. Его тело не танцевало — оно жило внутри ритма, как отдельный, совершенный инструмент. Дреды, тяжелые, как переплетенные корни древнего дерева, взмывали и опадали в замедленной, невозможной гравитации, чертя в воздухе следы из света и тени. Каждое движение от шеи до кончиков пальцев было не жестом, а продолжением музыки: бас лился по его позвоночнику волной, синкопы ломались в резких, точных изломах локтей и коленей, а мелодия плыла в плавных, бесконечно соблазнительных перетеканиях бедер. Свет, цепляясь за медные кольца. Занка замер. Он никогда не видел ничего подобного. Это не было похоже на спортивную ловкость или театральную постановку. Это была чистая, нефильтрованная витальность. Сила, текучая и неудержимая. Казалось, Джаббер не просто двигался под трек — он его рождал из тишины собственного тела, и клуб лишь подхватывал этот пульс. И в груди у Занки, под давящим грохотом колонок, начало расти странное, смутное волнение. Оно было не похоже на тревогу или восторг. Скорее, как будто долго спавшая внутри струна внезапно натянулась и зазвенела в унисон с этой дикой, прекрасной свободой. В горле пересохло, даже несмотря на ледяной глоток. Он чувствовал себя астрономом, впервые увидевшим новую, неистовую звезду — ослепительную, магнетическую и чуждую всему его упорядоченному миру. Его взгляд, обычно аналитичный и сдержанный, не мог оторваться от этого танца, от этой почти языческой одержимости движением. Рука непроизвольно сжала стакан сильнее. Он не понимал, что это — влечение, зависть, потрясение или все сразу, сплавленное в один тяжелый, горячий комок под ребрами. Он просто чувствовал, наконец-то чувствовал что-то настолько острое и настоящее, что оно прорезало всю наносную шелуху будней, как луч лазера в клубящемся дыму. Это танец на грани. Силуэт то проваливается в глубину сцены, превращаясь в едва уловимое пятно, то внезапно приближается, и тогда сквозь дым проступает четкая линия спины или напряженный подъем стопы. — Что я вижу... — сквозь музыку раздался голос Энзина, вырывающий из экстаза. — Нравится? — А? — не услышав, конечно же, ничего, смотрит на товарища, словно только проснулся. Раздался добрый смех Энзина. Этот парень станет смертью когда-нибудь...