Грёза.

      Комната кажется незнакомой совсем. Маленькая, словно бы заполненная хламом. Непонятные грязно-серые стены, шкаф во всю стену (действительно?) с зеркалом, кровать рядом, чуть дальше — окно, тоже большое, как и зеркало; напротив постели — запертая дверь, но он уже знает, что за ней нет абсолютно ничего. Не может объяснить себе почему, просто знает. Это не отрывок чего-либо большего, нет, это есть целостное представление оного. Храм помутнённого сознания, ложе — искажённый алтарь.       Нет света, нет воздуха, пустой вакуум. За окном тьма, кромешная тьма, но при этом предметы кажутся отчётливыми, как при сумерках.       (С кем?)       Не один. Их двое здесь. Изнутри словно бы разливается жар, собирается не выплеснутая энергия, от которой по телу проходит дрожь. Он видит, ощущает, интуитивно знает, кто перед ним. Знакомые до невозможности черты, улыбка на самых уголках губ, невероятно тёплые руки, касающиеся, где вздумается. Образ, из тысяч узнаваемый глазу, но скрытый дымчатой пеленой.       Кажется, что тела и вовсе нету, только обнажённая душа с незримо светящимся в груди центром, в ломком футляре, бесплотном. Не мешок с костями и внутренностями, а хрупкий фарфор. Одно неловкое движение — и погиб. Вот она, цена вознесения.       (Что мы?...)       Снисходит подобно озарению одна простая мысль. Знает, что это, но ведь боится сказать себе. Да и нужно ли? Имеет ли это значение? Только их пустой уголок, ничейный более, чистилище на двоих. Слияние душ, такое запретное, небывалое, отторгающее, но в помыслах безгрешное, неощутимое, удручающее своей близостью, дарящее такую живительную и забытую теплоту родной души.       (Почему?)       Этого он не знает. Никогда не задумывался, никогда не размышлял, как оноее происходит. Цепляться за другого, чувствуя покалывающую наэлектризованность, чувствуя, как аккуратны прикосновения, словно бы боятся поломать, словно тянутся к самому внутреннему свету, чувствуя, что более не одинок, что не забыт и не брошен на окраине пропасти тьмы, что снизошёл к заблудшему сам ангел. Ангел, такой знакомый, ангел, чьё имя произносишь негромко, нарушая безропотность.       Звуки доносятся отдалённо: все вздохи, неразборчивые слова шёпотом-шёпотом, как на другом языке, неясный белый шум, песнь тишины, исповедь грешника.       Нет причины, более только желание, что-то подсказывает. Желание освобождения, желание единения, исцеления, чистое желание без страха и отвращения. Они — кто-то более друг другу, чем есть. По крайней мере, здесь, в чертогах самой маленькой каморки, чётко знает это.       (Как долго? Сколько уже прошло?)       Свои же вопросы кажутся сложными. Сосредоточиться не выходит, чтобы узнать. Да и важно ли это? И ведь снова нет, вовсе нет. Наверное, время уже истекло. Пока они вдвоём, его уже просто не может существовать.       Не существует ничего за пределами сумеречной исповедальни — только густая тёмная материя, не допускающая посторонних ко входу, не позволяющая узреть никому иному.       Ощутимые едва поцелуи на щеках, на устах, такие тёплые, такие утешающие, отдаются легкими колебаниями, скользящими сигналами, как азбука Морзе. Невесомая нежность, как окружая невидимым коконом, приводит к притупленному, медленно разносящемуся блаженству, кружащему экстазу. Вот он, предел счастья? Счастье, когда тебя любят, когда вы выше всего людского, когда душа покидает свой дрянной чертог? Похоже ведь на то. Хочется улыбнуться на миг.       (Так уверен?)       Они сидят, прижимаясь друг к другу, пальцы рук переплетены. Веки, прикрытые до этого, разлепляются. Они напротив этого огромного зеркала на той же постели, на самом крае её, мгла за окном словно бы излучает свет, неуловимый для очей. Сидят рядом, в возможности прислушаться к биению сердца, стараться расслышать его, но, вздрогнув, заметить полное его отсутствие. Зеркало… старается увидеть что-то, но пока сам не может понять, даже взор сфокусировать. Силуэты, черты ликов, серая простынь, мрак.       В вакуум возвращается кислород. Он чувствует руку на ключице своей, сам опускает голову на плечо позади без забвения, но как против воли, наблюдая всё в отражении краем глаза. Пальцы чуть оглаживают кожу (невероятно резкая смена ощущений, как же так?), спускаются ниже, к сердцу поближе, останавливаются в ожидании. Нарастает сомнение. Что-то не так, что-то изменилось, произошло вторжение. Хочется убежать. Это кто-то другой. Не ангел, не ближний.       Резко, как от удара ножом насквозь, в груди появляется дыра.       (Кто же ты? Кто же ты? Кто же ты?)       Ладонь оледеневшая достаёт, раздвигая, ломая кости, окровавленный ком мышц, ещё трепещущий. Боли нет, но страх, паника, ужас заменяют её. По рукам течёт густая тёмно-алая кровь, он отстраняется, пытается рассмотреть лицо, узнать, но лика и нет. Пустота, часть густой как смоль материи, принявшей родное обличье. Вот почему ранее он ничего не заметил не обратил внимание, поддавшись порыву.       (Счастье? Грязь. Ангел? Быть может, пришедший покарать тебя за грехи. Ангел чист вечно, что бы не сотворил, а помыслы твои нечестивы.)       Комнатный рай треснул, заполняя помещение воздухом, пропуская кого-то чужого. Привкус крови на языке не покидает, тонкая струйка течёт изо рта. Приложив ладони к груди, ощупывает, понимая, что на месте грудной клетки в действительности дыра с обломками рёбер и разорванным лёгким. На него смотрят. Неясно чем, но смотрят, упиваясь беспомощностью, насыщаясь страхом предательства. Потемневший от запекающейся, но всё ещё горячей крови сгусток, бывший чем-то важным, чем-то горящим и светлым, в ладонях наблюдателя беспристрастно разрывается надвое, оставляя массы чёрной гнилостной субстанции. Изнутри каждая клеточка тела сгнила, он точно знает это, знает именно здесь.       (Искупление не спасёт, никогда не спасёт. А знаешь почему?)       (Ангел — посланник свыше, он чист, чист… но ядом отравлен смертельным, а противоядие его не ты… ты лишь пустой анестетик. Падший. Падший твой ангел, искушённый, брошенный, стремящийся потеряться в пустом разврате, утягивая за собой и тебя, пока ты в бреду.)       (Ведь это чушь, пустые надежды фанатика, ничтожная вера в чистоту содеянного. Всевышний всё видит. Ты знаешь. Знают все.)       Чёрствый обезличенный наблюдатель протягивает к нему руку, а он пытается уклониться, отодвинуться как можно далее.       — Нет, пожалуйста, нет… — слетают глухим эхом слова с губ журча, захлёбываясь и утопая в крови, пока пред глазами всё расплывается.       (Почему так что произошло как что же это?...)       (Высокого нет ничего. Хотел спасти своего ангела, разуверить — сам и увяз.)       Метаморфозы сводят с ума. Места всё меньше, окружающее поглощается пустотой. Воздух, уже ставший необходимым, из уничтоженных лёгких вышибает напрочь, когда когтистая ладонь безликого касается щеки, оставляя царапины, когда почерневшая и обугленная расползается паразитом, мучительно медленно опутывая, как вязкой паутиной. Невозможно повернуть головы. Смотреть безысходно, как иллюзорная отрада рушится, как глуп оказался и сам.       — Нет, нет, нет! — конечности не слушаются окутывает парализующий холод.       Наблюдатель подобрался почти вплотную, заставляя заглянуть в пугающее тёмное марево вместо лица. Кажется, от ужаса его сейчас разорвёт. Вторая ладонь тянется к нему, но прежде, чем та опустится…       — Не прикасайся! — он успевает дёрнуться, хватая его за преображённую руку и…       Резко открывает слезящиеся глаза, подрываясь на постели. По спине катится холодный пот, дышать тяжело. Только лишь после осознаёт, где находится. Место такое знакомое, такое приевшееся. Тихое прибежище ангела, окутанное сном всё ещё. Рядом он, так превознесённый в собственных очах, погребённый Морфеевым царством. Солнце взошло, сокрытое тучами, пробиваясь сквозь холодные стёкла, отражаясь в зеркалах у стены. Пока не заметили, хочется скрыться, сбежать, утопиться. Всё что угодно, лишь бы обмануться, лишь бы не объясняться пред собой, чтоб не слушать укоров голоса разума, дать отсрочку, найти оправдание, раскаяться самому, самому…       (Будь сам себе судьёй в наказание.)       Дать в помутнении согласие, почувствовав толику тепла, такое забытое чувство нужности, осознания, что жив, что по сути своей человек. И что же? Что же далее?       (Ничего святого.)        Как грёза становится кошмаром, действительность станет грёзой. Последние остатки достоинства схоронены здесь, в этой комнате насовсем, держащиеся на нескольких ниточках швы души рвутся с треском. Пустота. Отвращение к естеству собственному. Страх. Ничего святого.       Ничего человечного.