Снова счастлив

      Венера хорошо помнит те дни. Сокрушительное ДТП, море криков, огни перед глазами, а потом тьма, в которой детское тело ещё долго мучалось от боли. Проснуться и узнать что он жив было чудом. Травмы оказались серьёзными, лечение проходило в другом городе с более развитой медициной, чем в их городке, долгое и невесёлое. Родители приезжали как могли, поддерживали, а Венера всё лежал и лежал. Он хотел, чтобы это закончилось как можно скорее, хотел видеть маму и папу не по графику посещений, хотел снова видеть друзей, коллектив детского хора, в котором он...       Венера любил петь. Пение было его исполненным, но ещё цветущим желанием. Смотреть в партитуру, дороже которой не найти в мире сокровища, слышать обнадёживающие голоса рядом, в стройном хоровом ряду, или выступать одиночно, пока чужие глаза внимательно глядят, уши цепляются за каждый звук, и радоваться. Не глазам и ушам, а тому, что поёшь. Не нужны ни овации, ни чьё то одобрение – только петь. Чтобы была возможность, а желание уже давно стало одним целым с детским сердцем.       Десятки точек на нотном стане, знакомых как собственные пять пальцев, и так они похожи на падающие звёзды, потому что исполнить его сокровенное желание у них всегда получается одним своим существованием, хоть оно итак уже исполнено... Какое то время Венера полностью молчал, не имея сил на разговор. Страшный инцидент, незнакомое место, чужой город, нуждаемость в реабилитации, резкое отрывание от родителей – это отбирало единственную энергию, пока он мало-мальски не освоился. А потом, приходя к более активному образу, ребёнок заговорил и... Появились подозрения.       ...Однажды мать болела. У неё не было сил даже подняться с кровати, и тогда Венера впервые увидел её ужасно грустной. Неспособной улыбнуться даже против воли, ради родного ребёнка. Отец делал всё для её комфорта, и в конце концов женщина стала чувствовать себя лучше. Но она долгое время молчала, поэтому даже Венера сначала испугался, услышав хриплый, хоть и заботливый голос. Потом всё пришло в норму, хотя мальчик запомнил, что долго молчать вредно.       Теперь он почти не испугался своей хрипоты, вспоминая случай с мамой и просто считая всё делом времени, но взрослые почему то были обеспокоены. Его таскали на какие то штуки через всю больницу, что то делали, и лица врачей были безрадостными, а Венера просто ждал, когда его отпустят домой. Травмы постепенно заживали, формирующиеся шрамы казались неважными. Только внутри было постоянное ожидание, когда вернётся прежний голос, и дышать иногда было трудно. К нему начал приходить другой врач, с которым они делали какие то голосовые упражнения. Ребёнок не знал, зачем, но раз говорят, значит надо.       И тот день, незадолго до выписки, он бы прожил как и все в своей реабилитации. А взрослые решили наконец то внести ему ясность понимания ситуации, сделав только хуже...              Односторонний парез голосовых связок. Средств на помогающую операцию не было, они сказали, что какой то срок можно прожить и без этого, не нанеся себе существенный вред, при определенных условиях. – ...а петь?       Врачи сожалели. Но сожаление здесь не поможет.       Последующие дни Венера провёл в тумане. Детский мозг отказывался верить, что из за одного внезапного события можно потерять одно из самого дорогого, что у тебя есть. Работа которая даёт тебе желание жить.       Окружающие, имеющие десятки, если не больше, пациентов, которые изо дня в день переживали трагедии, очень скоро перестали обращать внимание на него. Из за работы родители перестали приезжать. И в душе тоже становилось пусто, потому что ни хрипота, ни проблемы с дыханием не пропадали.       Один раз ему перепала газета из родного города, добываемая постоянно из за обилия пациентов оттуда. Не со всеми страницами, потому что, несмотря на предупреждения медсестёр, кто нибудь из их городка обязательно загрёб себе понравившуюся, но хоть какой то социум и знание, что происходит на родине. Венера вчитывался в текст как умел, разглядывал фотографии, даже повеселев от появившихся воспоминаний. Светлых, детских, радостных. А потом заметил знакомое слово, режущее сердце.       Фотография с обширным хором, разодетым в чёрно-белое, с весёлыми лицами. Солист узнавался только по своему положению и микрофону неподалёку, так уж все были похожи со своей одеждой и счастьем. Белокурый загорелый мальчишка, больше нечего сказать. И Венера видел в нём себя. В его хоре он тоже стоит солистом, преподаватели предсказывают ему хорошее будущее...       А, точно.       Голос к нему ведь так и не вернулся.       Нормальная работа голосовых связок не появилась и в последующее время.       В день выписки Венера уехал из больницы прямо утром, в полдень уже был в родном городе. Унылый. Родители вели его за руку, что то рассказывая, строили планы на сегодня, завтра, пытались втянуть ребёнка в разговор разными вопросами, по сто раз спрашивая, подружился ли он с кем нибудь в больнице. В сумме, за всю его реабилитацию и сегодня, они спросили это сорок восемь раз.       И тогда, проходя мимо летней сцены, ему защемило сердце: детский хор, тот самый, из газеты, поющий так красиво, что стало больно и завидно. Началась небольшая сольная партия, и в этот момент что то в отношении Венеры к незнакомому белокурому мальчишке щёлкнуло неправильно. Детская зависть, такая печальная, потому что она не появляется на пустом месте. Он тоже любил петь. Он мог. Его счастье теперь было не заразительным, а противным. Злорадствующим. От которого хотелось плакать.       У Венеры было одно желание, одна мечта, остававшаяся даже будучи исполненной. И её больше нет. Десятки точек на нотном стане, знакомых как собственные пять пальцев, и так они похожи на дробные слёзы, которые он роняет по ночам. И так промокла партитура раньше любимой песни, что на ней уже не отличить ни ноты...

***

      Слабо верится, что ребёнка так может изменить одно такое событие, но Венера поменялся и продолжил меняться с годами. Бо́льшая замкнутость, уменьшенная разговорчивость со страхом к своему голосу по прошествию времени отдали власть агрессии, простому немногословию и чем то, что окружающие без разбирательств называли токсичностью. Переход был плавный, никто даже сказать не мог, что радостного звонкого мальчишку не узнать. Будто кто то сидит в нём, подкидывая новые качества и давая людям рядом полностью привыкнуть к изменённому образу, его ужесточению, а потом снова незаметно добавляет ещё одно.       Все связи с музыкой оборвались, и жизнь превратилась в один сплошной ком. Учёба, друзья-знакомые, дома упражнения, учёба, побезделить, и опять сначала. Близких людей совсем немного, да и не особо они спасали от "стирания" старой личности. Кажется, даже не заметили его сами.       Время действительно текло и его течение не было однотипным, постоянно внося поправки. И только одно в жизни Венеры было стабильно – белокурый солист хора, мелькающий на улице, в газетах, на мероприятиях, на которые заставляли их ходить всем классом, в особо важных случаях – по телевизору. Он пел, это было его исполненным желанием, и он был счастлив. Счастлив, гад! Венера замечал за собой, что где то внутри хочет, чтобы с ним случилось то же несчастье. Чтобы он тоже испытал горе потери, углубился в себя, изменил внутреннее представление о мире на жестокое существование и наконец то перестал везде светить своей счастливой поющей рожей.       ...И как же Венеру добило, когда он перешёл в их школу, их класс.       Меркурий. Солнечный белокурый мальчик с заливистым голосом. Переехал с родителями на другой конец города, пришлось поменять учебное заведение, хотя на дополнительные он, вроде как, продолжал ходить хоть через ухабы.       Потому что у него не отняли желание, мечту и возможность. Росли оба, а потерял себя только один.       И друзья Венеры с ним подружились, приняли в свою компанию. Не сразу конечно, прошло какое то время, но это всё равно казалось несправедливым. И как на зло, Меркуша – ангел во плоти, которого не за что укорять, которому не позлорадствуешь. Максимум – небольшие ожоги, историю появления которых он, естественно, не говорил, потому как слишком личная, но они даже наоборот, украшали. Бесило и при этом вызывало бессилие. Он остался без желания, которое стало частью его души – значит, частично лишился и её, – с хриплым голосом, ежедневными обязательными упражнениями, которые не давали и на час забыть о своей "отличительной" черте, и чувствует себя абсолютно брошенным. И не может злиться, потому что вокруг не было причин. Мир казался солнечной пластиной, которая повернулась к нему, одному единственному Венере, пустой стороной, без света и радости. Как будто всё такое красочное, и только вокруг него воздух утончается до пустого вакуума, в котором ни вдоха не сделать. Иногда проходила мысль, что у других тоже есть проблемы, но почему то они казались скрытыми от лишних глаз, а сам Венера, по его мнению будто читался насквозь: "я ходячая банка проблем без капли счастья". И ему никто не мог доказать обратное, потому что он не давал. Как будто вместе с пением ему запретили говорить.       Десятки точек на нотном стане, знакомых как собственные пять пальцев, и так они похожи на летящие дождём осколки его исчерпанной личности и жизни. Теперь он просто существует, смотря как маленькие обломки продолжают падать куда то далеко, но оставаясь в поле зрения, как укор, что он не смог удержать себя от разбития...

***

      Постоянные изменения в Венере напоминали ковку металла: несчитанное количество коррекций, но в конце концов металл остынет и примет постоянную форму, такую, какая должна выйти из этих коррекций.       И Венера всё таки принял устойчивый вид, который и закрепился в окружении: замкнутый парень, "токсик", "агрессивный" и дальше по списку. А ещё – что "о-очень важно" – хриплый голос. Самые близкие молчали об этом, ни за что не выдавая, как особую примету, а более не освоенные трепались, не зная всей сути той истории, давно произошедшей, но до сих пор имеющей место быть. Потому что кто-кто, а Венера всё ещё отдавал ей место в жизни. Хотя бы из за тех же чёртовых упражнений, которые до сих пор не давали спокойно расслабиться и требовали выделять на них своё драгоценное время. Но забросить не давало что то внутри – то, кажется, надежда. И угроза онеметь полностью.       А самое поразительное, что среди этих особенных "самых близких" затесался Меркурий. Откуда? Просто, мать его, откуда? На это не мог ответить вообще никто, потому что "токсик" и сам не знал, когда перестал дискриминировать белокурого солиста. Просто его пение, постоянное нахождение рядом, облик ангелочка, да и в общем существование каким то образом перестали бесить. Смирился, может. А может, от ненависти до любви... Да ну, ладно.       ...Это началось как-то случайно. Венера доверил ему больше, чем другим. Не как близкому человеку, а более-менее знающему в голосовых связках. Просил помощи, потому что начал чувствовать, как то, что он с трудом удерживал, тоже начало ускользать. Говорил слабее, хрипота как будто стала больше, но хотелось верить, что это только "как будто". И тем не менее, бесполезно отвергать очевидное. Без операции, с одними только упражнениями и соблюдением режима, связки живут всё равно что на хлебе и воде, и со временем станет только хуже. Откладывать деньги на операцию было тяжело, хотя получалось, да и родители всё ещё финансово помогали. Но идёт время, а вместе с ним – прогрессирование проблемы. Вот несколько лет Венера жил, день за днём не замечая вообще никаких изменений ни в какой сфере, а потом, один раз приметив чуть бо́льшую хрипоту, начал замечать даже несуществующие ухудшения. Он осознал, сколько времени уже прошло с того злополучного инцидента, и сколько он невольно пропускает.       Многие болтали, что Мерк планирует пойти в психологию, и потенциал у него явно был. Ну, если конечно тот факт, что окружающие способны увидеть его на месте какого нибудь психолога, можно назвать потенциалом. В добавление к этому, рассказывали что руководители хора умоляют его не бросать дело, тоже пища что то про потенциал. Тогда Венеру пробивало на мысль, что с ним сейчас могло быть точно также, внутри появлялись чувства, с которыми он мучился в совсем детские годы, но он их гасил. Поэтому вторая сторона будущей профессии белокурого солиста игнорировалась на благо окружающих, а вот, веря в первую, Венера обратился за помощью.       Простые разговоры по душам. Он не доверял Меркурию всего, на пример, своей остывшей ненависти к его же персоне, но и не врал. А Мерк позволял эти недоверия, понимая, что из такого человека как Венера – раненного, пережившего огромную потерю – выбивая слова рискуешь потерять понимание, причём безвозвратно, и в погоне за всем можно остаться ни с чем.       Потом младший начал помогать по голосу, читая какие то громадные энциклопедии справочники и статьи из интернета, находя подходящие упражнения и пытаясь как то преободрить уже друга. Он сделал это сам, до того, как Венера успел попросить у него помощи, и это уже стало тихим звоночком в сердце, не услышанным на фоне всего остального. То был не последний случай, когда они внезапным дуновением читали мысли друг друга.       Внутри всё разрывалось между отчаянием, потому что лучше не становилось, и поддержкой Мерка, который вёл курс на правильное, счастливое будущее мечты, даже когда его почти не слушали или не слушали вообще. Хотелось верить ему и старший всегда возвращался, даже после самых истеричных метаний. Со стыдом, неозвучиваемыми, но читаемыми в глазах извинениями. Рост беды шёл рука об руку с расцветом чего-то такого неведомого и крепкого, как самый прочный фундамент, между двумя парнями, которые, слепленные из одного материала, выросли в совершенно разное, но тесно переплетающееся между собой.       Десятки точек на нотном стане, знакомых как собственные пять пальцев, они как его отчаяние и надежда, идущие рядом, порождающие абсолютный диссонанс. А старая партитура, замытая слезами, теперь вызывает и страх, и что то тёплое, такое близкое к счастью...

***

      Связь, начавшаяся с помощи и ничего бо́льшего, текла вместе со временем, увеличивая напор. Венера и Меркурий находили темы, отвлечённые от всей этой локотни со здоровьем. Меркурий делал весело оформленные записки, вместо слов, которые напрягали связки его "пациента", а Венера одаривал его лёгким поднятием уголков губ, которое заставляло чувствовать себя особенным. Белокурый солист учил самым важным темам в музыке, а его красноволосый ученик через весь класс швырял ему шпаргалки по алгебре, потому что первый опять пропустил тему, сбегая на свои репетиции. Он конечно старался быть прилежным учеником, но в метаниях между двумя образованиями приходится чем то жертвовать.       А самое главное – Венера больше ему не завидовал. Не завидовал его счастью. Потому что теперь он был частью. Пазлом радости, который составлял общую картину. Или, может, чем то отдельным, что вызывает чувства, чуть светлее чем другие. Только он об этом ещё не знал, да и сам Меркурий навряд ли мог объяснить.       Они стали близки. Так, как ни один из них не был близок с кем то другим раньше. И до точки, когда больше нет тревог, до точки счастья, до точки, где нет никаких отвержений чувств, созданных страхом, оставалось совсем немного, и именно в этот момент случилось одновременно страшное и ликующее чудо. Появился доступ к операции.       Теперь точно понятно, чем было то помутнение, жившее в сердце Венеры вместе с чувствами, старательно рощенными Меркурием. Опасаться есть чего – не успеть попасть к специалисту и потерять голос окончательно, или попасть, но потом услышать, что заниматься пением нельзя и никогда не будет можно. Да, это желание до сих пор жило, оно прошло с ним через года, через тысячи чувств, миллионы мыслей и целей, не угаснув. И новость, что все годы жизни, прожитые с мечтой и надеждой, были напрасны, потому что ничего не оправдается, что вся эта ерунда с этой операцией, которая тоже потратит силы не одного человека, была бесполезной тратой времени... Венеру рвало между тем, что тогда он захочет покончить жизнью, и существованием того же Меркурия, который был уже дорог наравне с желанием пения. Раньше в подобных случаях низкая самооценка всегда заставляла думать: а дорог ли он другим людям? Станет ли его кончина для них таким уж горем? И какое же чудо, что тогда он всё-таки отбивал эту идею, потому что теперь у Венеры есть такой чудесный белокурый солист, такие чудесные чувства к нему, настолько сильные, что желание быть рядом с ним перекрикивает мысль "а нужен ли я".       И он тоже был рядом до последнего момента, впервые за всё время по-настоящему не боясь, что кто то что то может подумать. Хотелось просто увидеть в любимых глазах доверие и негласное доказательство взаимности своей страсти. И Меркурий это увидел, мысленно молясь на то, что всё будет хорошо.              ...Кажется, дышать стало легче, когда он узнал, что операция прошла без происшествий – как будто до этого кто то сжимал лёгкие, да и все внутренние органы в общем. А после того, как он увидел улыбчивое лицо дорогого человека в палате – захотелось плакать, потому как чувств оказалось слишком много. Тогда Меркурий окончательно понял – он любит, а Венере было достаточно притронуться к чужой руке и посмотреть, чтобы знать, что он любим и показать взаимность. Они тогда ничего не сказали, только делали. То тепло на губах, те лучи солнца, проходящие сквозь полупрозрачные больничные шторы, стали знаменованьем счастливого будущего, из мечт вылезшего в реальность.       И больше не важны никакие ноты, потому что песню своего счастья Венера знает наизусть.              Реабилитация была не такая, как много лет назад. Не вязкая, не наполненная тоской, а после страшного известия – болью и унынием. Наоборот, тёплая, когда почти каждый день был какой то прогресс. Меркурий был ангелом, присутствие которого чувствовалось в палате даже когда он был в совершенно другом месте. Ангелочек, который вытянул возлюбленного из однородной пучины существования, в которой он мог провести всю жизнь, не говоря уже о самоустранении.       А белокурый солист, в свою очередь, весь трепетал, когда в свете из окна видел небольшую улыбку – для него не было ничего дороже. Да, у Венеры всё равно был острый язык, он мог слабо стукнуть из за какой то шутки или просто от недовольства, но нежность глаз, плавность рук, когда он дотрагивался до щеки, вызывали желание плакать в умилении, и Мерк готов быть "идиотом" и всю жизнь получать затрещины и хлопки по плечу. Его небольшому злому солнышку можно.       Но вместе с безмерной любовью, после операции понадобился упорный труд. И ещё больше увеличилась надобность в нём, когда несостоявшегося певца выписали. Надо было возвращаться в привычный ритм учёбы и рутины, а они уже не малые дети, экзамены не за горой, а там и выбор образования, профессии и прочей взрослой бурды. Хотя, в моральном плане, куда ж им дальше взрослеть?       И одновременно нужно было переходить к сложному делу. Поющий человек, который на долгое время прекратил работу, может вернуться с прежней силой? А теряет ли он свой навык, или это навсегда? Говорят, что "талант не пропьёшь", всё таки.       Меркурий заставлял старшего петь распевки и упражнения, даже когда тот начинал, как маленький, канючить, мол "у меня голос хуйня", "я не могу это слушать" и прочую бурду. Да, ноты, интервалы заставить, попросить озвучить получалось, но песню, даже самую крохотную, не мог. Иногда даже до серьёзных обид и конфликтов доходило, но те быстро угасали, а песни-то не пелись.       Очередь настигнет и старую, замытую слезами партитуру. Свет счастья упадёт и на неё. Это ноты счастья, забытого на годы, но проросшего с новой силой, через тысячи преград...

***

– куда ты меня, блять, тащишь? – это сюрприз! Идти ты можешь быстрее? – да тут пол-лестницы нет, ещё и в темноте блять! Я щас наебнусь где нибудь! – не "наебнёшься", я ж держу. Давай, почти пришли!       Старый, уже нерабочий корпус здания культуры. К нему уже давно пристроили новый, с более оборудованным залом и всем таким, вот уж непонятно почему, при этом даже старый не снеся. Меркурий помнит, как совсем-совсем малым здесь пел, и уже солистом был. Маленький да удаленький, одним словом. Да что там, тут даже Венера ещё с хором выступал, правда, сейчас это место мало узнавал – после пожара корпус родные строители не узнают, а с него, который здесь был ещё пятилетним дитём со слегка исказившимися воспоминаниями, так и вовсе взятки гладки. И ещё меньше он понимал, зачем и в какую именно точку Мерк его тащит. Зарезать хочет и ещё раз подпалить, для уничтожения улик? Или в сталкеры записался? А Венера-то ни под чем не отмечался, его за что?       Зал. Описывать в нём особо и нечего: скрипящие хлипкие полы, кресел нет, по очевидным причинам; шторы, снять которые, видимо, забыли, так что потрёпанные отрепья так и висели на соплях. Единственное, что смущало во всей этой мёртвой обстановке – небольшой столик в центре сцены. Не новый, но и явно не с пожара тут находится. Поставили как ненужное барахло? Не похоже, без поломок вроде. Конченые сектанты поставили для духов поющих предков? Ну а что, они могут. На нём лежали какие то партитуры, мелкие записки. Меркурий по-хозяйски начал перебирать их, что то напевая под нос. – погодь... Это ты тут устроил... Птрх, вот это? – спросил Венера, наблюдая за копошением через плечо возлюбленного. В руках последнего показался подозрительно знакомый лист. Лист, оборвавший свою значимость из за одного несчастья. И сейчас парень почувствовал, что она возвращается для его сердца. Знак его желания, мечты и любви, незабывавшийся не один год.       Тогда, может, пора закончить старое дело и идти дальше? Как в детстве? – да так, балуюсь. И не я один, между прочим, – Меркурий протянул ноты, – не хочешь закончить дело девятилетней давности и пойти дальше? Старший поджал губы. – опять ты со своим... – но листок принял, – я ж говорил уже. – профессионалы должны откинуть слово "не хочу". К тому же, я добиваюсь того, что мне нужно. – а кто тебе сказал, что я собираюсь в профессионалы идти? – знаю.       Венера тяжело вздохнул, бегая глазами по тексту и нотам. Такие знакомые и родные. Мальцом он дороже них ничего в жизни не знал, да и сейчас понимает, что под золотые замки́ положить готов.       Десятки точек на нотном стане, знакомых как собственные пять пальцев, они как падающие звёзды. Загадывай желание, самое заветное, что таилось в душе так долго, и оно обязательно сбудется. Венера бегает глазами по строчкам. В детстве этот текст был отображением его видения мира. Тогда он был счастлив. И сейчас счастлив. Здесь его место под солнцем: там где живы его желание и возможность петь, там, где Меркурий, там, где все его самые-самые близкие. – Есть на далёкой планете... – тихо проговорил Венера, смотря на возлюбленного в каком то неверии. Тот факт, что это всё возможно, до сих пор был за пределами понимания. – ...город влюбленных людей.. – почти зашептал младший. По щекам были готовы покатиться слёзы от радостных искр в родных глазах. – Звёзды для них по-особому светят. – Небо для них голубей. – Белые стены над морем, белый покой и уют... – парень был благодарен. Благодарен возлюбленному, благодарен судьбе, которая подарила ему первого и обернула всё происходящее вот так. Людям, которые всё равно ценили его, даже когда он жил своим несчастьем. Теперь сердце билось одновременно взбудоражено и умиротворённо. Жизнь не кончится ни сегодня, ни завтра.       Венер, желание исполнено.