ведь мальчики не плачут

      рики ненавидит проигрывать. это тупо, горько и неправильно, ведь он всегда должен быть на первом месте — недостижимый идеал, чемпион. ещё рики ненавидит плакать. это про слабость и ничтожность, про отвратительное месиво, душащее и сопливое, ведь он — мужик, а мужики не плачут. но больше всего рики ненавидит, когда плачет джейк.       потому что джейк никогда не плачет. и в этом его суть.       он недостижимо идеален. он настоящий мужик. он прямо сейчас расползается трещинами в руках рики и громко всхлипывает.       джейк никогда не плачет. рики никогда не успокаивает.       но сейчас… сейчас джейк рыдает. глухо, глупо и совсем не по-мужски. а рики гладит его по волосам тоже совсем как-то не по-мужски. как глупая влюблённая дура, что вздумала, будто в силах заглушить чужую истерику. но рики — не джейк. и в этом его суть.       рики не знает, как успокаивать. рики не знает, что сказать и что сделать. рики замирает, как каменное изваяние, и чувствует только, как мокнет футболка и тянет тяжестью плечо.       — хён…       будто одно слово может успокоить. вернуть джейку силы. себя. сестру. но тот выпотрошен, как рыба на ужин, абсолютно разъёбан, как блядская статуэтка с маминой полки, которую рики случайно скинул ещё лет в пять.       как чинить людей? как чинить людей, если ты не можешь починить даже себя?       — хён, посмотри на меня.       он старается звучать твёрдо, а джейк в его руках совсем крошечный — будто уменьшился в размерах ещё раз в сорок. крошечный, глупый джейк. губы почему-то щиплет улыбка — хотя неправильно улыбаться, когда сестра твоего лучшего друга…       но рики никогда не хватало эмпатии. рики хуячило, резало, рвало, но никогда — вот так. и джейк всегда был рядом. а рики всегда это принимал.       запах чужих растрёпанных волос — яблочно-ментоловый — жжёт нос и губы. джейк чуть отстраняется и не смотрит. видимо, тоже боится собственной слабости.       — хён, ну же.       рики говорит мягко, как с ребёнком. хотя он сам ребёнок — так сказал джейк в их последнюю встречу. сказал, проехавшись по сердцу тесаком, выбросив, как ненужную игрушку, оставив на асфальте, как кровавую выпотрошенную кашу. но рики простил. потому что есть такие ситуации, где уже неважно, что тебе сказал твой лучший друг, когда ты признался ему в чувствах. не тогда, когда на грани жизнь его сестры.       — хён.       пальцы на подбородке и лёгкое движение запястья. глаза в глаза — ясные и мутные, чистые и покрасневшие. сердце стучит в горле, потому что джейк красивее любой девчонки и неважно, что не девчонка он вовсе, и неважно, что прямо сейчас теряет статус мужика.       ведь в сущности… нахуй он вообще нужен? не джейк, а статус этот. джейк-то всегда нужен.       и это самое хуёвое: сколько бы рики ни бежал, как бы ни оглядывался, джейк будто всегда дышал в затылок. тяжело и глухо, так, как дышал, когда они поцеловались единственный раз — то было смутно и тупо, пьяно, а позже — больно. сердце кололось на мириады крошечных осколков, а джейк стоял в них и давил кроссовком. холодно и отчётливо. так, чтобы наверняка.       — с ней всё будет в порядке.       и неважно, ложь или правда. неважно, что будет дальше. в этой больнице, в эту ночь, в эту минуту всё дробится от отсутствия сна, от усталости и от переизбытка боли. будто каждый миллиметр длинного белого коридора испещрён болью. будто она тянется из стен, хлюпая и воняя. будто вот-вот схватит за горло, сожмёт и заставит плакать тоже.       джейк кивает — медленно, будто стараясь не тревожить пальцы на подбородке. рики сжимает их крепче и осторожно проводит большим. ласково, как с собакой.       у рики когда-то была собака. маленькая и вечно визжаще лающая. он ненавидел её, а понял, что любил, только когда она распласталась под колёсами грузовика. с джейком было почти так же: он маленький, громкий, и рики его ненавидел за то, что чувствует что-то настолько страшно пидорское, что-то настолько инородно режущее. а потом понял, что любит. и это было концом их дружбы.       чувства всё разрушают. всегда. безвозвратно. рики в свои шестнадцать понял, что чувства лучше не озвучивать — это не принесёт облегчения, лишь боль-боль-боль и крошки дружбы, забившиеся в сетчатую подошву кроссовок. больше ничего.       они не общались с джейком месяц. и рики думал, что всё разрушил. а джейк…       — прости, рики, — шепчет джейк, как молитву, — прости меня.       рики мог бы спросить благородное “за что?” и растянуть губы во всепрощающей улыбке. ведь он правда простил. но не забыл.       джейк его так и учил — прощать, но не забывать.       рики мог бы ответить “всё хорошо” и притянуть джейка в объятия. ведь всё правда теперь хорошо. и пусть одновременно — тошнотворно плохо.       джейк ему так и говорил — только так и бывает в жизни: и хорошо, и плохо.       рики мог бы сделать тысячу вещей. сказать тысячу слов. но он не знает ни одного. потому что когда джейк смотрит так — мир плачет и разваливается вместе с ним. и весь рики тоже. потому что весь мир рики — и есть джейк.       это неправильно и тошнотворно. это омерзительно и срано. это хочется уничтожить, сожрать, а после — выблевать.       — мы всё ещё друзья, хён?       — конечно.       конечно. они всё ещё друзья. а друзья познаются в беде.       и в объятиях.       и в неразделённой любви.       и в том, как джейк шепчет смазанное “спасибо”, вторя тихому “хорошо” рики.