Глава 7 «Дьявол в юбке»
28 апреля 2026 г., 19:14
Появление Кэролайн и Кэссиди в моем мире не было стихийным бедствием. Это был результат долгой, изнурительной осады собственного тела, которую я вела годами, словно планировала захват враждебного государства.
После того, что произошло в Париже в моей юности — того короткого, выжженного из памяти эпизода с абортом ради призрачной карьеры и Армана— я была уверена, что навсегда закрыла для себя тему материнства. Но в сорок лет, глядя на Дэвида и его безупречные чертежи «идеального дома», я почувствовала, что моя империя лишена преемственности.
Мы прошли через настоящий ад ЭКО. Три круга гормонального безумия, бесконечные инъекции, которые я делала себе сама в туалетах пятизвездочных отелей, скрывая тошноту и отёки под утягивающим бельем и ледяной маской безразличия. И когда мы почти сдались, когда врачи начали сочувственно отводить глаза, это случилось само.
Я не поняла этого сразу. В тот месяц Runway готовился к агрессивному поглощению двух европейских изданий, и моё самочувствие — вечная утренняя тошнота и странная тяжесть — казалось мне просто следствием переутомления. Найджел тогда первым заметил неладное.
— Вы бледны, Миранда. Это новый тренд «heroin chic» или вам стоит сменить поставщика витаминов? — спросил он, поправляя свет в студии.
— Это просто работа, Найджел, — отрезала я, чувствуя, как мир вокруг на секунду поплыл.
Шок настиг меня в кабинете врача. Я смотрела на экран УЗИ и впервые в жизни не знала, что сказать, когда доктор объявил:
— Это не гастрит, миссис Пристли. У вас двойня.
Две крошечные пульсирующие точки на мониторе стали переменными, которые не вписывались ни в один мой график. Мой мозг лихорадочно перестраивал сетку номеров на следующий год, пока сердце пыталось осознать: я теперь не просто Леди Сталь. Я — инкубатор для будущего хаоса.
Скрывать беременность было высоким искусством. Официальных заявлений не последовало. Но мои жакеты становились всё более объёмными, а требования к персоналу — всё более невыполнимыми.
Плановое кесарево было единственным выходом. Я не могла позволить природе решать, когда мне рожать.
— Мы назначим операцию на четырнадцатое число, — сказала я врачу, сверяясь с ежедневником.
— Но миссис Пристли, это на две недели раньше срока...
— Четырнадцатого. Шестнадцатого начинается Парижская неделя моды. Я должна быть там. Мои дети должны появиться на свет по графику, а не когда им вздумается.
Для Ирва Равица я официально уехала «на детокс в Швейцарию», хотя на самом деле лежала на операционном столе в Нью-Йорке. Когда скальпель коснулся кожи, я думала только о том, успеет ли ассистентка доставить мои туфли в отель Ritz.
Я вернулась в Runway через четырнадцать дней. Свежий шрам под кружевным бельем ныл при каждом движении, напоминая о том, что у меня теперь есть плоть.
— Вы вернулись слишком быстро, даже для киборга, — шепнул Найджел, подавая мне папку с версткой.
Я не ответила. Я привезла из своего «отпуска» двух дочерей и новую степень безжалостности.
Таунхаус на Ист-Сайде стал нашей общей с Дэвидом операционной. Семь этажей из белого мрамора и стекла.
— Это дом для детей или для экспонатов, Миранда? — спросил Дэвид, когда я забраковала слишком «мягкий» ковер.
— Это дом для дисциплины. Они должны расти в окружении структуры.
Дэвид лишь вздыхал, создавая тепло там, где я возводила порядок. К 1996 году Runway был на пике, а я — на грани. Найджел зашёл ко мне за десять минут до планёрки:
— Ты выглядишь недостаточно функционально, миссис Пристли. Ирв ищет в твоих глазах усталость. Твоя человечность — это твой личный убыток. Не выводи его в отчёты.
Сняв патчи с глаз, вошла в зал. Ирв улыбнулся своей масляной улыбкой:
— Миранда, мы слышали, вы стали часто уходить ровно в шесть. Проблемы с... логистикой?
Я медленно сняла очки:
— Моя логистика безупречна, Ирв. Если вам нужно моё присутствие, чтобы чувствовать себя в безопасности, купите мой портрет.
Но мой личный отчёт был закрыт в тот вечер в феврале. Телефон в ящике завибрировал — четыре импульса.
«У Кэссиди 40°. Судороги. Мы в Mount Sinai. Дэвид не берет трубку».
Мир Runway мгновенно стал плоским. Моей дочери было плохо, а я обсуждала бюджет на съёмки. Я резко захлопнула тяжёлую папку — звук был похож на выстрел.
— Совещание окончено. Всем выйти. Сейчас же!
— Что?! — Ирв поперхнулся дымом. — Миранда, мы не обсудили Марокко!
— Марокко подождёт. У меня... лихорадка. Найджел, проводи господ.
Я вылетела из зала, срывая бейдж, который душил меня как петля.
Бежала к лифту, чувствуя, как сердце бьётся так сильно, что аорта вот-вот разорвётся. Пятьдесят этажей вниз казались вечностью. Выскочив на Пятую авеню, я не стала ждать такси. Я просто бежала по грязному асфальту. Мои шпильки безнадежно цокали по мостовой, а прохожие в ужасе шарахались от женщины в жакете от Chanel, бегущей с лицом, полным первобытного отчаяния. Платиновая стрижка растрепалась, шрам на животе тянул, но я не чувствовала физической боли.
Я ворвалась в приёмный покой Mount Sinai. Мой «абсолютный монолит» рухнул на этом липком полу.
— Где моя дочь? Кэссиди Пристли! Двойня! — я схватила медсестру за стойкой с такой силой, что та вскрикнула.
— Мисс, успокойтесь...
— Найдите её сейчас же!
Я бежала по стерильным коридорам, пока не влетела в палату. Кэссиди лежала на огромной белой кровати, такая крошечная и бледная. Дэвид уже был там.
— Где ты был? — прошипела я.
— У меня была встреча на объекте! Я не бог! Я не могу телепортироваться по звонку няни! Я человек, в отличие от тебя!
Я опустилась на колени прямо на грязный больничный пол. Леди Сталь рухнула окончательно. Когда Кэссиди прошептала:
— Мама... Ты пришла с работы. Не уходи.
Я почувствовала настоящий удар под дых. Я пахла типографской краской, пока моя выстраданная дочь боролась с жаром. Я провела в больнице всю ночь, не выпуская её руки.
А утром в прихожей таунхауса меня ждал Дэвид с сумкой.
— Я ухожу, Миранда. Из-за тысячи ночей, когда тебя не было. Я не хочу, чтобы дети видели, как я превращаюсь в мебель в твоём музее. Ты не умеешь любить. Ты умеешь только строить структуры. И в твоей структуре для меня не осталось воздуха.
Щелчок двери — и дом стал пустой коробкой.
***
В девять утра я уже была в своём кабинете. Патчи, ледяной кофе. Найджел зашел без стука: — Дом пуст, миссис Пристли? — Это не предмет обсуждения, Найджел. Он подошёл ближе: — Это отличный нарратив. «Сила одиночества». Мы сделаем из вашего развода культ. Вы теперь — абсолютный монолит. Ни мужа, ни привязанностей. Только Runway. Я посмотрела на него. Это был единственный способ выжить — превратить личную катастрофу в маркетинговый ход. К понедельнику я уже выкупила долю главного инвестора Ирва. Я была на вершине. У меня было двое детей, пахнущих больницей, и пустая кровать дома. Но у меня была империя. Я вызвала Эмили: — Мой кофе. Сейчас. И принесите мне список акционеров. Всех. Холод стоил дорого, но я всегда умела платить по счетам.
