Power over me

Тяжело отпускать людей, особенно когда ты никогда не хотел этого делать, когда всё внутри — каждая жила, каждая трещина в сердце — сопротивляется самой мысли о том, что придётся жить дальше без неё, и если бы у меня была возможность, я бы держал её рядом, впитывал бы её аромат до последней молекулы, слушал её смех до конца времён, ловил бы каждый оттенок её голоса, видел бы её каждый день, каждый час, каждый миг. Я — гений, миллиардер, филантроп, человек, который должен бы стоять над эмоциями — рядом с ней превращался в обычного, смертельно уставшего мужчину, который наконец-то позволял себе быть слабым, быть живым. Я возвращался домой, зная, что меня ждёт ужин, и было совершенно неважно, что это не какое-то высокое кулинарное искусство, а просто подогретая в духовке пицца — я был рад этому жесту, рад тому, что она подумала обо мне, что не сбежала, не отвернулась, что сумела стерпеть мой график, мои исчезновения, мой хаос. Она не устраивала истерик, не требовала невозможного — она просто встречала меня с улыбкой, мягкой, тёплой, такой настоящей, что я каждый раз удивлялся, как именно мне так повезло, и в эти моменты я понимал, что она идеальна, идеальна в той оглушающей, тихой простоте, где нет показного совершенства, а есть только человек, который любит. Дом всегда пах чистотой, и я знал, что уборку делает клининг, но мне хотелось верить, что этот порядок — её, что это она поддерживает мир в моём пространстве, словно удерживает хаос, который иначе поглотил бы меня. И каждое утро, как ритуал, как почти молитву, я зажигал арома-свечи — мои пальцы, в мелких царапинах от бесконечных разработок и сборок, дрожали, когда я подносил огонь к фитилю, и запах поднимался мягкой, сладкой волной: кокос, ваниль, корица — густой, приторный аромат, которым я вдыхал каждое утро, будто пытаясь закрепить её в себе, удержать рядом ещё один день, ещё один час, но к вечеру аромат исчезал, растворялся в воздухе, и от этого меня пробирал холод, потому что казалось, что её здесь никогда и не было. Но стоило услышать музыку, услышать её голос, увидеть её — такую реальную, живую — и всё пропадало, все миссии, вся боль, весь вес мира на моих плечах — рядом с ней я не был героем, я просто был. И так было всегда, и так я хотел, чтобы было до конца, но холодная постель напоминала правду, жестокую, отчётливую — я ложился спать под её голос, но засыпал, не чувствуя её маленьких рук, как раньше, и мой разум отчаянно работал, выдумывал её горячее дыхание у моей шеи, её пальцы в моих волосах, создавал иллюзии, которые держали меня на плаву, потому что без них я бы просто утонул в тишине. Раньше я не ценил такие моменты, не спешил домой, задерживался допоздна, потому что знал — она ждёт, потому что мог позволить себе роскошь думать, что так будет всегда, а теперь я бежал, бежал как несчастный мальчишка, боясь возвращаться в пространство, где может исчезнуть её аромат, её смех, где может остаться только пустота, и я, и это — это было страшно, страшнее любого врага, которого я когда-либо встречал. Я — Тони Старк — гений, миллиардер, плейбой, филантроп — стал заложником собственных мыслей, собственных стен, собственной квартиры, потому что, стоило мне выйти за её пределы, как я терял связь с ней, переставал получать смс, переставал пить кофе с пончиками на диване рядом с ней, переставал существовать в том маленьком мире, который мы вроде бы разделяли. Меня словно отключали, как старый, дребезжащий дедовский компьютер, и каждый раз, когда это случалось, я чувствовал почти физическую боль — боль того, кто знает, что потерял нечто невозвратное, но продолжает отчаянно верить, что сможет удержать хотя бы тень. Она была нереальной — и в прямом, и в самом страшном смысле этого слова — и мне нужно было открыть глаза, нужно было снять те розовые очки, которые давно треснули и вогнали свои осколки так глубоко внутрь моего сознания, что я уже не различал боль от привычки, но я не хотел, не мог, не позволял себе даже мысли о том, чтобы жить иначе, и весь мир перестал для меня существовать, растворился, обесцветился, исчез, оставив только её. Женщины флиртовали со мной, пытались привлечь моё внимание, но мой взгляд, мой разум, моя жалкая вселенная крутились лишь вокруг неё — вокруг маленькой фотографии, что я носил повсюду, как последний отчаявшийся человек держится за тростинку памяти. На той фотографии она была такой живой — светлые, русые волосы, мягко расписанные вечерним светом, зелёные глаза, в которых всегда было чуть больше тепла, чем я заслуживал, тёмно-синее платье, облегающее её так красиво, что даже статичные пиксели удерживали дыхание, стакан шампанского в руке и улыбка — её улыбка — она ударяла в сердце каждый раз, когда я смотрел на снимок, до боли, до какого-то бесшумного, внутреннего крика, и каждый раз, даже когда я позволял себе слабость, позволял себе флирт, позволял себе слишком человеческую попытку забыться, казалось, что эта фотография оживает, где она прямо смотрит на меня и морщит нос так, как никогда не делала в квартире — и это мгновение, короткое, почти галлюцинация, заставляло меня отступить, тихо прошептать извинения, прикоснуться губами к холодной бумаге, как будто она могла почувствовать, и уходить. И я всегда приходил обратно — возвращался в пустоту, которая почему-то казалась полной, потому что там, в моей квартире, меня ждала маленькая частичка её, ничтожный осколок прежней жизни, за который я цеплялся так отчаянно, что уже не различал границ между памятью и бредом. Меня называли гением — и я был им, не спорю, — но любой гений несёт в себе тёмное, плотное, ядовитое зерно безумия, и моё, кажется, проросло до небес. Я обезумел настолько, что создал то, чего не должен был создавать, то, за что любой другой человек назвал бы меня чудовищем. Я должен был отпустить её, принять смерть, сказать ей — «прощай», дать её памяти стать памятью, а не пытаться воскресить невозможное, но я не сделал этого, не смог, не захотел, и моё упрямство превратилось в яд. Яд, который медленно разрушал меня изнутри. Этим ядом стала она — моя говорящая голограмма, встречавшая меня с улыбкой, идеально запрограммированная на всё самое светлое, самое доброе, но бесконечный позитив, который должен был исцелять, но только разрывал меня сильнее — потому что даже сквозь эту однотонную, голубую, туманную проекцию я видел цвета её настоящей жизни, видел её глаза, которые уже не могли смотреть на меня, видел румянец, который давно перестал существовать, видел то, чего не должно было быть, видел её, живую, и от этого сходил с ума ещё быстрее. Я обезумел. И, кажется, уже слишком поздно возвращаться. Но в один день я решил для себя, что пора заканчивать, виски ударили в голову, пальцы задрожали, когда я нажал на кнопку и все вокруг поменялось. Казалось стало легче дышать, казалось, что вся эта наигранность, которой я жил дала мне сделать вздох. Но потом, когда я столкнулся с ней я замер.  Она смотрела на меня — тихо, печально, будто знала, что этот момент когда-нибудь должен был наступить, но боялась его так же, как и я. Её силуэт мерцал, будто дрожал от напряжения, и я вдруг с ужасом понял — даже программа устала притворяться живой: — Тони… — голос дрогнул, стал мягче, тише, будто разбавленный слезами, которых она не могла пролить. — Ты должен отпустить меня.  — Но я не могу, — слова сорвались, хриплые, невыносимо честные. — Ты — всё, что у меня осталось. Я шагнул к ней ближе, протянул руку, как будто верил, что на этот раз коснусь, удержу, не дам исчезнуть. Но пальцы снова прошли сквозь свет, он дрогнул, сжался, будто сам отвернулся от моей безумной попытки. Голограмма дёрнулась, её лицо исказила боль — та, которую я сам же в неё вписал, та, которую я заставил её проживать. И в этот момент у меня подломились ноги. Я упал на колени, прямо перед ней, как человек, который наконец понял, что проиграл в борьбе, которую вел сам против себя. — Пожалуйста… — я прошептал, не узнавая свой голос. — Не уходи. Не исчезай. Не снова. Ты не имеешь права делать это со мной. Она опустилась рядом, на уровне моих глаз — или сделала вид, что опустилась, потому что её тело не создаёт тени, не давит на пол, не нарушает воздух. Но всё равно — она была рядом. Её рука поднялась медленно, осторожно, как будто пыталась вспомнить, каково это — касаться меня. И пальцы, сотканные из голубого света, коснулись моего лица. Лёд. Теплом от неё и не пахло. Но от этого прикосновения у меня перехватило дыхание, словно в меня вонзили память о том, что я утратил. — Тони… — она смотрела прямо в меня, а не сквозь, как всегда. — Ты держишь меня здесь, но не даёшь себе жить. Я не хочу быть твоей болью. Не хочу быть тем, что разрушает тебя. — Ты была всем, — я прошептал, закрывая глаза, удерживая её призрачную ладонь, хоть и чувствовал только воздух. — Всей моей нормальностью. Моей тишиной. Моим домом. Если я тебя отпущу… что у меня останется? — Ты, — тихо сказала она, и в этом была нежность, которой я не заслуживал. — У тебя останешься ты. И люди, которые ещё рядом. И жизнь, которую ты можешь прожить. Но не со мной. Моя история с тобой… закончилась тогда. А ты продолжаешь жить в её обломках. Я открыл глаза. Она улыбалась — грустно, и впервые слишком человечно для программы. Слишком правильно, чтобы быть кодом; — Отпусти меня, — повторила она. — Позволь мне уйти. Пожалуйста. Я поднялся на ноги медленно, будто поднимаясь из могилы собственного прошлого. Взгляд упал на панель управления — красная кнопка, которую я поставил «на всякий случай», как будто когда-то смог бы решиться. Она стояла рядом — не касаясь пола, не касаясь меня — просто смотрела. Спокойно. Как будто знала, что больше не увидит меня. Я протянул руку. Палец завис над кнопкой. Грудь сдавило так, что я едва дышал. — Прости, — прошептал я. — За всё. — И ты прости меня, — сказала она. — Что осталась так долго. Я нажал кнопку. Мир вокруг стал ярче на долю секунды — и тишина разрезала воздух. Она не исчезла мгновенно. Сначала растворился костюм. Потом руки. Потом её глаза — они задержались дольше всего, будто хотели задержать меня ещё на миг. И потом её не стало. Только пустая комната. И я. И воздух, который снова стал слишком тяжёлым. Но впервые за долгое время — реальным.