американо

Он сваливается Умути на голову, как гром среди ясного неба. То есть, практически буквально: падает под ноги, распластавшись по тротуарной плитке в нелепой позе, на одной из улочек Итэвона. Он несдержанно матерится и поднимает голову, чтобы оценить внезапно появившееся препятствие, пока Умути стоит, глупо хлопая глазами. Трогательно сведённые к переносице брови не дают воспринять выражение лица незнакомца как суровое, хотя на это явно чувствуется расчёт. Немая сцена длится пару бесконечно долгих секунд, финалом которой становится не блещущая интеллектом широкая улыбка, расползающаяся по лицу жертвы гравитации. — Ох, — говорит он, резко вставая на ноги, как заправский акробат. — Извините. — Ничего, — Умути невольно улыбается в ответ и, за каким-то чёртом, заправляет прядь розовых волос за ухо, глядя незнакомцу в глаза. — Я вас не задел? — Нет, только напугали. — Извините, — повторяет он и никак не перестаёт улыбаться дурашливой, счастливой улыбкой. Умути кивает, принимая извинения, и уже думает пойти дальше, но этот странный парень — ни дать, ни взять Икар, — говорит то, чего ни по какому сценарию говорить не полагалось: — Вы… вы очень красивая. Это мило, кто бы спорил, но Умути к такому не привык, да и знакомиться на улице ему как-то вовсе не хочется. Поэтому, улыбнувшись шире, он поправляет полу розовой шубки, демонстрируя головокружительно длинные ногти, и весело поправляет: — Красивый. — А? Ой. Ой, извините. — Повторяетесь. Вся эта ситуация, при полной абсурдности и очевидной опасности, не вызывает и тени тревоги, вот что странно. Он явно собирается извиниться в четвёртый раз, но успевает себя остановить и коротко смеётся, как мальчишка, признающийся в том, что это именно он разбил окно в школьном коридоре. — Чхве Сан. — М? — Это моё имя. Чхве Сан. Умути теряется. И спешит. Ещё немного, и он начнёт откровенно опаздывать, а этого он терпеть не может. — Простите, но я спешу. — Но имя. Скажите хотя бы имя, умоляю! Под таким напором Умути теряется ещё сильнее, совершенно не понимая, как себя вести и что ответить. — Я действительно спешу. Сан смотрит на Умути так, словно он — средневековый монах, и ему вот только что явилась Богородица и заверила, что он — отличный парень. Со смесью трепета, ужаса и восторга. — Знаете… Я никогда об этом не знал, но сейчас вспомнил, что вы мне снились всю жизнь. Кажется, я всю жизнь вас искал. Умути невольно хихикает в ладонь, потому что более странных и более банальных комплиментов он ещё никогда не получал. — А вы, случайно, не ходили на курсы пикапа? — Ну что вы, — Сан смешно дуется несколько секунд. — Я от всего сердца говорю! Не скажете, как вас зовут, да?.. Кажется, он действительно разочарован этим фактом, и Умути даже жаль его, но, вместо того, чтобы сжалиться и представиться, он загадочно улыбается и выдыхает почти томно: — Кто знает, может быть. Я подумаю. А сейчас мне пора. — Но как я узнаю о вашем решении? — Найдёте, если так уж хотите, — заверяет объект внезапной страсти и делает несколько шагов вперёд. — Ну хотя бы одну подсказочку! Пожалуйста! Я не хочу потратить половину жизни на поиски! — Xlov. Вот вам подсказка. И решительно идёт вперёд, потому что до начала класса осталось каких-то полчаса, а ещё надо дойти, переодеться и хоть немного размяться. Но он успел заметить, как на мгновение брови незнакомца разлетелись в удивлённом вопросе, но не стал ничего объяснять. Пусть поломает голову. Название студии — более чем достаточная зацепка для того, кто действительно захочет его найти. А он не захочет, скорее всего.

˚ ༘♡ ⋆｡˚ ❀

Хён почти дремлет за стойкой ресепшен, уже выложив в инстаграм расписание студии на неделю, смонтировав целых два ролика в тик-ток по классам Руи и Хару, и даже выложив анонс встречи в закрытую группу какао-ток для Умути. А ещё только немногим позже полудня. Когда бедняга Хён решает выйти за кофе в соседний 7\11, колокольчик на двери студии мелодично звякает, впуская нового посетителя. Хён улыбается немного нелепой, но совершенно добродушной улыбкой напряжённому молодому человеку. Но это ничего — многие смущаются, когда приходят в Xlov впервые, ведь признать себя даже среди своих не всем просто. Поэтому он, как гостеприимный хозяин, улыбается теплее и ободряюще кивает. — Добрый день. — Добрый… а, да, добрый. Конечно, день, да. — Не волнуйтесь, пожалуйста, — ласково просит Хён, опираясь руками на стойку, и его голос звучит уютно, как тёплый плед в холодную погоду, — тут все свои. Гость неловко трёт загривок, смущаясь ещё сильнее, но всё же подходит ближе, и Хён видит, как покраснели его уши. — Ну что же вы так волнуетесь? Рассказать вам о студии? Или вы пришли за чем-то конкретным? — Я, — гость, бедолага, чуть не заикается, — дело в том, что я кое-кого ищу. Хён приподнимает бровь вопросительно. — Вот как? И кого же? Посетитель краснеет уже весь, даже его шея покрывается красными пятнами. — Я… это будет звучать очень глупо, но я не знаю. — Задачка не из простых. — Да. И я не уверен, что пришёл куда нужно. Хён немного размышляет, оценивая парня на предмет адекватности. И всё же решает попытаться помочь. — Тогда, давайте попробуем это прояснить. Кого же вы ищите? Парень тихо стонет и коротко жмурится, настолько смущённый, что Хёну хочется его обнять и погладить по буйной головушке. — Я… я даже имени не знаю. И, если уж на чистоту, то я не знаю, парня или девушку я ищу. Хён кивает, принимая это в высшей мере непонятное объяснение. — Но это кто-то конкретный? — Да. У него… у неё? Ох, чёрт! Ярко розовые волосы по плечи, безумная розовая шуба и совершенно невероятная улыбка… К концу предложения взгляд гостя откровенно плывёт, а Хён облегчённо выдыхает. — Тогда вы по адресу. А что вы хотели? — Найти её… Его… Я обещал. Яснее не становится, но Хён до того добряшка, что, глянув на часы и поняв, что класс по йоге закончился минут двадцать назад, а до следующего ещё почти полчаса, достаёт свой телефон и набирает номер. — Привет, Ум. Тут к тебе пришли. Не знаю… Симпатичный молодой человек, весь на нервах. Говорит, что обещал тебя найти, и вот, видимо нашёл. Хорошо, я скажу. Несчастный смотрит с невероятной надеждой в тёмных глазах, и Хён улыбается ему снова. — Сейчас она подойдёт. Правда, я не знаю, какое у неё сейчас настроение, может и он. Ой, а вы же не собираетесь обзываться? Гость промаргивается а потом торопливо мотает головой: — Да что вы! Я… Я очень даже наоборот! Хён тут же успокаивается и кивает в сторону небольшого дивана, истошно фиолетового цвета. — Можете вот тут подождать, водички попейте. Вы всё же очень волнуетесь. — Я в жизни так не волновался. Пока гость жадно пьёт воду, к ресепшен подходит Хару, кладёт локти на стойку и улыбается Хёну. Но ничего не успевает сказать, заметив новенького в крохотном холле. Он кидает на него взгляд, потом вопросительно смотрит на Хёна. — А это, кажется, ухажёр твоей мамы. На этих словах бедняга закашливается водой и так округляет глаза, что делается похожим на сову. Но Хару осматривает его без тени сочувствия, оценивающе и даже строго. — Да? Симпатичный. Хэй, господин. Обидите её — вам хана, ясно? Кажется, ему ничего не ясно, но кто сказал, что боевое крещение может быть лёгким? Буквально через пару минут в холл входит Умути, вытирая волосы лежащим на плече полотенцем, и смотрит на пришельца, не скрывая удивления. — О, Сан? Тот подрывается, словно перед принцессой, и глупо кланяется. — Вы запомнили… Умути подходит чуть ближе и улыбается очень мягко, даже, кажется, радостно. — Ну вот, а вы говорили «половину жизни». Всего-то три дня понадобилось, чтобы меня найти. Вообще-то, Умути — совсем не Руи, он не склонен кокетничать с каждым встречным, но сейчас он прикусывает губу и мягко поправляет тонкую майку, толком не скрывающую ничего под собой, и смотрит из-под ресниц, прямо в глаза. — Пощадите… Я же смертный. Умути смеётся, потому что это звучит так глупо и так трогательно. — Ну что ж, вы выполнили довольно непростую задачу. — Может, я заслужил узнать ваше имя? Наверное, он и правда заслужил, потому что отказывать больше не хочется. — Умути, — говорит он чуть более томным, чем обычно, голосом, и протягивает руку. — Рада с вами познакомиться. Вместо рукопожатия, даже лёгкого, Сан наклоняется и касается губами нежной кожи тыльной стороны ладони своей зазнобы последних дней. — Удивительное имя, очень красивое. — Оно значит «надежда» на моём родном языке. Незамеченный ими, Хару уже с минуту снимает видео, потому что просто на слово сестрица Руи ни за что не поверит. А держать язык за зубами в Семье не принято. — У-му-ти, — благоговейно и по слогам повторяет Сан, и тут же гордо расправляет плечи, чтобы казаться внушительней. Отчаянно старается произвести впечатление. — Можно пригласить вас на свидание? — А с чего вы взяли, что меня интересуют свидания с мужчинами? Нет, всё же влияние Руи, оказывается, не прошло мимо. Ну вот зачем так дразниться, спрашивается? Хотя, оно само как-то получается. Сан теперь бледнеет, ойкает, сводит брови домиком, но старается звучать уверенно: — Ни с чего, если честно. Я понятия не имею об этом, но подумал — вдруг вас может заинтересовать свидание не со всеми мужчинами сразу, а именно со мной? И опять он заставляет Умути смеяться, легко и хорошо смеяться. — Что ж, Чхве Сан, может и заинтересуюсь. Не могу обещать, потому что сегодня много работы, а завтра ещё больше. Заходите часов в девять, тогда я смогу точнее ответить. У него глаза так сияют от этого согласия, пусть и не точного, что смотреть больно. Больно и приятно. — Я обязательно приду! Обещаю! Даже если случится конец света. — Давайте, все же, его отложим пока, ладно? Извините, мне снова пора. До вечера, Сан. Герой благоговейно шепчет «до вечера» и долго смотрит Умути вслед с таким лицом, словно попал в рай. Потом он медленно переводит осоловелый взгляд на Хёна и выдыхает: — Он…а потрясающая… Хару же, окончив будущий репортаж для Руи, подходит к Сану и храбро смотрит снизу вверх: — Дяденька, ты, пожалуйста, не смотри, что я не высокий. Я тебе зад надеру, если она расстроится, понятно?! — Эм… Понятно. А ты действительно… сын? — Ну уж не дочь, — Хару явно не собирается облегчать жизнь этому страдальцу. — И да, она обожает цветы. Особенно, красные. Но не розы. Усёк? — Усёк… Я усёк, да. И про розы, и про зад.

˚ ༘♡ ⋆｡˚ ❀

Умути забывает о своём неожиданном кавалере, как только включается в работу. В этом весь он и в этом вся она — целиком, без остатка. Делать что-либо наполовину Умути просто не способен, как бы ни уставал. Иногда усталости накапливается столько, что в голову закрадываются мысли всё бросить, но ещё ни разу он не проявил слабину и не поддался искушению. Наоборот — такие настроения всегда только подстёгивали работать больше, стараться лучше, отдавать себя без остатка своему делу. Поэтому, он искренне удивляется, когда, ближе к десяти часам вечера, в компании Хару, Руи и Хёна выходит из студии и видит… Сначала он видит большой букет алых анемонов, который приближается к его лицу. Через мгновение он понимает, что букет ему протягивает Сан, и цвет его лица ближе всего к лепесткам цветов. — Ох, господи, — выдыхает Умути, глянув на часы. — Вы всё это время меня ждали? — Ерунда, — отмахивается Сан и улыбается добродушным щенком. Руи, уже просмотревшая видео от младшего, звонко хихикает, ухватив Хёна под руку, как дурочка. Она бесстыже смотрит на парня, оценивает его с головы до ног, а потом немилосердно толкает Умути локтем в бок. — Хорошенький. Тебя, видимо, не ждать к ужину? Если бы не эта чертовка, Умути бы уже взял цветы и ответил что-нибудь милое, но Руи такая Руи — не поможет и сам господь. — Да ну тебя, куколка. Лицо Сана сменяет с десяток выражений за несколько секунд, от надежды до откровенного возмущения, и Умути решает проявить милосердие: — Это мне цветы? Они очень красивые. Букет оказывается на удивление тяжёлым и чуть влажным у стеблей, когда попадает в руки тому, кому и предназначался. Едва уловимый зелёный аромат — скорее намёк, чем сам запах, — нескольких десятков цветков на мгновение кружит голову. — Не обращайте на слова Руи внимания, она у нас остра на язык. Сан ошалело кивает, а потом вдруг решительно выпячивает грудь и чуть задирает голову. — Тогда, может, она права, и вы вернётесь домой позже ужина? Впрочем, Руи и Хён уже решают всё за них, направившись в сторону дома, подхватив с собой Хару, явно намеревающегося ещё раз пригрозить расправой. Умути трагически вздыхает, переложив букет в одну руку и второй поправляя шубку, намеревающуюся сползти с плеча. — Они всегда такие, — доверительно сообщает он Сану и улыбается чуть виновато. — Зато вы уже знаете, что мы слегка с приветом. Сан сглатывает, только сейчас осознав, что свидание-таки состоится. — Ничего. Я постараюсь сделать так, чтобы вы не пожалели, что согласились. Если так подумать — ну что Умути теряет? Просто вечер в компании симпатичного молодого человека, явно не имеющего глупых гендерных предрассудков. — Умути? Позвольте спросить, какое… какое местоимение мне лучше использовать к вам? Это попадает в самое сердце, куда точнее алых анемонов и глупых комплиментов. Такое уважение дорого стоит, Умути ли не знать. Невольно он расплывается в благодарной нежной улыбке, прикусывает губу и расслабляется. — Она, — выбирает он, потому что Сан явно ухаживает, как за девушкой, и самоощущение подстраивается мгновенно. — если вы не против. — Я? конечно, не против. Вы голодны? — Не особо, если честно, поела перед последней группой. Я бы предпочла пройтись, или посидеть где-нибудь подальше от шума. — Итэвон Парк? Кажется, до него отсюда идти минут пятнадцать. Этот парк на вершине холма Умути очень любит, но бывает там нечасто из-за загруженного графика. Поэтому соглашается с искренним удовольствием. — Вы очень милый, вы в курсе? Сан ловит этот простенький комплимент как манну небесную, и Умути чувствует себя то ли главврачом в сумасшедшем доме, то ли почти божеством. Странные ощущения, но приятные. Он соглашается на парк, разрешает угостить кофе и даже немного капризно — а это всё Руи виновата! — просит понести букет, потому что он тяжёлый. Сан похож на разморённого солнцем сытого кота. — Вы действительно очень красивая, — после стандартных вопросов о работе и увлечениях выдыхает Сан, когда садится рядом на одной из скамеек парка. — Я таких не видел. В смысле, вы действительно красивая. Что стоит отвечать на такие комплименты, Умути не знает, поэтому просто кивает. — Знаете, я бы хотел вас поснимать. И это не работа, это для души. Я не смогу смотреть себе в глаза и уважать себя как фотографа, если не сделаю хотя бы сотню ваших фото. — Я подумаю, хорошо? И давайте уже на «ты», этот официоз не располагает к лёгкому общению. — Тогда, вам… то есть, тебе придётся дать мне свой контакт. Иначе, как я смогу… узнать ответ? Или снова искать тебя по всему городу? Умути смеётся, потому что Сан говорит, вроде, серьёзно, но есть в нём что-то лёгкое и дурашливое, от чего с ним легко-легко. — Ты уже знаешь, где искать. Я там каждый день, с утра до вечера. Умути рассказывает о том, как они вчетвером искали деньги, лелеяли свою мечту о безопасном месте для всех, кому оно нужно, как он сам придумывал дизайн, как они нашли, наконец, помещение и обустраивали его. О том, что теперь им даже не хочется покидать своё детище, потому что оно оказалось действительно необходимо многим людям. Умути искренне гордится студией, занятиями и группами, хоть и признаёт, что до совершенства ещё очень далеко. Сан слушает очень внимательно, словно ему и правда интересно, словно он разделяет эту гордость. — Знаешь, я никогда не думал о том, что людям в комьюнити нужна такая поддержка. Тем более — на Итэвоне, где что ни заведение, то ЛГБТ-френдли. Но сейчас я тебя слушаю, и понимаю, как ты права. Вы делаете большое дело. Вот это Умути впечатляет куда больше, чем комплименты его внешности. Потому что теперь Сан видит его нутро, его самую суть, и принимает её. — Если захочешь… Если вы все захотите, я с удовольствием поснимаю вас для рекламы. Потому что она у вас, если честно, не очень. Я весь навер перерыл, пока понял, что твоя подсказка это название студии. — Реклама — дорогое удовольствие, — спокойно признаёт Умути, потому что никогда не стыдился недостатка в деньгах. — А я — крутой фотограф и у меня много друзей в разных сферах, я мог бы… — Стой. Остановись, ладно? Пока что это слишком. Мы знакомы пару часов в общей сложности, а такие предложения не делаются кому попало. Сан осекается, выразительное его лицо грустнеет на несколько секунд, но после он признаёт правоту Умути и согласно кивает. — Хорошо, — тут же соглашается Сан, — Тогда отложу это предложение. Но насчёт личной фотосессии я всё равно буду надеяться. Сан рассказывает о своей работе, о том, как его страсть началась ещё до школы, когда дедушка подарил ему простенькую камеру, и с тех пор он изо всех сил старается стать ещё более профессиональным фотографом. Умути теперь слушает с искренним участием — горящие своим делом люди всегда его восхищали. Потом Сан говорит о своих кошках, с не меньшим жаром и откровенным обожанием. И всё время шутит, то ли специально стараясь, то ли просто чувство комичного у них сходится. Как бы то ни было, Умути в этот вечер смеётся больше, чем за весь прошедший год. Когда время подбирается к полуночи, Умути зябко ёжится в не предназначенную для долгих прогулок в середине октября шубку и осторожно улыбается: — Думаю, на сегодня хватит прогулок. Я немного замёрзла, проголодалась, и меня ждут дома. А завтра классы с десяти утра. Сан выглядит откровенно разочарованным слишком быстрым бегом времени. — Давай, я тебя отвезу? — Мне отсюда до дома меньше получаса. — Тогда, я провожу? — Проводи. Сан всё больше и больше кажется безопасным и искренним, с ним хорошо и уютно, и кажется, что они знакомы уже давно. — Кстати, хотел спросить, — после небольшой паузы говорит Сан, явно подбирая слова. — Тот мальчишка, с которым ты вышла из студии. Который пониже. — Хару. Его зовут Хару. — Окей. Тот длинный сказал, пока я тебя ждал, что он… эмм… твой сын. Умути смеётся звонко и очень хорошо, приложив руку к груди. — Ну чего ты смеёшься? Ты выглядишь очень молодой, а он… ну… явно не младший школьник. Умути смеётся веселее, даже осторожно вытирает выступившую слезу костяшкой пальца, чтобы не задеть лицо длинным ногтем. — Всё верно, Сан. Хару — мой сынок. И ему уже девятнадцать лет. До того Сан смешно хлопает глазами, полностью обескураженный, что Умути не сдерживает новый приступ смеха. — Боже, что ты только подумал? Названный сын, в шутку сын. Я для всех моих — мама, а он — самый младший, вот и зову его так. Ему было пятнадцать, когда мы познакомились, я его опекала, а ему было одиноко. Так и привыкли друг друга называть. Сан выдыхает с видимым облегчением. — О, боже. Прости, я о таком и не подумал. Просто ты такая… даже не знаю, как описать. Необыкновенная, что я чему угодно поверил бы. — Ты чертовски милый. На прощание, стоя под раскидистой акацией, растущей во дворе их дома, Сан смущённо целует Умути руку и напоминает свою просьбу дать контакт, чтобы иметь возможность что-нибудь написать. Совсем чуточку подумав, Умути даёт свой аккаунт в какао-ток, желает спокойной ночи и идёт к себе, не оборачиваясь. Сердечко ласково ворочается в груди, едва не мурлыча.

˚ ༘♡ ⋆｡˚ ❀

Умути заходит в квартиру, снимает обувь, вешает шубу на вешалку и сразу идёт в гостиную, потому что знает — трое ждут его подробного отчёта. И, прежде, чем Руи накинется с расспросами, сразу говорит, доставая из шкафчика вазу для цветов: — Хорошо прошло. Да, он милый. Нет, он меня не обижал, солнышко. Да, он отлично шутит. Конечно, он красавчик. Нет, я не влюбилась. Нет, я не думаю, что из этого что-то выйдет. Слушая, Хён кивает на каждом пункте, выстраивая в голове цепочку данных, и приходит к выводу, что беспокоиться не о чем. Поэтому он сразу мягко кладёт руку на плечо Хару, чтобы тот тоже успокоился. Но Руи не успокоил бы и пушечный выстрел. — Но почему?! Умка, ты дурочка? Он классный, ты запредельно хороша. Он вон как за тобой бегает, зачем упускать? Он симпатичный, не нищеброд явно, фигура у него что надо, и он по тебе плавится, это же видно. Ты же только такого отношения и заслуживаешь! Умути вздыхает, поставив букет в воду, мягко улыбается лучшей подруге и качает головой: — Потому что, куколка, у меня слишком много дел. Я работаю по сто часов в неделю, и не всегда успеваю поспать. Какие тут романы? Руи возмущённо надувает губы и скрещивает руки на груди. — Вообще-то, — веско парирует Хён и смотрит почти строго, — ты могла бы уже что-то делегировать нам. Если ты и дальше будешь всё тащить на себе, ты не успеешь спасти мир, Ума. Ты помрёшь. — Ну правда, мам. Мы у тебя умненькие, мы справимся. А ты должна подумать о себе. — Я, милый, ответственна за прорву людей и на мне тонна обязательств. Поэтому, о себе я подумаю как-нибудь потом. — Ну вот и что с ней делать? — риторически спрашивает Хару у потолка. — А мы запрём её в комнате, — решает Руи и смотрит язвительно, — закинем туда этого красавчика, и не выпустим неделю. Будем только еду подкидывать, и всё. Умути тихо смеётся. Он давно умеет слышать не форму, а содержание слов, и понимает, как его Семья о нём заботится. Но всё же, принципы в нём сильней. — Пойду приму душ. От ужина что-нибудь осталось? Смыв с кожи усталость длинного дня и сняв лоск, предназначенный для чужих людей, Умути надевает любимую пижамку и идёт на кухню, чувствуя себя невероятно уставшим. Но, на удивление, довольным жизнью. Мальчики уже ушли к себе, а крошечка Руи, заботливая киса, уже разогрел ужин, и теперь ждёт Умути. Судя по его лицу, спокойно поесть не получится. Но Умути принимает это, как неизбежную данность, когда садится за стол. — Ну что ты так смотришь? — А ты что так глупишь? До смерти собираешься пахать на благо других? — У меня очень много дел, Руи, ты же знаешь. Студию надо рекламировать, людей набирать, мы хотели тебе маникюрный кабинет открыть… Оно же всё само собой не случится. Любовь подождёт. — Сколько она будет ждать? Пока у тебя волосы поседеют и попа покроется морщинами? Умути невольно хихикает, только положив в рот кусочек мяса: — Почему сразу попа? Сначала же лицо… Но Руи выглядит не на шутку рассерженным. Смотрит прямо в глаза и хмурится так строго, что Умути киснет. Отшутиться не выйдет. — Ты точно дурочка! Второй молодости никогда не будет, уясни это. Уработаться ты всегда успеешь, а вот покрутить романы — уже вряд ли. — Детка, но… — Никаких «но», Умути Турксун! Ты меня услышала. — Романы, как ты это называешь, отнимают слишком много сил. Руи стонет, потому что иногда с камнем проще договориться, чем с этой упёртой барышней. — Они придают сил, сколько тебе говорить. Ты думаешь, почему я всегда такая энергичная? Вот то-то и оно. Не беси меня, любовь моя, и не спорь. Умути вздыхает. И не спорит. С Руи спорить — себе дороже. Та немного успокаивается, перестаёт пылать яростью, и дальше говорит уже вкрадчиво, сочувственно, очень искренне: — Умка. Тебе нужен секс. Много регулярного, отличного секса, понимаешь? Это полезно для кожи, цвета лица, иммунитета и нервной системы. Не так, чтобы Умути был скромницей, но настолько прямые заявления его смущают. — Руи… Ну с чего ты взяла? Не всем он так нужен. — Не всем, - легко соглашается искусительница с лицом ангела, и веско добавляет: — Но тебе — нужен. — Ох, боже мой… Ну и с чего ты взяла, что он… — Да он влюблён в тебя по уши! -… хорош в постели? — Умути кое-как перебарывает смущение, чтобы сказать это. — Сама говоришь, что стоящего любовника днём с огнём не сыщешь. — А у меня чуйка, — Руи даже не собирается принимать какие бы то ни было аргументы. — И предчувствие. Ну и если ты попробуешь, то, в крайнем случае, проведёшь не самую лучшую ночку. А не попробуешь — рискуешь упустить шикарного парня. А вдруг он вообще — твоя судьба? Умути, если честно, — как бы ни было грустно это признавать, — с сексом на «вы». Потому что пашет с тринадцати лет, потому что слишком много на себя взвалил, потому что не доверяет никому, кто не Семья. И вроде очевидно, что Руи, работающая немногим меньше, но успевающая всё на свете, права. Но согласиться никак не получается. Хотя бы только с этой правотой. — Ты правда думаешь, что я раздам вам часть своих обязанностей, повешу на вас ответственность и отниму ещё больше вашего времени, только для того, чтобы переспать с каким-то парнем? — Нет, зачем «переспать»? Ума, надо «спать». Систематически и регулярно. И на свидания ходить. Гулять с ним по ночному городу, переписываться до утра и хихикать в подушку, целоваться в мало предназначенных для этого местах, давать ему идиотские слащавые прозвища типа «котя», прости господи, всегда носить с собой презервативы… в общем — жить, милая. Проживать свою молодость, а не тратить её на взрослые дела. Хотя бы, не тратить всю. Умути прикусывает губу. Он так не может. Да и в Сане не уверен вовсе, даже в треть от уверенности Руи. Руи вдруг грустнеет, опускает глаза, и говорит тихо-тихо, так искренне, словно уже не пытается манипулировать: — Ты вот настолько в нас не веришь? Считаешь, что мы ни с чем не сможем справиться? Настолько, что лучше сама сдохнешь от переутомления, чем отдашь нам часть обязанностей в нашем, вообще-то, общем деле? О да, Руи умеет бить. В самое нежное, когда совсем-совсем не ждёшь. Впрочем, он, конечно, абсолютно прав. — Нет, конечно! — Умути от переживаний не знает, куда деть руки и смотрит в глаза Руи так взволнованно, что тот сочувственно хмурится. — Я вам доверяю больше, чем себе, наверное. И знаю, что вы со всем справитесь! Возможно, лучше, чем я. Просто я не считаю, что в праве… Руи перебивает, подняв руку ладонью вперёд, и говорит так строго, что Умути невольно хочется сказать что-то вроде «извините, тётенька, я так больше не буду»: — Вот и прекрати выпендриваться, поняла? В конце концов, ты просто нас обижаешь, каждого из нас. Ты, значит, реализуешь свои амбиции, а нам оставляешь только ощущение того, что мы — бестолковые безрукие дети, которым ничего и доверить нельзя? Нет уж, дорогая. В Семье так не поступают. — Ох, божечки. Умути откладывает палочки, делает несколько больших глотков воды, медленно выдыхает, чтобы не расплакаться от собственной глупости и самомнения, из-за которых вот так обижал самых близких и любимых людей. — Хорошо, куколка. Я… я, правда, поняла. И я вовсе не считаю вас бесполезными. Я хотела, как лучше. — Никому не будет лучше, когда ты умрёшь или заработаешь выгорание, дорогая. Принять неприглядную правду очень непросто, но Умути старается изо всех сил. — Договорились. Если он позовёт меня на свидание, я пойду. — И не на часок, а на нормальное свидание, как у людей, Ума. Нарядишься, надушишься, выберешь красивое бельё… — Руи! Какое сразу бельё, ну что ты говоришь. — Красивое, — Руи непробиваем, как скала. — Самое шикарное. А ещё лучше — купи новое. Я же не говорю, что ты должна сразу ему показывать свои кружева. Хотя и это было бы не лишним. Тебе ли не знать, как дорогое сексуальное нижнее бельё влияет на самооценку и настроение? И вообще, вся эта красота не должна быть ради парня. Только для самой себя. Умути ужасно смущается, и от этого смущается ещё сильнее. Господи, ему двадцать пять лет! А до сих пор разговоры о нижнем белье и слово «сексуальный» заставляет краснеть. Ведь когда Руи рассказывает о своих похождениях, Умути слушает спокойно, но вот речь зашла о нём самом, и всё. Красные щёки, сжавшееся горло и сильнейшее желание спрятаться. Руи видит все эти эмоции, ярко отражающиеся на лице лучшей подруги, и ехидно хихикает: — Сама невинность! Ну правда, ты в девках собираешься ходить до старости? — Пожалуйста… Детка, пожалуйста! — Его в постели будешь так просить, и я сделаю всё, чтобы ты в ней оказалась. Больше всего пугает то, что Руи никогда — никогда! — не отступает от своего, если уж что-то решил. Ужин как-то не задаётся.

˚ ༘♡ ⋆｡˚ ❀

Сан пишет часом позже, ласково улыбается стикерами в виде щенят, желает спокойной ночи. Какое уж тут спокойствие? Какое, господь милостивый, спокойствие, когда сердце? Сердце, которое стучит, как набат, и каждый его удар гулкими сладкими волнами отдаётся во всём теле, и щёки опять краснеют, а улыбка — глупая и счастливая, появляется, словно сама по себе? «Я ещё не сплю. Надеюсь, ты хорошо добрался до дома» «Ты такая красивая, что я с ума схожу», — пишет Сан через несколько секунд, а потом добавляет «Я ещё не дома. Знаешь, я, вообще-то, почти не пью, но сегодня я получил столько впечатлений, что пришлось вызвать лучшего друга с успокоительным». И присылает фотографию, на которой виден столик уличной забегаловки и четыре бутылки соджу, две из которых уже почти пусты. Умути тихо смеётся. «Почему ты такой милый?». Глупый и совершенно бестолковый вопрос, но у бедняжечки Умути что-то плавится в голове, и всё, чего хочется — делать глупости. И целоваться. И, наверное, действительно купить бельё. Даже если никогда его не надеть. Сан пишет «наверное, потому что я бесповоротно влюблённый», и, судя по опечаткам, он уже не вполне трезв. Только, почему-то, это не пугает и не раздражает, а заставляет глупо хихикать в одеяло. «Не слишком ли громкие слова для едва знакомых людей?» «Юнхо говорит, что человеку нужно двенадцать сотых секунды для того, чтобы влюбиться по уши. Так что нет, не слишком. Я влюбился ещё тогда, когда свалился тебе под ноги». Умути вспоминает тот момент и тихо стонет в подушку. Потому что сейчас кажется, что у него сердечко тоже дрогнуло, когда этот смешной парень поднял на него удивлённые глаза. Сан пишет со всё большим количеством опечаток, и Умути почти строго отправляет его спать. Это выглядит довольно забавно, потому что Сан соглашается без намёка на спор, желает спокойной ночи и больше не пишет. С одной стороны, очень хочется спать. С другой, как тут уснёшь, с таким-то пульсом? Проворочавшись ещё с полчаса, Умути встаёт и уходит в комнату Руи, уютно устроившись под тёплым тощим боком. Только просит больше не говорить на смущающие темы, хотя бы сегодня.

˚ ༘♡ ⋆｡˚ ❀

Сан зовёт на свидание рано утром. Сообщение приходит около шести утра, и Умути удивляется, как тот умудрился проснуться. Руи, если выпьет, потом спит полдня. Но Сан заверяет, что он свеж и бодр, что он согласится на любое время, только хотелось бы сегодня, чтобы избежать полного безумия на почве тоски. «Я ещё не собиралась вставать, если честно», — пишет он и даже немного кокетничает несколькими эмоджи. «Раньше часа дня из дома точно не выйду». Кажется, это буквально согласие, и на свидание, и на столь заветный для Руи прогул работы. Что-то Умути сам себя не узнаёт. «Я могу забрать тебя часа в три, хочешь?» Не дав себе времени на раздумья, Умути пишет «хочу» и присылает адрес. Хотя, наверное, не стоило бы. Провалявшись в кровати до одиннадцати, Умути, не в силах больше бездействовать, встаёт и даже старается сосредоточиться на завтраке. — Выглядишь счастливой, ма, — с улыбкой говорит Хару, проведя тщательный осмотр. — Он? Умути кивает, потому что всё это так странно и так непривычно, чтобы формулировать словами. Благо, в Семье слова никогда особо не были нужны, по крайней мере, для действительно важных тем. — О, и когда свидание? — Хён, как всегда готовящий невообразимую хрень на завтрак, оборачивается от плиты и улыбается доброй матушкой, чьё чадо, наконец, взялось за ум. — Через четыре часа. — Значит, тебе стоит быстрее позавтракать, пока не проснулась сестрица и не начала тебя собирать. Она точно не даст тебе покоя, вот что. — А!.. — Хён теперь выглядит удивлённым. — Через четыре часа… ты что, согласилась прогулять работу? Умути изо всех сил берёт себя в руки, чтобы внешне легко пожать плечом и спокойно ответить: — Да, Руи нашла достаточные аргументы. Да и вы справитесь не хуже меня, а то и лучше. А матери нужно устраивать личную жизнь. Обещаю не приводить в дом нового папу. Хару, пару раз хлопнув глазами, благодарит всех богов на японском. Руи, естественно, принимает подготовку к свиданию, как дело всей своей жизни, вопрос личной чести и достоинства. Не допуская возражений отправляет в душ и делать масочку, а сам отправляется на штурм внушительного шкафа. — Слушай, ну что ты, право слово. Детка, я ему уже понравилась безо всяких там. Руи отвечает таким тоном, словно объясняет очевидное пятилетке: — Так это не для него. Вот ещё, пф. Это — для тебя. Чтобы такая стесняшка чувствовала себя уверенной и неотразимой. Так что клади маску на лицо и не делай мне нервы. Умути больше не спорит. Потому что если кто-то в этом мире и эксперт по свиданиям, что это именно Руи. — Только не наряжай меня, как на светский раут, бабочка. Руи фыркает и заверяет, что в состоянии отличить дневной наряд от вечернего. — Платье или брюки? — спрашивает он и сам себе отвечает: — Платье, естественно. Кто на свидание в брюках ходит. Платье выбрано маленькое и чёрное, практически классическое, только на узких бретелях. Умути искренне сомневается, что оно не коктейльное, а следовательно, не слишком нарядное, но Руи заверяет, что всё подберёт в лучшем виде. Вообще-то, Умути прекрасно умеет одеваться сам, понимает в моде и стиле, но сейчас уступает подружке, видя, как та откровенно наслаждается процессом. В итоге, когда он смотрит на себя в зеркало, остаётся доволен. Вечерний крой платья компенсируется белыми кедами, носочками до середины икры и щедро выданным Руи любимым бомбером нежно персикового цвета. Осмотрев подопечного, самопровозглашённый стилист позволяет сделать лёгкий, почти незаметный макияж, и сумку выдаёт скромную, без блёсток и бабочек. И на том спасибо. Правда, в эту самую сумку Руи норовит положить несколько презервативов, на что Умути возмущается уже по-серьёзному. — Да за кого ты меня принимаешь? — А вдруг что? — Руи делает ангельское личико, образец невинности. — Обидно будет отказаться от удовольствий из-за отсутствия такой мелочи. В этом деле нельзя рассчитывать на парней. И да. На белье этот ирод всё же настоял. Красноречиво закатив глаза к потолку, Умути кидает в сумку телефон и ключи, и выходит из дома, потому что Сан написал, что уже на месте. В его руках букет нежных лотосов, который он чуть не роняет, когда видит свою зазнобу. Наверное, он не ожидал, что парень, каким бы сложносочинённым гендером он ни обладал, наденет платье, да ещё и такое короткое. На самом деле, бедолага просто не ожидал увидеть голые, настолько красивые, стройные ноги. Букет оказывается тяжёлым, и это, почему-то, ужасно приятно. Умути держит его в руках бережно, глупо улыбаясь, а потом просит подождать ещё немного: цветы лучше сразу поставить в воду, а не носить с собой несколько часов. Поэтому, заскочив домой, он вручает букет Хару и снова исчезает за дверью. — Привет, — только теперь он вспоминает поздороваться. — Не показалось, — едва слышно выдыхает Сан, и даже Умути, с его скромностью и неопытностью, чувствует, как тот старается не пялиться на его ноги. Это приятно и очень льстит. — Твоя? — Умути кивает на восхитительного оттенка красного Ауди, что припаркована в нескольких метрах. — Рискнёшь? — А это опасно? — Если только для меня, — Сан смеётся, — ты будешь слишком близко, и твои коленки тоже. Безумно красивые коленки. Вдруг хочется, чтобы он эти самые коленки погладил. И может даже выше. От столь непривычных мыслей Умути слегка краснеет в тон волосам, но Сан воспринимает это на свой лад, и спешит пояснить: — Прости, я не имел в виду ничего такого! Просто у тебя и правда очень красивые ноги, просто фантастика. Я знаю, что не должен пялиться, но… — Можешь смотреть, — говорит кто-то лукавый и кокетливый голосом Умути через рот Умути, и оба слегка шалеют от этого заявления. Наверное, стоило надеть сверху что-то более подходящее для того, чтобы укрыть ноги, как и положено приличной девушке, но, увы и ах. Умути готов прозакладывать душу на то, что Руи именно на это и рассчитывал. Умути садится в машину без тени тревоги, пристёгивается, кладёт сумку на колени, и надеется, что кое-кто тут будет смотреть на дорогу и только на дорогу. Воздух между ними, пока ещё слабо, но уже ощутимо пахнет электричеством. — У тебя сегодня выходной? — Нет… Если честно, меня вынудили прогулять ради этого свидания. — И кто же мои Ангелы? — Моя Семья, — отвечает Умути с улыбкой: Руи очень понравится такая реакция. — Особенно, моя лучшая подруга. — Семья и подруга? Умути с удовольствием и огромной нежностью рассказывает о Семье: как они нашли друг друга, как перебрались в Сеул в самые тёмные для них времена, как нашли эту квартиру и о том, как они дорожат друг другом. Сан слушает и даже тихо присвистывает. — Никогда не видел такой дружбы. — Ты говорил, что у тебя тоже есть лучший друг. — Есть, мы с детского сада дружим. Но всё же мы не живём вместе и не называем друг друга Семьёй. Хотя, наверное, могли бы. — Жить вместе не обязательно… наверное. Просто именно нам так комфортно. Точнее — так правильно, так должно быть. — Ты удивительная. Какая-то даже волшебная. Умути нравится, как Сан легко перешёл на только женские местоимения, хотя, наверное, всё дело в платье. Но всё же, это всё равно очень ценно. — Мы едем в один небольшой парк. На моей памяти я не видел там больше двух-трёх людей, но там есть кофейня и растёт много лотосов. И нет, те я не нарвал, хотя была такая мысль. Сан смеётся очень хорошо. Ладно как-то, очень искренне. И на коленки Умути всё же поглядывает. — Хорошо, мне нравится такой план. — На каком языке «надежда» значит Умути? — Умут. На уйгурском. — Ого, очень неожиданно. Значит ты… — Китаянка. Но этническая уйгурка, да. — С ума сойти! Ты и правда настоящая сказочная принцесса из тридесятого королевства. Умути смеётся, прикрыв рот ладонью, потому что сейчас Сан больше всего похож на наивного подростка, играющего в рыцаря. — А вдруг нет? — В смысле? Как «нет», если да? — Ну а вдруг я окажусь… например, стервой? Меркантильной и злой? Или глупой? Или жестокой и холодной? Сан словно не совсем понимает, что значат эти слова. А потом отвечает так искренне, что обнять его хочется: — Не окажешься. Ты слишком красивая. Такой особенной красотой, знаешь… С такой внешней красотой внутри не может быть уродства. А если захочешь побыть стервой, я с радостью побуду твоим подкаблучником. Боже, только не выдавай Юнхо, что я это сказал — он будет стебаться всю оставшуюся жизнь. Для Умути эти признания как-то слишком. Слишком ново, слишком честно, слишком трогательно. Настолько, что он верит, всем собой верит без тени сомнения. Электричество в воздухе становится осязаемей. Но пока ещё его можно игнорировать. В парке и правда безлюдно, тихий плеск воды настраивает на неспешную прогулку, а бесконечные цветущие лотосы, их бутоны и отцветшие зелёные головки превращают окружающее пространство в декорации к романтичной сказке. Умути пьёт купленный Саном кофе — впервые он не настаивал на том, чтобы самому за себя заплатить, — и думает о том, что ещё ни с одним Чужаком не разговаривал так много. Широкая качель, стоящая на набережной Хангана, куда выходит парк, мерно поскрипывает, пока Умути мягко отталкивается ногами от желтоватой земли, пока Сан увлечённо рассказывает об одной из недавних съёмок, в которой он стал фотографом буквально случайно. Разговор идёт мягко и размеренно, но Сан вдруг, будто бы невзначай, касается пальцами ладони Умути, расслабленно лежащей на коленях, а через мгновение, не почувствовав сопротивления, берёт за руку, переплетает пальцы и чуть сжимает. Ладонь у него широкая, тёплая и мягкая. Умути ещё ни один посторонний мужчина не брал за руку, и сейчас он чуть не задыхается от волнения, а воздух начинает буквально искрить таким напряжением, что вот-вот можно будет расслышать гул. Умути смотрит на Сана, Сан смотрит на Умути, и время останавливается, превращаясь в густое, тугое, звенящее напряжение, оседающее на губах. — Я, — выговаривает Сан так, словно голос его плохо слушается, — ужасно хочу тебя поцеловать. В голове звучит «мы едва знакомы», «нас могут увидеть», «ты слишком торопишься», но рот произносит «я тоже хочу, чтобы ты поцеловал». Но когда он, взволнованно улыбнувшись, тянется вперёд, мягко касается свободной ладонью щеки, Умути, зачем-то признаётся, хотя Руи утверждал, что такие вещи лучше оставить при себе, хотя бы до первого секса, когда тебе уже двадцать пять: — Подожди. Это… В общем, это мой первый раз. Сан смешно растеряно хлопает глазами, пытаясь осознать услышанное, но руку со щеки не убирает, и новая его улыбка делается какой-то совершенно иной. Словно он… берёт на себя ответственность. За Умути ещё никто никогда не брал ответственность, и это новое чувство оказывается оглушительным. — Ты ещё ни с кем не целовалась? — Нет… Я знаю, что это странно и, наверное, стыдно, ведь я уже давно не школьница, но… — Тшш. Не волнуйся, милая. Не волнуйся. Это не странно и, уж тем более, не стыдно. Ты просто ждала меня, вот и всё. Звучит как дешёвый пикап, но Умути плывёт, как юная дурочка перед самым классным парнем школы, и в ушах у него так сладко шумит, словно они сидят на берегу моря. Первый миг первого в жизни поцелуя кажется Умути раем. Блаженством. Благословением, которое стоило того, чтобы ждать, не размениваясь на что-то пустое и неважное. У Сана губы мягкие и с привкусом американо, он не торопится, не напирает, словно предлагая всё прочувствовать и просто понять, что делать. Он целует и гладит по щеке, ласково трогает длинную серёжку в ухе, прижимает подушечки чутких пальцев к бьющейся под кожей венке, и Умути тонет окончательно, с головой уходит под тёплую нежную воду. Кажется, целоваться — его любимое занятие из всех. Даже лучше йоги и сна. Не прерывая поцелуя, Сан говорит именно то, что должен был сказать, но Умути всё равно тихо ахает от удивления. — Будешь моей девушкой? Соглашайся, я не подведу. — А потом вдруг улыбается Умути в губы и добавляет: — И моим парнем тоже. Наверное, это слишком. Слишком быстро, слишком наивно, слишком глупо, и надо бы лучше познакомиться, разобраться, привыкнуть… Но Умути никогда не старался жить по правилам. И слушать привык не логику, а своё сердце. Поэтому он, не раздумывая, выдыхает «да», «я согласна», а потом добавляет «и согласен». Поцелуй длится и длится, и кажется, что всё это сказка, со счастливым, но вовсе не концом, а только началом. Потом, снова в машине, когда искры нового электричества кажутся тяжелее и гуще, Сан, прикусив губу от волнения, осторожно кладёт ладонь на округлую коленочку, гладит шёлковую кожу, и, обнаглев до крайности, ведёт пальцами выше, до самого края весьма короткого платьица, и целует, целует, целует, целует, целует. Такой смелый, отважный, ручной рыцарь. А утром следующего дня Умути, шалея от слишком головокружительных кульбитов своей жизни, поймёт, что всё это не было сном: поцелуи, его квартира, летящая на пол одежда, заевшая молния на платье, смех, снова поцелуи и пришедшаяся так кстати прозорливость Руи, потому что Сан искренне не рассчитывал на такое завершение свидания, и не запасся предохранением. Всё утро следующего дня Умути, шалея от свалившихся на него событий, будет лежать, прижимаясь к Сану обнажённым телом, разомлевшим заласканным телом, снова и снова целоваться и думать о том, что Руи был чертовски прав: ему был жизненно необходим хороший секс. По любви. Настоящей нежной любви, бессмертной любви, до которой осталось три… два… один… OWARI