Часть 1
1 декабря 2025 г., 00:07
Гермиона мерила кабинет шагами. Вперёд-назад. Влево-вправо. От стены до стены. Бормотала себе под нос, прикусывала губу, в сотый раз пересчитывала недели и месяцы, пытаясь вычислить, не бесполезно ли всё это.
Зелье не могло — не должно было — стать синим. Если станет — тогда Гермиона Грейнджер, женщина без всяких привязок, окажется беременной. И это было… Это было неприемлемо. Не потому что она одна — наоборот, она обеими руками за выбор каждой ведьмы и магглы воспитывать ребёнка без мужа, если так хочется. Она — сильная, самостоятельная ведьма, которой вовсе не обязательно иметь мужчину под рукой, чтобы справляться с жизнью. Хотя… иногда она скучала по тёплому телу рядом. По рукам, крепко обнимающим ночью. По ровному дыханию у затылка, по ощущению спокойствия, когда кто-то рядом.
Впрочем, всё это — мелочи. Просто физический комфорт. Всего лишь уют, которого ей порой не хватало, когда она приходила домой в свою слишком пустую постель.
Если иногда ей хотелось прогуляться по Косому переулку, держась за чью-то руку — что ж, весна вообще любит тыкать счастливыми парами в нос одиноким людям. А если время от времени ей хотелось, чтобы кто-то встречал её после работы поцелуем, слушал рассказы о министерских буднях, смеялся вместе с ней — разве это так много?
Но это… ЭТО она в планы не закладывала. Она даже не уверена, что готова к такому. Дети — да, она любила детей, но заводить их собиралась нескоро. Именно поэтому у них с Роном ничего не вышло: ему хотелось семью и малышей уже завтра, а она хотела доучиться, построить карьеру. Теперь Рон счастлив с ведьмой, которая хочет того же, а Гермиона добилась всего, что задумала… только одна. И она не жаловалась — но иногда, глубокой ночью, признавалась себе: ей хотелось рядом волшебника. Постоянного. Не обязательно мужа — но партнёра, с которым возможен брак когда-нибудь. Человека, который не скажет «брось работу», не станет превращать её знания и труд в хобби.
Конечно, где-то в будущем она думала о детях. Да. Были моменты, когда она держала на руках малышей Рона — и думала, каково это, держать своего. Будут ли смотреть на неё с тем же благоговением? Будут ли просить «ещё одну сказку» на ночь?
Унаследуют ли её волосы, глаза, любовь к учёбе? Но затем она вспоминала, что её единственный постоянный партнёр — работа. И работа, как известно, детей не делает.
А теперь она стояла перед пузырящейся колбой и ждала — вынесет ли зелье вердикт о возможной беременности. От весьма неожиданного волшебника. После весьма неожиданной, четыре раза повторившейся ночи. После смеха, огневиски и флирта — невинного, почти обыденного рядом с любым свободным Уизли мужского пола.
А свободных, на минуточку, всего трое: Фред, Джордж и Чарли.
И да — один из них был её любимым.
Вот почему они и переспали. Четырежды. Каждый раз лучше предыдущего. А утром, красная как гремучий помидор, она сбежала прежде, чем он спросил, останется ли она на завтрак.
Он не прислал сову.
Ей не хотелось расстраиваться — но она расстроилась.
Не его вина: сбежала она. Но она надеялась, что он хотя бы попытается её догнать, поймать на слове, спросить, повторят ли ужин, свидание… Проверят ли, есть ли что-то помимо безумной химии между ними. Но — ни строчки, ни совы, ни кривого смайла чернилами. И она решила, что не станет быть той ведьмой, которая тоскует по случайной ночи, не предназначенной перерасти в нечто большее.
А потом зелье на столе забурлило и… намекнуло, что всё уже переросло.
Гораздо раньше, чем она планировала.
— Это ужас, — простонала Гермиона, встряхнув кудри. — Ну что я за мать буду? — Она ускорила шаг. — У меня даже книг нет! Ни одной!.. — Она остановилась, ошеломлённо. — Ни одной книги о беременности. Ни одной. Как я могла жить без подготовки?
Она была искренне потрясена. И впервые в жизни — не знала, что делать дальше.
Таймер, наложенный на её палочку, резко звякнул — так властно, что Гермиона вздрогнула, будто в живот залили свинца. Стиснув зубы, она обернулась, уставилась на зелье, и, сделав глубокий вдох, подошла ближе — узнать, изменилась ли только что вся её жизнь.
Три шага — и она уже знала своё будущее.
Ещё пара секунд — и стало ясно, куда идти и кого искать.
Весёлый, шумный, искрящийся магией магазин «Всевозможных волшебных вредилок» должен был, по идее, поднять ей настроение — в любой другой день так бы и вышло. Но сейчас, всё ещё оглушённая новостью, Гермиона почти не видела ни летающих свечей, ни визжащих от восторга покупателей. Она прошла сквозь толпу, не оглядываясь, миновала витрины и оказалась у стойки. Одного взгляда на улыбающегося Уизли хватило, чтобы понять — не тот.
— Он здесь? — спросила она ровно, без выражения.
Улыбка погасла.
— Да… В комнате для разработок. Хочешь, позову? Мне только нужно...
Она подняла руку, останавливая.
— Я сама, — тихо ответила и развернулась.
— Подожди, Гермиона… — позвал он. Она обернулась. — Ты в порядке? Выглядишь… — он поморщился. — Бледной.
В другой день она бы съязвила. Сейчас — не до того. Покачав головой, Гермиона направилась к двери в лабораторию — туда, где он, конечно же, возился с чем-нибудь потенциально взрывоопасным.
Табличка на двери висела криво: Входить на свой страх и риск. Возможны ожоги, потеря конечностей и исчезновение без следа. Она постучала, дождалась глухого «входи» и толкнула дверь.
Он стоял над рабочим столом, защитные маггловские очки на носу, сразу три зелья бурлили на огне, каждое на своём этапе. Гермиона инстинктивно прижалась к стене — запах был отвратительный, и если хоть одно зелье взорвётся, она… ну. Теперь имела причины беречь себя втройне.
— Если прочла табличку, значит молча согласилась взять все увечья на себя. Без претензий ко мне и команде, — весело отозвался он, даже не подняв головы.
— Гениальный ход, — признала она. — Но не все читают предупреждения… Рон — точно нет.
— О да, — он поднял голову — и замер. Узнал. — Не ожидал увидеть тебя в моём логове гениальности… — Он быстро проверил котлы, отступил от стола, вытирая руки о мантию. — Ты не появлялась здесь уже… пару месяцев.
Она сглотнула, уловив перемену в голосе.
— Я ведь раньше тоже приходила нечасто. Не так уж удивительно…
— Не часто, да… Но раз в неделю — вполне, — прищурился он. — Помнится, я пропускал немало обедов ради твоих жалоб на коллег. Особенно, когда тебя доставали… как их… Селия и Джозеф.
Гермиона прикусила губу и отвела взгляд — стыдно. Неприятно. Он прав.
— Всё ещё спорят из-за ерунды… — сказала она и неожиданно усмехнулась. — На прошлой неделе я не выдержала и велела им уже переспать — и избавить всех нас от страданий.
Она покачала головой, вспоминая их вытянутые лица. Наверное, Уизли в ней действительно оставил след.
— Хорошо… Они последовали твоему совету?
Она сморщила нос.
— К сожалению, нет. Теперь ругаются ещё сильнее.
Фред пожал плечами.
— Ну, когда наконец переспят, мозги друг другу точно вышибут.
Гермиона кивнула, глядя куда угодно, только не на него.
— Возможно, в этом единственный плюс…
Молчание упало вязко и тяжело. Воздух будто густел между ними.
— Значит, ты пришла просто поболтать? — выдохнул он, опуская плечи.
Она подняла глаза — и в первый раз по-настоящему увидела его. Улыбки нет. Искры нет. Только усталость и разочарование — эмоции, которые никак не должны были жить на лице Уизли. Тем более — его.
— Я… нет… — она сглотнула, голос дрогнул. — У меня новости. Большие. И я думала, что…
— Что? — он коротко рассмеялся, горько. — Что мы вернёмся туда, где были? Ты снова позовёшь меня на обед, расскажешь про работу и про то, как всё тебя раздражает, а потом уйдёшь? Будто ничего не было? — Он вскинул руку. — Может, ты получила повышение. Или новый проект. Или… нашла его. Мужчину мечты. И, конечно же, прибежала поведать доброму старому Фредди, как он чудесен. Как ты наконец нашла того самого, — он покачал головой. — Так это не работает. Как только мы переспали — болтовня закончилась.
Она вздрогнула. Подбородок задрожал.
— Да… Наверное. Не знаю, чего я ожидала. Представляешь: Фред Уизли, дружит с ведьмой, с которой спал. Просто страх.
Он резко пересёк комнату. Его взгляд — как удар.
— Не тебе играть жертву, Грейнджер. Ты ушла.
Гермиона вскинула голову, глаза сверкнули.
— Мне было страшно!
— Чего? — голос с хрипотцой, будто он изранился изнутри. — Мы провели вместе всю ночь! Я впервые видел тебя такой свободной! — его ладонь ударила по стене рядом с её головой. — Ты позволила мне держать тебя, а к утру — исчезла. Будто это ничего не значило. Будто я — ничего не значил. — Он сжал челюсть. — Что, не тот Уизли? Волосы недостаточно рыжие? Нога недостаточно косая?
Она шмыгнула носом.
— Это не из-за Рона.
— Нет? Тогда почему? Почему исчезла? Почему не осталась поговорить? Я был уверен, что ты выложишь список правил, по которым мы будем работать! — Он наклонился ближе, их носы почти соприкоснулись. — Ты не жаловалась, когда я трахал тебя так, что ты своё имя забыла.
Щёки её вспыхнули.
— Тебе обязательно выражаться так грубо?
— Помнится, тебе это нравилось, — бросил он, ещё ближе, плотно прижимаясь телом. Он чуть двинул бёдрами вперёд, касаясь её — и она отступила к стене, дыхание сбилось.
Как бы она ни злилась — жар от его близости скользнул по коже, осел тяжестью внизу живота, запульсировал между бёдрами. Она попыталась собрать мысли, закрыла глаза, вдохнула — но вдох был его запахом. Голова закружилась. Слова исчезли.
Она открыла глаза.
— Фред…
Его ладонь поднялась — тёплая, крупная, мозоли грубые, пальцы длинные, усыпанные веснушками — и легла ей на щёку. Она вспомнила эти руки. Как они скользили по её телу. Как ускоряли ее дыхание.
У Гермионы было мало любовников. Работа забирала всё время, романтика казалась роскошью. Но дело было не только в этом — для неё близость была слишком личной. Она не умела оголяться перед кем попало — ни телом, ни душой. Возможно, вина была в неуверенности — или в том, что она теперь редко доверяла людям. Волшебный мир научил: чудо и тьма всегда идут рядом. И даже после победы ей всё ещё хотелось спрашивать каждого: где ты был тогда? за кого стоял?
И вот он — стоял перед ней. Рядом. Руки, память, ночь.
И — синее зелье, меняющее всё.
Гермиона вдохнула.
Она скажет. Сейчас.
С той ночи, когда они с Фредом переспали, она позволила себе — впервые — задавать вопросы. Почему? Было ли всё к этому давно ведено — тихо, исподволь — или это был простой итог случайности? Они пили, им было уютно рядом, и она доверяла Фреду почти так же, как Гарри и Рону. Да и Фред… Фред с ней был другим. Всё тот же шутник, всё так же ставил смех превыше всего, всё так же поддевал её за излишнюю серьёзность — но при этом он был тёплым, умным, бесстрашным. Он умел быть надёжным. Он мог — когда требовалось — быть правильным.
Гермиона подняла взгляд — в его карие глаза — и сердце у неё сбилось с ритма. Точно так же, как тогда, на диване, когда он медленно пересёк расстояние между ними, пока их бёдра не соприкоснулись. Они смеялись — о чём именно, она уже не помнила. Ни тогда, ни сейчас. Просто в какой-то момент смех растворился, уступая место тянущему теплу, неизбежности — и оба не захотели останавливаться. Слишком долго всё к этому шло.
Он повернулся к ней — взгляд скользнул по её лицу, задержался на приоткрытых губах, и дыхание, дрожью сорвавшись, вышло из него. Его ладонь легла ей на колено, большой палец мягко, убаюкивающе водил по коже — и он наклонился ближе. Их носы соприкоснулись, и она, задержав дыхание, сосчитала веснушки на переносице — перед тем как его губы наконец коснулись уголка её рта. Сердце ударилось в горло и застряло там, горячим, живым. Они дышали в один ритм — медленно, задерживая мгновение на грани — прежде чем губы полностью сомкнулись. Тёплые. Настойчивые. И затем были только руки — ищущие, требовательные, скользящие под одежду. Рты — жадные, глубокие, лениво-пьяные поцелуи, прерывающиеся вздохами.
Они были куда трезвее, чем ей хотелось бы себе внушить. А даже если нет — к утру уже точно были. Когда она проснулась, переплетённая с ним руками и ногами — она выбрала его. Осознанно. Она села к нему на колени, целовала грудь, пока он сонно тянулся к ней, вплетал пальцы в её волосы. Она помнила каждую секунду — когда, трезвая, ясная, она сама направила его внутрь себя. Медленно. Вкусно. Когда выгнулась, запрокинув голову, и выкрикнула его имя, держась за его руки на своих бёдрах.
А потом испугалась. Не того, что он её оттолкнёт — наоборот. Того, что не оттолкнёт. Фред был верен, предан, и он бы никогда не лёг с ней, не взвесив, что будет дальше. Да, он мог броситься в хаос ради веселья, но ради отношений он бы не стал рисковать семьями, Гарри — ею.
Говоря честно — между ними давно было больше, чем дружба. Больше, чем просто хорошая ночь. Но Гермиона боялась этого «больше». Потому что оно требовало жизни. Настоящей. Совместной. Меньше ночей в офисе. Больше свиданий. Признание Молли — и неизбежное планирование свадьбы, ещё прежде чем они сами решат, хотят ли этого.
Она думала, что ей пока хватает карьеры. Думала, что не готова к будущему, где Фред не просто рядом — а внутри её жизни. Пока не держала на руках детей Рона. Пока не чувствовала под ладонью толчок в животе Джинни. Пока не ловила себя на том, что смотрит на чужое — и тихо мечтает.
Но такого будущего она не планировала. Не сейчас. Не вслед за внезапной ночью, с последствиями внутри неё.
Она должна была сказать Фреду позже. Когда будет готова. Когда решит.
А не так — не с ребёнком в животе, пугающе синим зельем на столе и страхом, что всё это — ловушка. Что она загоняет его в угол. И эта мысль жгла так сильно, что в глаза подступили слёзы.
— Гермиона, — позвал он тихо.
Её имя в его голосе — хриплое, тёплое, ранящее — сорвало последнюю преграду между ними.
Она должна сказать. Сейчас.
Её губы дрогнули, и она коротко качнула головой, зажмурившись. Нужно просто сказать — и он отступит, поймёт, что всё изменилось. Что речь уже не о них. Она не знала, как отреагирует Молли на внебрачного внука, да ещё от невестки-не-невестки, но придётся принять.
В голове уже выстраивались планы. Фред жил над магазином, в квартире на двоих с Джорджем — совершенно неподходящее место для младенца, особенно там, где раз в неделю что-нибудь взрывается. Нужное решение: он будет навещать их. Она могла бы временно вернуться к родителям, мама помогла бы. Фред — доступ через камин, свободный вход, свободное участие. Она не лишит его ребёнка, нет. Он — будет чудесным отцом, даже если временами безрассудным. Он будет смеяться, учить плохому, сводить её с ума… и она позволила бы. Придётся.
— Ты меня пугаешь, — тихо сказал он, всматриваясь в её лицо.
— Я… Всё, что было, моя реакция… я сожалею, — выговорила она. — Но теперь это неважно. Уже нет. Сейчас важно...
— Чушь, — перебил он.
Она резко подняла голову — перебивать её, да ещё сейчас? Ужасное время для дурных манер.
— Прошу прощения?
— Чушь! Это важно. Ты сбежала после потрясающей ночи и считаешь, что об этом можно просто не говорить? — он покачал головой. — Нет. Под ковёр не замести.
— Нет, Фред, ты не понимаешь. Я...
— Ты хочешь сказать, что всё случилось из ниоткуда? — он шагнул ближе, не давая ей уйти в слова. — Мы месяцами кружили друг вокруг друга. Братья ставки делали. Один, кажется, уже выиграл — когда видел, как ты утром удирала. Хотя доказательств хватало и без этого — весь район слышал, как ты кричала.
— Я— я… — лицо вспыхнуло, жар до кончиков ушей. — Это возмутительно! И… и…
— И абсолютно ожидаемо, — ухмыльнулся он. — Думаю, Ронникинс сам раскрутил тот тотализатор.
У неё отвисла челюсть — без звука.
Он сиял — нагло, по-фредовски.
— Логично. Зачем делать вид, что ничего нет, когда можно ещё и заработать?
Она фыркнула, злость и смущение кипели в равных долях.
— Если ты закончил намекать, что я просто отказываюсь видеть очевидное, я бы хотела сказать кое-что важное.
— Это не намёк, — мягко, почти ласково. — Это факт. Я был готов прыгнуть с метлы в пламя. Без тормозов. Ты — сбежала. Моё сердце под мышкой прихватила.
Она выдохнула — длинно, устало, почти сдавшись.
— Не находишь, что ты перегибаешь немного?
— Если бы перегибал — делал бы это великолепно. Но нет. — Он смотрел прямо, не моргая. — Скажи, что ты ничего не чувствовала. Кроме… ну, совсем уж очевидного.
Она едва удержала смешок, прикусив губу.
— Фред…
Он мягко взял её за подбородок и игриво сжал пальцами.
— Ты говорила точно так же, когда я целовал тебе ноги. Помнишь — когда нашёл то местечко на коленке, от которого ты смеёшься…
Она отвела взгляд, изо всех сил стараясь не вспоминать — но картинки вспыхнули слишком ярко, до последней детали. Откашлявшись и выпрямившись, произнесла чопорно:
— Я пришла не за этим. Честно, я… я должна сказать тебе нечто очень серьёзное, и...
— А я должен убедиться, чтобы ты услышала меня, — перебил он, отступив на шаг и скрестив руки на груди, будто воздвигая между ними стену — упрямую, рыжую, безоговорочную.
Она удивилась тому, как остро ощутила пустоту там, где ещё мгновение назад была крепость его тела, тепло и уверенность.
— Хорошо. Но после того, как ты выскажешься — ты обязуешься выслушать и меня.
Он кивнул — непривычно серьёзно. Она жестом предложила ему начинать. Пусть скажет — пусть освободит сердце, прежде чем она разрушит всё объявлением.
Глубоко вдохнув, он выдал:
— Ты — трусиха.
Гермиона закатила глаза, отстукивая каблуком по полу. Великолепно. Если их ребёнок когда-нибудь спросит, как папа узнал о своём существовании, вот будет история.
— Дай договорить, — поднял он руку. — Ты была трусихой.
Пауза. Он смотрел прямо в неё.
— Но и я тоже.
Она не скрыла удивления — брови сошлись, дыхание стукнуло в горло.
— Гермиона, я… — он провёл рукой по волосам, нервно и почти юношески. — Я любил тебя годами. Ещё в Хогвартсе — когда ты видела только моего идиота-брата. Даже когда ты портила лучшие мои розыгрыши или отчитывала громче маминого вопиллера.
Губы у неё дрогнули — предательски, нежно.
— Но я поступал… благородно, — он драматично расправил плечи. — Я знал, что Рон в тебя втрескался, а он мне брат. Болван — но брат. — Фред усмехнулся. — Проблема в том, что вы двое… ну, не щёлкали. Ни по логике, ни по магии. Потому он с Лавгуд — а ты… вот здесь.
Он сделал шаг ближе — не давил, но приближался, как солнце к окну.
— А ты со мной — щёлкаешь. Ты та ведьма, что держит меня в тонусе. Я тот волшебник, что сбивает тебя с ног — и ты это знаешь.
Она тихо улыбнулась — коротко, с опущенными ресницами.
— Фред…
— Подожди, — он поднял ладонь, но мягко, почти ласково. — Я могу написать тебе эссе с аргументами, таблицами и графиками, если тебе нужна доказательная база. Ты его исправишь, я сдам на неделю позже, всё честно. Но по правде… ты ведь и так знаешь. Ты чувствуешь это — как и я.
Он подошёл вплотную, взял её руки — нежно, но уверенно. Тёплыми ладонями обхватил её пальцы, будто фиксируя связь, которую она ещё пыталась отрицать.
— Я, кажется, наполовину влюблён в тебя. И я готов — на все сто.
Тихо, почти шёпотом, он добавил:
— Так что… дай мне шанс. Не на огненный виски — на ужин. Просто ты и я. Что скажешь?
Она сглотнула тяжело, почти слышно.
— Это… звучит… чудесно, — выдохнула она, кивнув.
Фред расплылся в облегчённой улыбке.
Но — слово, что упало между ними камнем.
Она высвободила руки, переплела пальцы, будто ища опору.
Улыбка Фреда угасла, плечи опустились.
— Ф-Фред, я… — голос дрогнул, глаза наполнились слезами, дрожащими, как на краю чаши. И наконец сорвались, горячими дорожками по щекам. — Я беременна.
Он застыл. Будто магия остановила время.
Потом медленно поднял взгляд — в её глаза, в самую глубину.
— Пару месяцев, думаю.
Она только кивнула, прикусив губу, следя за каждым движением его лица.
Он выдохнул — неровно. Поднял руку, провёл по лохматым рыжим волосам, глядя уже в пол, потерянно и слишком тихо.
Гермиона судорожно втянула воздух.
— Я хочу, чтобы ты был частью этого, — торопливо, сбивчиво. — Я помогу рассказать Молли. Ты всегда сможешь приходить ко мне, мой камин будет привязан к твоему. Я… возможно, первое время поживу у мамы — просто чтобы было кому помочь. Но ты сможешь приходить когда угодно. И, конечно, если захочешь — пойдёшь со мной к медико-ведьме…
Он молчал. До тишины, в которой билось только её собственное сердце.
Она переминалась с ноги на ногу, пальцы сжались до побелевших костяшек.
— Фред, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Я знаю, ты этого не ожидал, я тоже… Я не планировала, правда. Я думала — свадьба, потом время, подготовка, книги, планы… А сейчас — я не знаю, что делаю, как справлюсь, одна ли… просто...
Он поцеловал её.
Не мягко. Не осторожно.
А резко — будто единственный правильный ответ на всё, что она боялась произнести. Прижал к стене, пальцы в её волосах — и поцелуй был не таким, как той ночью, не спешным, не порывистым. Он был глубоким, уверенным. Решением. Выбором.
Когда он отстранился, тяжело дыша, их лбы соприкоснулись.
И он улыбнулся — широко, по-настоящему.
— Я буду папой, — сказал он, и смех прорвался в слова — громкий, сильный, тёплый до самого сердца.
Гермиона тоже улыбнулась — медленно, с искрой света внутри.
— Да. Будешь.
Он поцеловал её снова — коротко, быстро, три раза. Радостно, почти щенячье.
И она снова расплакалась — но иначе. Легко.
От облегчения.
От тепла.
От того, что это не разрушило их, а будто только раскрыло.
— Представляешь, что скажет мама… — Фред засиял. — И что скажет Джордж!
— Фред, — Гермиона нахмурилась. — Думаю, сначала нам нужно обсудить всё между собой. У нас нет плана. Мне нужны книги, консультации, записи, процедуры. И нам нужна система предупреждений — ты должен приходить когда хочешь, но мы должны всё согласовывать. И, пожалуйста, ребёнок не будет жить над магазином, там слишком опасно. Когда он подрастёт, ему захочется ночевать у тебя, а если он будет хоть вполовину похож на тебя, то залезет туда, куда нельзя. Поэтому я думала...
— Гермиона, он даже не родился, а ты уже детективно обезвреживаешь мой магазин, — вставил он, хмыкнув.
Она подняла глаза — виновато, нервно.
— Я знаю… Я просто боюсь.
Фред обнял её, крепко, уверенно, подбородком касаясь её волос.
— Мы купим дом, большой. И я постараюсь не приносить домой ничего взрывоопасного, — он улыбнулся в её макушку. — А если вдруг принесу — подниму так высоко, что не достанет.
Она хлопнула его по плечу.
— Высоко — это не план!
— Договорились, — усмехнулся он, проводя ладонью по её спине, ласково очерчивая линию позвоночника. — Взрывоопасное оставлю в магазине.
— В магазине останется всё подозрительное, — уточнила она строго. — И учти, Фред: я буду проверять дом целиком, сверху донизу, каждый раз, когда приду.
— Я не хочу приходов, Гермиона. Я хочу дом.
Она замерла, моргнула, не сразу уловив смысл.
— Нам многое предстоит обсудить, — признал он мягче. — И я всё ещё думаю, что ты не до конца уверена в… нас. Но я знаю, чего хочу. Я хочу тебя. И хочу нашего ребёнка.
Она чуть отстранилась, подняв взгляд прямо ему в глаза — ищущий, осторожный.
— Это серьёзное решение, Фред. Мы даже толком не встречались, и...
— Шесть месяцев, — перебил он уверенно. — Шесть месяцев, чтобы встречаться, привыкать друг к другу, ошибаться, разбираться. Но я знаю уже сейчас — это получится. Мы получимся. — Он улыбнулся полускором, по-фредовски нахально. — А я, если что-то хочу, — упрям как тролль.
Она фыркнула. Смеяться было легче, чем думать.
— Но я всё же думаю...
— Ты думаешь слишком много, — легко ткнул её пальцем в подбородок.
Гермиона выдохнула тяжело, но не отстранилась.
Он наклонился и поцеловал её в лоб — просто, уверенно, тёпло.
— Мы справимся, — сказал он.
И она впервые почти поверила.
Она обняла его, положив щёку к его груди. Закрыла глаза.
Может быть — правда.
Если не иначе, то хотя бы попытаться.
Она любила его раньше, чем позволила себе признать это.
Он выбрал её до того, как узнал о ребёнке.
Может, это и правда — шанс. Не хаос. Не ошибка.
Маленькое, упрямое чудо.
Гермиона взяла его за руку — уже по-новому.
— Ты говорил про ужин?.. — тихо.
Он засиял.
— Говорил.
— Свободен сегодня?
— Только что стал.
Она улыбнулась и легонько ткнула его в грудь.
— Тогда, Фред Уизли… у тебя свидание.
— Великолепно.
И так и было.
***
Через шесть месяцев родилась Виола Уизли. Гермиона и Фред принесли её в дом, свой — общий, живой, шумный. Ещё через четыре года Виола, в веночке из лилий, будет сыпать лепестки на дорожку перед невестой и женихом. А через неделю — взрывать нелегальные фейерверки, которые нашла на очень высокой полке папиного магазина. С помощью зачарованной метлы. И дяди Джорджа, конечно. Она ведь не могла родиться иной. Ведь она — Уизли. И — дочь двух гениев. И в этом не было ни капли ошибки. Только любовь, случай, и чудо.
