Городской Призрак (КРИПИПАСТА)

Планета Земля. Эта история случилась в Японии. В современном городе, всё так же укрытом солёными ветрами с недалёкого залива, рос стеклянный дом. Но не тот унылый небоскрёб, а пятиэтажный прямоугольник с ровными окнами, словно идеально нарисованными клетками тетрадной страницы. В одной из них, на четвёртом этаже, жил юноша. Его звали Дзюнсихиро Фуджикава, но друзья называли его просто Дзюнси, хотя друзей у него было… немного. Дзюнси писал — не стихи, не рассказы — он писал и творил буквально самого себя, телеграммами, обрывками фраз, фотографиями наполовину пережитых снов. Ведь жизнь его всю дорогу ходила по краю: в один миг он заливал комнату светом, болтая о планах на будущее, а в другой — лежал без сил на кровати, ощущая, как подушку плавно обволакивает последняя грань мыслей. Психолог сказал ему: «Веди журнал. Пиши. Не позволяй мыслям затихнуть и дай им голос!». Так у Дзюнси появилось электронное дерево памяти, напоминающее простой планшетник — устройство, сильно похожее на «e-book» (электронную книгу), в которое он стянул записанные мысли: дневники сна, пропущенные ощущения в теле, обрывки чужих фраз, услышанных по радио. Сначала это было лекарством. Потом — привычкой. Но с некоторых пор на страницах начали появляться записи, которых он не помнил от слова совсем. Записи от другого лица. Ни голос, ни стиль письма не его, но под его пальцами. Под запястьем теперь словно вибрировало чужое сердце… Оно звало себя именем Джефф. Ночью, когда город выдыхал, а пульс фонарей переходил на ровную, сдержанную частоту, Джефф вставал из тени сна и выходил в этот мир, которого его создатель не знал. И каждое утро Дзюнси просыпался с ощущением свежей раны на душе, и невидимым шрамом на коже… «Может, Я — это больше, чем я есть?..» — писал он когда-то, казалось бы, самому же себе. Сейчас же он задавал другой вопрос: «А если во мне живёт тот, кого я больше не готов выносить?..» Дзюнси долго смотрел в экран «электронного дерева». Белый свет выводил глаза из равновесия, но он всё равно упорно прокручивал страницу за страницей — будто надеялся поймать ту секунду, в которую его рука перестала быть его. Записи Джеффа были хаотичны, нервно отрывисты, как шаги в пустом и мрачном коридоре. Но в последней строчке, оставленной, как кажется, этой ночью, было нечто новое. «Ты не спишь. Ты просто прячешься! Спать и не видеть сны… какой кошмар, так!». Фраза ударила в грудь так, будто это сказал кто-то, стоящий за спиной. Дзюнси выдохнул — медленно, осторожно, как будто бы до глупости побоялся спугнуть собственную тень — и подошёл к окну. Там, в глубине стеклянного города, отражения множились: каждый свет автомобильных фар распадался на сотни бликов, и в каждом из них будто угадывалась чья-то форма. — Я не прячусь… — прошептал он, не веря своему голосу Но пустота комнаты знала правду лучше него. Он снова открыл планшетник — и заметил ещё одно: возле строки Джеффа теперь появлялась маленькая пиктограмма — красноватый след пальца. Будто автор оставлял касание не стилусом, а чем-то более живым. Дзюнси провёл по ней. И вдруг вспыхнула новая надпись, будто дожидавшаяся момента: «Ты же хотел партнёра? Я твой незавершённый будущий партнёр! Шажок в будущее. Ты просто боишься расти всё выше и выше…» И… Эти слова были слишком… точными. Слишком такими, какими могли бы быть мысли, о которых он сам себе запрещал думать. Сердце сжалось. Он вспомнил, как на последнем приёме психолог спросила: «Что вы чувствуете, когда просыпаетесь с этими… отметинами?» Он тогда долго молчал. А потом ответил самое честное — и самое стыдное: «Как будто меня кто-то пытается защитить. Но слишком грубо.». Теперь он понял — он и правда не один. И эта вторая личность не стремилась ранить. Наверное, Джефф был… чем-то вроде броневой пластины, слепленного из страха и издержек взросления вперемешку с юношеским максимализмом. Личность, которой он не дал слова, так что она сама вырвала его…

***

Я не сразу понял, что это утро принадлежит мне. Сначала был только хруст — не костей, нет, а скорее уж самого воздуха, будто кто-то разорвал картонную бумагу, тонкий лист сновидения. А потом тишина изменила вкус, и я понял: наконец-то он отпустил руку с руля. Дзюнси устал, да… Дзюнси дрогнул. Дзюнси дал мне шанс вдохнуть. Какая же смешная, болезненная радость — впервые чувствовать себя настоящим! Не эхо в его голове, не тенью под ребром, а отдельным. Самостоятельным. Не вынужденным писать чужим почерком… а способным оставить след там, где меня никто не звал. Мир оказался слишком ярким — почти оскорбительно живым. Неприлично живучим. Ширмы окон дышали светом, пыль висела над полом как частицы памяти былых хозяев домов, а мои собственные мысли были громче, чем шаги в пустой и гулкой квартире. Они поднимались ввысь, как волны, всё выше и выше, не спрашивая разрешения. «Я живу». Я повторял это шёпотом, словно мантру, и каждый раз ощущал, как внутри меня раскрывается что-то новое. Я живу. Я — ДЖЕФФ. И я имею право наконец-то… действовать. Но действовать — это ведь не про кровь, насилие или злость, нет… Действовать — это наводить порядок в мире, который слишком давно держал меня внутри черепной коробки. Подправить реальность там, где она изрядно прогнила. Исправить! Сгладить её углы так, как мне нравится. Хоть мелочами: передвинуть предметы, поменять подписи в дневнике, оставить знаки, чтобы тот, кто спит, проснувшись, понял — он больше не один. И не главный. Уж точно не главный!.. Это было восторгом. Это было победой. Это было первым вкусом собственного «Эго». Но, как и всякая свобода, она длилась слишком ярко, чтобы не оборваться. А потом… был свет. Вспышка. Ошибка тела. Миг, в котором мы столкнулись лбами — Я и Он — и оба рухнули в беззвучную яму.

***

Дзюнси проснулся уже в белых стенах. Он услышал свою дыхательную маску раньше, чем понял, где находится. Сначала всё плыло — больно, но как будто далеко. Потом запах — стерильный, чистый до тошноты. Потом голосов врачей — приглушённых, уставших. Ему сказали, что он упал. Сильно. Что разбил лицо. Что «повредил себя при потере контроля». Он кивал. Он даже пытался улыбнуться — беспомощно, словно извиняясь. Но настоящая странность началась позже, когда он впервые встал перед зеркалом. Его лицо побледнело, словно кожа только что умершего человека, который парадоксально был живее всех живых. Или мёртвых — уж точно. Шрамы на его щеках были чертовски аккуратными — работа хирургов. Лёгкие линии, ещё розоватые. Они будто не принадлежали его коже, но и не были чужими. Отражение смотрело на него внимательно, как будто оценивая, достоин ли он собственной внешности. И тогда он услышал… Не голос. Скорее — направление мышления. Плавный поворот мысли в сторону, которой он сам бы никогда не выбрал. Как будто кто-то подвинул стул внутри его головы, чтобы удобнее было сидеть. Он хотел испугаться, но вместо страха пришло что-то другое — нечто мягкое, тёплое, безумно правильное. Неожиданное счастье. Будто он наконец-то нашёл недостающий кусочек себя, который всё это время лежал где-то совсем рядом, но был покрыт пылью забвения. Будто кто-то помог ему принять то, что он всю жизнь скрывал. Он тронул пальцами свой шрам. И улыбнулся — не своей улыбкой. Немного шире. Немного тише. «Так вот какой я на самом деле…» — подумал Дзюнси Но мысль звучала так, будто её продиктовали. И он даже не возражал. Он шёл по коридору больницы, чувствуя, что внутри него переплетаются голоса — но не враждуют. Они срастаются, словно две половины, которые всегда должны были быть одним целым. Он был счастлив. По-глупому. По наитию. Как человек, который вдруг осознал, что он больше не один. А где-то в глубине сознания кто-то улыбался вместе с ним — шире, увереннее, прямее. И впервые Джефф подумал: «Теперь мы оба живём! Теперь мы оба живые!».