Песня с выкинутыми словами

Бездвижное тело раскинулось звездой на отсыревшем матрасе. На лоб медленно и неумолимо капает вода. Кап. Кап. Надо бы вызвать кого-нибудь залатать крышу. Тело лежит, смотрит в потолок. Кап. Кап. Конечности онемели. Светает. Скоро проснется город, соседи снизу станут браниться, собирать детей в школу. Капли ночного дождя скатываются по крыше, к водосборникам, на лоб. Кап. Кап. Тело чего-то ждет. Влажные волосы разбросаны по матрасу. Ноги, руки, пальцы слишком длинные. С потолка течет. Кап. Кап. Житие на последнем этаже муравейника нелегкое. Ужасные железные монстры проносятся по улице, с гулом тараня воздух. Громыхает дверь подъезда. Кап-кап. Соседка снизу песочит мужа за несамостоятельность, отбирает у него все из рук и делает сама. Времени нет всему его, взрослого детину, учить. Тело, нахмурившись, поворачивается набок. Кап-кап. Вслепую ощупывает пол у матраса. Потом перекатывается на другую сторону, ищет. Сжимает в руке тетрадку и простой карандаш. Под старыми записями делает новую пометку. Замирает. Кап. Кап. Считает, сколько минут проходит, прежде чем соседка захлопывает за семейством дверь и садится смотреть телевизор. Писк — и одна и та же программа, один и тот же ведущий. Топот по лестнице отражается от зеленых стен. Тело записывает: «07:56, 2:52» — в ряду таких же цифр. Скрипит дверь подъезда. Детские голоса перебивают друг друга. Они залезают под жабры железного монстра, их отец — в самую глотку. Взбрыкнув, монстр с рыком трогается. Кап. Кап. Тело бросает тетрадку и откидывается на спину, прикрыв лицо руками. Ждет. Может быть, дело в том, что капли были то чаще, то реже? Или в том, что приходились на лоб, а не темечко? Капает все меньше. Тело вздыхает. Садится. Челка падает на нос, щекочет щеки. Надо отстричь. Кап. Кап. Капля падает на затылок, и тело, вздрогнув, просыпается. Жмурится. Ведущий программы уже разделывает мясо, и кровь пачкает белые перчатки. Тело с трудом отлепляет себя от матраса; половина его, как клей от этикетки, остается. Надо постирать. Надо, надо. Тело бредет на кухню, насыпает в механическую соковыжималку горьких волчьих ягод и разноцветных таблеток. Она заедает, а они говорят, что таких уже не делают. Надо купить новую, современную, модную — да доставку бы, чтобы под солнце не выходить… Тело опрокидывает в себя кружку залпом, чтобы жгло меньше, и запивает дождевой водой. Птица с прозрачной кожей мигает ему с кружки, видно, как пульсирует нарисованное сердце. Ее маленькая стая чашек покрывается плесенью в раковине уже как третий дождь, а в городе Ы., как известно, редко бывают дожди. Тело высовывается из окна на крышу. Подцепив за край, заглядывает под светлеющее небо на звезды. Андромеда говорит, что Диона обещает ясную погоду. Тело огорченно прикрывает их шторкой обратно. Пытка водой не сработала. Сработала бы она, если бы тело не знало, что его будут пытать? А если бы дождь шел дольше? А если бы голова была бритая? Все-таки надо было на темечко. Вот только до следующего дождя далеко — проверить скоро не получится. Тело разочарованно вздыхает и усаживается на скользкий конек. С крыши весь город на ладони, маленький, острый. На него наступишь — вопьется неприятно в ногу так, что не вытащить. И укрыт он рассветом. Винсент, однако же, сегодня старался не очень. Мазки слишком жирные, слишком большие, а в самом углу чуть-чуть не докрашено белое пятно. Стареет он, близится к концу второго столетия. А там недолго до первого кризиса бессмертия. Телу до своего следующего далеко. Заев горький сок сахарным облаком, оно забирается в свой склеп обратно, ставит кружку в раковину. Снимает с шеи на шнурке ключ и вскрывает комнатку на востоке. Зажигает две свечи с каждого бока пузатого бронзового зеркала, садится перед ним. Ждет. Когда-то тело ждало стоя, но вскоре усвоило, что ждать, бывает, приходится часами. А часами стоять — даже для него пытка, а главное, бессмысленная. Оно уже проводило эксперимент и знает, что провести неподвижно стоя, то есть опираясь всем весом на ступни, прикленные к полу, может ровно восемь часов и двадцать шесть минут. На двадцатой минуте начинает болеть каждая мышца и нерв, в четвертом часу совершенно перестает. Тело смотрит в зеркало. Считает. От дыхания колеблется пламя свечи. На четыреста сорок четырех в зеркале появляется первая тень. Тело как-то читало, что в среднем странности начинают появляться в полумраке в зеркалах через десять-пятнадцать минут. Но те, кто так говорит, просто все делают неправильно — и долго это только в первый раз. На шестьсот шестидесяти шести из огромного количества мелькающих теней, плодящихся с каждой секундой, вылезает сам черт, с визгом разгоняя устроенную порнографию. Когда-то, когда у тела еще был юный мозг и язык, который любил задавать вопросы, черт сказал, что это затем, чтобы никого не задеть. Религия — дело тонкое, говорил он. И непременно появлялся на семисот семидесяти семи или восьмисот восьмидесяти восьми, чтобы всех обидеть, когда повод был пустяковый. А уж если совсем срочно случалось, то он являлся на тридцати трех, это его любимое число. Выбор секунды появления был что выбор имени новорожденному. Тонкое дело. Когда, например, черта не хотели видеть или, наоборот, хотели слишком сильно, то появляться следовало на шести тысячах шестисот шестидесяти шести, послав за две тысячи двести двадцать две секунды до себя тени. А было это потому, что изъявлять настолько сильное желание могла одна только королева. Королева была интересной личностью. Когда она желала, то тело тянуло к ней сквозь пространство, а ей в такие моменты очень хотелось, чтобы оно догадалось и пришло к ней само, по своей воле, без нужды — значит, нужно было выждать. А тело ждать не умело, поэтому давным-давно поросило у черта не появляться сразу. Королева всегда чувствовала, когда он спешил и когда пришел, потому что ее сердце, одолженное телу, звалось обратно. За лишние тысячи секунд ожидания ее желание пропадало ровно настолько, чтобы тело пришло само, а она вдвойне радовалась его приходу. Успокаивалась она за это время и тогда, когда совсем не хотела тело видеть, а черт уже отправил тени развлечь его в ожидании. Она ругалась, и гневалась, и била посуду о головы слугам, и лопала между пальцев виноградинки — чтобы через две тысячи двести двадцать две секунды, выпустив пар, приветствовать тело широкими объятиями. Черт протягивает ему руку, и тело позволяет болванкой затянуть себя в зеркало. Оно на мгновение холодное, потом мягкое, как пузырь жвачки, и оно остается липким стеклом на волосах и одежде. Телу подают полотенце и таз с водой, чтобы привести себя в порядок. Оно берет полотенце и не смотрит на воду. В зазеркалье нельзя ни есть, ни пить никому живому, даже коже, и смотреть в отражения. Иначе бы зазеркалью пришлось решать, показать ли зазеркальное отражение или зеркальное отражение зазеркалья — а ему, как всем известно, ни в коем случае нельзя думать. Полотенце, растворяясь, впитывает жидкое стекло, и черт берет тело под локоть. Тело ведут по длинным коридорам с портретами, занавешенными белым тюлем. Оголенные души просвечивают сквозь него, освещая зал. Но в глаза им смотреть нельзя. Тело опускает взгляд на ковер из мха. Приятно щекочет босые ноги. Они наконец прибывают на место. Приемный зал королевы — бесконечно длинный стол, способный вместить бесконечное количество гостей. Никогда не знаешь, сколько придется пригласить, если количество бессмертных с каждым столетием только увеличивается — и знакомых королевы, выходит, тоже. О, королева очень внимательна. Она всегда помнит, что не любит каждый из гостей больше всего на свете, и подает им эти блюда. Телу никогда не подают ничего, кроме красно-зеленой минеральной воды. Королева очень беспокоится о бледности его лица и ломкости ногтей. Королева также очень добра. Она посылает хорошие вести послами, а плохие — голубями, потому что достать нового голубя, если убьют, проще, чем посла, а королева много думает о казне. Других новостей у нее не бывает. Сегодня послов пятеро, для нее и четырех гостей, остальной бесконечный стол пустует. Или, может быть, что-то есть на его конце, но об этом тело никогда не узнает. Тело ловит голубя королевы и отвязывает записку. «Ваши волосы выглядят сегодня особенно», — гласит она. «Почему же это плохая весть?» — спрашивает тело, и к нему подходит посол и шепчет на ухо так, чтобы обязательно было слышно всем: «Потому что обычно ваши волосы выглядят хорошо.» Гости смеются. Тело, склонив голову набок, смотрит на королеву. Добрая королева улыбается. Ужин продолжается. Посол тела одет в черный фрак и розовые в мелкую крапинку галстук-бабочку, медицинские перчатки и лаковые туфли. Такого же цвета были его таблетки этим утром. Зазеркалье всегда откуда-то это знает. У посла королевы объемные белые кудри, похожие на голубиный пух, и перо в нагрудном кармане пиджака. Когда он передает сообщение, королеве остается только открывать рот и жестикулировать. Тело не делает даже этого, но все смирились с его отсутствием манер. Его просто никто не научил им в то время, когда его это волновало. Когда все обсуждено, королева дает ему задание: посчитать, сколько падает деревьев в грозу. Тело послушно кивает и поднимается из-за стола. Оно знает, что это очень важно. Если оно не будет выполнять поручения, то все зазеркалье рухнет, как карточный домик. В конце концов в зазеркалье оно — единственный настоящий человек. Телу нравится зазеркалье, поэтому оно старается, чтобы его сохранить, даже когда трясутся стены и злодеи взрывают фундамент замка. В зазеркалье всегда что-нибудь да происходит, и телу никогда не приходится волноваться, что все слишком спокойно. Оно ложится на специальное место на траве, ровно в четырнадцати метрах и четырнадцати сантиметрах по кратчайшему пути от левого плеча до ближайшего дерева, строго перпендикулярно этому перпендикуляру. Трава уже порядком примята под его форму. Тело закрывает глаза и замирает, не дыша, укрывшись тяжелым взглядом черта. Черт всегда смотрит, чтобы он хорошо выполнил задание королевы, потому что это очень важно. Небо раскалывает на две неравные половинки первая вспышка. Раз, два, три, четыре, пя… — следом гром. Почти в миле. Не задело ни одного дерева. Но это только начало. Началу можно быть плохим, и неудачным, и неуместным — главное, чтобы начало было, потому что без начала ничего не случается, так говорил черт. Черт не любит зазеркалье, ему нельзя верить, но он почему-то часто оказывается прав. Черт считает, что он всегда прав, а если и лжет, то остальные просто еще не поняли, что это правда. Зазеркалье ведь не по-настоящему, в нем нет ни лжи, не правды. Поднимается ветер. Каждая мышца в теле напрягается до предела, наливается свинцом, а мозг блаженно расслаблен, кристально чист и остер, как город — целый город живет в нем, целое дерево растет вместо легких, потому что зачем ему дышать? Дышать слишком тяжело, когда сдавливает грудь, и не дает слышать, как падают деревья. Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать восемь, тридцать девять, сорок. Тело тщательно считает, шевеля губами и выводя числа желтой масляной краской по шпаклевке с обратной стороны век. Ни в коем случае нельзя сбиться, нельзя назвать числа, заканчивающиеся на семь или кратные одиннадцати. Цифры — это важно, почему же черт не понимает? Почему играет с номерами секунд, как жонглер шарами? Почему бы ему не выбрать что-то одно, вместо того чтобы вечно меняться? Бессмертие — это навсегда. Бессмертие — это застыть в янтарной смоле и слушать, слушать, слушать, как тикают на стене часы. Тик-так, кап-кап. На лоб капает дождь. Небо голубое, чистое, как обещала Диона. Диона тоже часто врет, и телу приходится брать тяжелый зонт и меховую шубу в ясный летний день. Хотя, может быть, врет не Диона, а Андромеда. А может, никакой Дионы никогда и не было, тело ее лично никогда не видело. Оно поворачивается на правый бок, вслепую шарит на полу у кровати. Переворачивается на левый, берет тонкую зеленую тетрадь и карандаш и пишет: «84». Ровно восемьдесят четыре дерева упали в грозу. А гроза уже закончилась. Тело ее пережило и справилось с заданием королевы. Добрая королева будет довольна. Может быть, в следующую их встречу посол тела будет в фиолетовом галстуке с желтой брошью — это все-таки любимые его цвета. Но черт говорит, что таблетки нельзя смешивать и нормально любить или желтый, или фиолетовый поодиночке, но никак не вместе, и он приносит тревожно звенящий звоночек и звенит им прямо в уши, как всегда, когда тело что-то неправильно делает. Вслед за матовой сине-коричневой «84» тело добавляет еще одну черту в колонку. Уже четырнадцатый день как он не спит по ночам. Ночью куда проще попасть в зазеркалье. А еще, говорят, если не спать, можно сойти с ума. Тело пробует метод за методом для этого, чтобы стеклянные двери закрылись. И тогда оно навсегда останется или внутри, или снаружи. Любить желтый и фиолетовый легко, жить с обоих сторон зеркала — трудно. Но тело не готово выбирать между чертом и королевой, между зазеркальем и чердаком под огромным небом, на котором рисует рассветы Винсент, над квартирой с женщиной, изменяющей мужу и семье со своей любимой кулинарной программой по утрам гнусного понедельника. Сегодня не понедельник и нет ведущего, чтобы пожелать телезрителям «доброе утро» и помахать в камеру перчатками в крови и слизи, поэтому тело долго рассматривает узоры плесени и паутины на потолке, не вставая. Его друг Ларри сегодня не поймал ни одной мухи. Должно быть, потому что все они собрались над раковиной. Но Ларри не любит переезжать так же, как тело не любит стоматологов. Они хорошо понимают друг друга. В ушах громко звенит. Это неприятный звук, но с телом иногда случается. Он зажимает уши подушкой — так тише — и ждет. Звон в ушах всегда уходит через время. Но почему-то не в этот раз. Он становится громче, ближе, трет наждачкой барабанные перепонки, гулко стучится в висках, ввинчивается в мозг, шепчет, досаждает, кричит, а тело и так знает, что ничем хорошим это не закончится. …В конце концов ничего другого не остается. Тело заставляет себя подняться и открыть дверь в квартиру. На пороге большая коробка, она прижимает установленную на полу кнопку звонка. Тело с трудом затаскивает ее внутрь и открывает, отрывая скотч вместе с картоном. Это новая соковыжималка. Сегодня среда. Тело осаживается на пол в окружении ошметков разорванного гофрированного картона и чьих-то отстриженных волос. Облизывает губы, жмурится, восстанавливая дыхание. К сожалению, не в зазеркалье нужно дышать, чтобы в зазеркалье дерево в груди продолжило расти. Это дерево подарила мама. Оно должно выжить. Тело внимательно читает инструкцию. Оно любит инструкции. Оно перечитывает одиннадцатую и двадцать первую страницы ровно по три раза и пропускает восемнадцатую и двадцать третью. Соковыжималка электрическая. А на чердаке нет розеток. Тело наматывает кухонную резинку на сочный лимон, сорванный с собственного деревца, втыкает вилку соковыжималки в него и включает. Смотреть на лезвия нельзя, иначе захочется засунуть туда пальцы. А кровь соленая, горькая и невкусная, отмывается плохо. Соковыжималка неприятно громко жужжит. Тело хмурится и лопает резинку на лимоне. Достает свою сломанную механическую соковыжималку и делает себе по-старому сок из дождевой воды, ржавчины и таблеток: четырех фиолетовых, двух желтых и одной маленькой белой. Три раза щелкает пальцами в воздухе и выпивает. Так надо. По средам вода иногда бывает отравленная, и три щелчка заставляют ее подумать над своим поведением, извиниться и снова стать питьевой. Раньше, когда тело еще ело твердую пищу, ему приходилось показывать мясу букву «Т» руками, чтобы оно перестало зло смеяться. Но теперь тело не ест, и все немножко проще. По средам королева не хочет видеться с ним, а он — с ней. Среды — они же наполовину понедельники, и их тело не любит даже больше, чем сами понедельники. Поэтому у тела выходной. Раздевшись, чтобы не думать об одежде, оно ложится на деревянный пол. Хорошо, что волосы короткие и не мешают. Тело представляет, что у него нет тела. А значит, нет и его. Есть космос. Космос — это прекрасно, потому что для бесконечного космоса даже их бесконечные жизни — несущественные пылинки, что бы они ни сделали. Или не сделали. Космосу будет все равно, даже если зазеркалье падет, и не будет прекрасного замка, и не будет гроз, и черта, и доброй королевы, и послов с голубями. Космосу все равно на жужжащие соковыжималки и розовые в крапинку таблетки, на переменчивую погоду глупой Дионы и нелепые рассветы Винсента. Тело хотело бы быть единым с космосом. Быть им. Но пока тело только не спит, не пьет таблетки и ждет шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть секунд перед зеркалом, чтобы увидеть черта, потому что без него нельзя попасть к королеве.