Песок надежды сквозь пальцы

‎Если бы кто-нибудь спросил Хоба Гэттлинга, почему он любит жизнь, он вряд ли смог бы ответить односложно. Как можно не любить жизнь, если она наполнена новыми событиями, историями, встречами, мыслями? Каждый новый день — приключение. И нет никакой разницы, провел ли он его в работе, встречах или праздно проводя время. Вот уже более шестисот лет он наслаждался жизнью в ее полноте, и огонь его азарта не угасал. ‎В основе его жизнелюбия лежала открытость к миру, готовность принимать удары судьбы, умение находить хорошее даже в самых отчаянных ситуациях, а ещё — детская любознательность. Хоб задерживал взгляд на играющих детях, прислушивался к уличным музыкантам, всегда выбирал новую дорогу домой — эта жадная открытость миру и была секретом его бессмертия. ‎За окном стояло пыльное Голливудское лето 1979 года. Воздух был густым от смога и запаха цветущих жакаранд. Хоб готовился к возвращению на родину. Последние тридцать пять лет он прожил в Америке, работал сценаристом в Голливуде и был в восторге от кинематографа, светской жизни и всей этой эпохи. Тридцать пять лет — не малый срок даже для бессмертного. В этой своей жизни он не стремился к роскоши, но и не бедствовал. За свою долгую жизнь он накопил и преумножил свое состояние достаточно, чтобы не беспокоиться о номере в отеле и комфортной жизни без излишеств. Роскошь привлекает ненужное внимание, а главное правило, которое он усвоил, было простым: если ты бессмертен, лучше не выделяться. В последние годы коллеги и приятели всё чаще шутили, что он, вероятно, продал душу дьяволу —иначе как объяснить, что он так хорошо сохранился. Да, дьяволу! Когда он впервые это услышал, не смог сдержать гомерического смеха. Всю весну и начало лета Хоб был занят подготовкой к отъезду. Он не любил просто исчезать. У него был свой ритуал прощания с очередной жизнью: он обязательно встречался с друзьями, приятелями и всеми, кто был для него хоть сколько-нибудь значим. Для них это были просто встречи, для него — прощание. Под разными предлогами он старался каждому оставить что-то на память о себе. Хоб увольнялся с работы, ссылаясь на пошатнувшееся здоровье, и закрывал все финансовые вопросы. Ему не нужно было, чтобы его искали. ‎Обычно, когда наступало время сниматься с места, Хоб испытывал предвкушение новых событий. Но на этот раз все было иначе. Последние несколько недель, занятые хлопотами, были омрачены меланхолией. Это чувство было редким гостем в его эмоциональном диапазоне, и теперь Хоб с интересом анализировал непривычную тоску. В последнее время просыпаясь даже прекрасно отдохнувшим, он не мог вспомнить ни единого сна. Его ночи были пустыми, как выбеленное солнцем небо. И эта пустота незаметно просачивалась в его дни. Сны всегда были важной частью жизни Хоба Геттлинга. Человеческая память не рассчитана на бессмертную жизнь, и многие воспоминания его ранних лет со временем тускнели и стирались. Он не мог вспомнить лица приятелей и друзей, он с трудом помнил голос Элеоноры и то, как пахли волосы Робина в детстве. Чем больше воспоминаний стиралось, тем большую пустоту Хоб ощущал внутри, и сны помогали ему с этим. Во снах его подсознание дарило ему встречи с когда-то дорогими людьми, оживляя воспоминания о самых теплых и самых страшных его дней. Хоб любил свои сны и был благодарен даже кошмарам, потому что память о войнах, бедности, голоде и болезнях были такой-же частью его истории как лицо некогда любимой женщины. Сегодняшнее утро началось как и все в последнее время: Хоб открыл глаза, и это было похоже не на пробуждение, а на воскрешение из мертвых. Он не выплывал из сонной неги, а просто перешел из небытия в реальность. Настроение было паршивым. Он подошел к окну. Было еще раннее утро, но на город уже наползал зной. Впереди — день, полный дел: созвониться с управляющим в Лондоне, посетить банк для последних переводов и, наконец, заехать на вокзал за билетами. Вечером же он планировал последнюю прогулку по Аллее славы — прощание с Голливудом. Хоб не хотел лететь самолетом. Слишком быстро, слишком безлико. Ему хотелось превратить переезд в путешествие, потому его ждал пятидневный переход через Атлантику на «Куин Элизабет». Все его ценные пожитки уместились в два чемодана; всё остальное было продано, подарено или выброшено. Хоб с усмешкой думал о том, как с каждой новой жизнью мир вещей терял над ним власть. Рум-сервис принес завтрак и свежий номер «Лос-Анджелес Таймс». Хоб начал день с глотка крепкого кофе, лениво пролистывая газету. Взгляд зацепился за небольшую колонку о «сонной болезни». Издание сообщало, что по всему миру участились случаи летаргии: люди засыпали и не просыпались, счет заболевших шел на десятки тысяч. Журналист красочно расписывал ужасы их состояния. Хоб хмыкнул. Писаки, как всегда, сгущают краски. Но мысль о том, что проблемы со сном возникли не только у него, тревожно кольнула. Пора было собираться, иначе дня могло не хватить на все, запланированное. Натягивая джинсы, Хоб с удовольствием подумал, что это – лучшее изобретение человечества, не в пример тем тканям, что он носил в восемнадцатом веке. День обещал быть жарким, так что он выбрал простое однотонное поло. В целом он не разделял моды на яркие принты и рубашки с отложными воротниками, предпочитая одеваться скромно, по меркам конца 70-х годов. В творческой тусовке за это над ним добродушно подтрунивали. В прочем он все-таки отдавал дань времени: на ногах были кроссовки, только-только входившие в моду. И конечно-же солнечные очки, — без авиаторов на улице он не появлялся даже вечером. Спустившись в лобби, Хоб поздоровался с Джеком, своим приятелем и по совместительству администратором. — Джек, мне нужно в банк сделать звонок. Могу я воспользоваться вашим телефоном? — Конечно, Роберт, он в твоем полном распоряжении, — приветливо улыбнулся Джек. Звонок занял не больше пяти минут. Через тридцать минут у него была встреча с управляющим. Хоб мог вызвать такси, но решил не лишать себя удовольствия прогулки по еще не раскалившемуся городу. В целом все основные вопросы с банком Хоб уже решил: подписал доверенность бухгалтеру на проведение операций по счетам в его отсутствие, договорился о телефонных переводах и даже получил крупный чек на сове имя для предъявления его в британском банке. Осталось разобраться с сейфом и почтовой переадресацией. И если с первым проблем возникнуть не должно, то что делать с переадресацией Хоб не знал. Его единственная недвижимость — небольшой коттедж в пригороде Лондона — находилась в долгосрочной аренде до конца года, а о своем новом месте жительства Роберт пока не имел ни малейшего понятия, решив импровизировать на месте. Проблема с почтой оказалась симптоматичной. У него не было нового адреса. Не было плана. Только билет в одну сторону и шестивековая привычка полагаться на импровизацию. К своему удивлению, Хоб поймал себя на чувстве азартного возбуждения. Тягостное настроение отступило, и день пролетел как один миг. Неожиданно выяснилось, что отъезд можно ускорить: поезд на Восточное побережье отправлялся уже завтра вечером. Хоб не планировал уезжать так скоро, но раз представилась возможность — почему бы и нет? Вечерний бульвар кипел жизнью, залитый неоновым светом, густой от смеси выхлопных газов, жареной еды и сигаретного дыма. Хоб шел неторопливой походкой, своей широкой спиной рассекая толпы туристов в гавайских рубашках и местных, одетых в блестящие наряды диско. Он не спешил, просто позволял городу протекать сквозь себя, впитывая этот шумный, чуть пошловатый праздник в последний раз. Его внимание привлекла кучка зевак, окружившая мимов, выкрашенных с головы до ног в серебряную краску. Они застыли в немыслимых позах, словно ожидая, когда их заведут. Мы все в какой-то мере мимы, — мелькнула у него мысль. Просто моя роль длится немного дольше. Хоб смотрел на них, и мысли невольно начали сворачивать в сторону предстоящего отъезда. Он мог бы поехать куда угодно. В Австралию, в Азию, на край света. Весь мир был открыт для него. Но он покупал билет в Англию. И он знал — знал совершенно точно — почему. Он знал и тут же, с привычной за шесть веков силой воли, отгонял от себя эту причину, запрещая себе думать о ней. Не сейчас. Еще рано. Его размышления прервало внезапное объятие. — Роберт, дорогуша! Гуляешь один? Это не похоже на тебя! Я так рад тебя видеть! Пойдем выпьем, у меня куча свежих сплетен, и все — только для тебя! Хоб невольно расплылся в улыбке. Брайан был, пожалуй, самым болтливым человеком на свете — ну, кроме него самого. Хоб был готов поставить крупную сумму на то, что в «Пабе Белой Лошади» он мог бы рассказывать Незнакомцу свои истории сутки напролет, не замолкая ни на секунду. Усилием воли он заставил себя переключиться с мыслей о баре в Англии на болтливого собеседника. — О, привет, дорогуша. Если знаешь местечко — веди, кажется весь Голливуд решил сегодня напиться, везде очереди. — Конечно, знаю! Идем! — манерно взяв Хоба под руку, Брайан повлек его за собой. Хоб с сожалением понял, что посмотреть в последний раз на Аллею славы ему сегодня не удастся. Ну значит не судьба. Брайан трещал без остановки: — Ты слышал, Тому Манкивицу заплатили полмиллиона за черновой набросок «Супермена»! И это еще до того, как он сел писать! Брайна возмущали астрономические гонорары за сценарии к блокбастерам, он считал, что искусство становится чересчур коммерческим, а такие гонорары — несправедливыми. Они пришли в уютный бар, где для них нашелся столик и какое-то время обсуждали карьеры, деньги и страхи перед переменами. Потом разговор сполз на обсуждение сплетен. В какой-то момент Брайан пожаловался, что теперь работает на полторы ставки, а зарплата осталась прежней. — Почему так? — с интересом спросил Хоб. — Моя коллега заболела. Сонной болезнью, представляешь? Настоящая летаргия. Почти не приходит в себя уже вторую неделю, а я работаю за двоих. «Летаргия?» — Хоб почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Странно… Ему вдруг вспомнилась его собственная бессонница, пустые ночи без снов, тягостные пробуждения и холодное послевкусие по утрам.  Простое совпадение, конечно. — Я думал это газетные сплетни, — задумчиво проговорил Хоб. Кружка пива, которую он крутил в руках, замерла. — Да нет, уже неделю по всему миру —тысячи случаев. — Брайан понизил голос, делая драматическую паузу. — Люди засыпают и не просыпаются, хотя все анализы в норме. Больницы переполнены и больше не могут принимать новых пациентов, их оставляют дома, под надзором близких. Говорят, это какая-то заразная болезнь, вроде меннингита или типа того. А еще все вокруг жалуются на бессонницу! В Лос-Анджелесе резко возрос спрос на снотворные, к психиатрам запись на месяцы вперед. Но на сколько я знаю, снотворные не помогают. Хоб перестал слышать. Голос Брайана превратился в отдаленный гул. Слова «не просыпаются», «бессонница», «не помогают» звенели в его ушах, словно колокола. Пустые ночи. Отсутствие снов. Эта давящая тишина внутри собственного черепа. Он думал, что это его личный кризис. Очередной виток вечности. Оказывается, нет. Это была эпидемия. Пандемия без сна. Внезапно его бессмертие показалось ему не даром, а проклятием. Потому что если сны исчезли навсегда... что тогда останется от бесконечной жизни? Одна лишь нескончаемая, бессмысленная явь. — Роберт, дорогуша, ты как? Ты побледнел. Тебе плохо? Хоб заставил себя улыбнуться. Широко и неестественно, как те мимы на бульваре. — Всё хорошо, Брайан. Просто... жара. И новости тревожные. Но это была ложь. Его охватил первобытный, леденящий ужас. Не из-за болезни. А от осознания, что мир, каким он его знал шестьсот лет, начал рушиться. И самое страшное было то, что он, кажется, был единственным, кто это заметил.