Свет среди тьмы

***

Утро ворвалось не рассветом, а гулом. Гул сотен голосов, ржание лошадей, лязг железа, скрип повозок. Цитадель превратилась в гигантский муравейник, готовящийся к выступлению. Анастасия, ещё не до конца вынырнув из глубин тяжёлого сна, мгновенно поняла: они не медлят. Сегодня. Сейчас. «Блять» — эхом, громко и чётко, пронеслось у неё в голове, перекрывая весь внешний шум. Это слово, грубое и родное, было сгустком всего: ярости, страха, восхищения их безумной решимостью, отчаяния от нехватки времени. Но она не позволила ему закрепиться. Резким движением она ударила себя ладонью по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы щека загорелась, а сознание прояснилось от шока. «Нет. Хватит. Хотя бы в этом, в XII веке, не дай этому стать рутиной. Сохрани хоть этот контроль», — прошипела она себе мысленно, стискивая зубы. Действия её были быстрыми, почти автоматическими. Еле умылась ледяной водой, что окончательно прогнала остатки сна. Надела подготовленное чёрное одеяние — простую, тёмную, как ночь, тунику и штаны. Новые, короткие волосы она лишь смочила и пригладила. Затем — бегом через коридоры, наполненные суетой солдат и слуг, к королевским покоям. У его дверей стояла стража, пропустившая её без слов — её лицо и чёрные одежды были уже знакомым пропуском. Она ворвалась внутрь. И замерла. Его одели. Во всё белое. Блестящие, белоснежные доспехи, отполированные до слепящего в утреннем свете блеска. Они не скрывали его худобу — они подчёркивали её, превращая в изящную, почти хрупкую, но несгибаемую форму. Наплечники с крыльями, нагрудник с тонкой гравировкой, белый плащ, ниспадающий с плеч. Это был не доспех для боя в грязи и крови. Это была икона. Символ чистоты, мужества, духа, который идёт против тьмы. В этом сиянии его лицо под открытым шлемом казалось ещё бледнее, но глаза горели тем самым стальным, фанатичным огнём, который она видела вчера. Он был прекрасен. И страшен. Потому что эта красота была обречена. Он стоял, позволяя оруженосцу затянуть последние ремни, и его взгляд, скользнув по ней, задержался на мгновение, оценивая её чёрный, лишённый всякого блеска наряд и новую, короткую стрижку. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? одобрение? — но тут же погасло, сменившись привычной строгостью. — Вы… экипировались соответствующим образом, — произнёс он, его голос слегка приглушался шлемом. — Хотя чёрный цвет не лучший для поднятия духа войск. — Чёрный — лучший, чтобы не быть мишенью, — парировала она, подходя ближе, её голос звучал резко, без церемоний. — И чтобы слиться с тенью, когда понадобится. Вы… сияете, как жертвенный агнец на алтаре. Это часть стратегии? Он усмехнулся, коротко и беззвучно. —Это часть долга. Люди должны видеть не прокажённого короля. Они должны видеть короля. Чистого. Непобедимого в духе. Свет против их тьмы. — Он сделал шаг к ней, и блеск его доспехов ослепил её. — А вы? Вы решили стать моей тенью? Даже после моего приказа? — Ваш приказ предполагал, что я останусь в лазарете и буду ждать, пока вас принесут на щите или не принесут вовсе, — сказала она, не отводя взгляда. — Я не врач для таких сценариев. Я врач для того, чтобы этот сценарий не состоялся. И тень, как вы выразились, — идеальная позиция для врача на поле боя. Её не замечают. Пока не станет слишком поздно. — Вы понимаете, что это самоубийство? — его голос потерял всю иронию, став плоским и опасным. — В поле нет крепких стен. Там летят стрелы, там рубят всех подряд. Вы не умеете сражаться в строю. — Я и не буду сражаться в строю, — ответила она. — Я буду сражаться за вас. Вне строя. Вне правил. — Она потянулась к его руке, покрытой белой перчаткой, и сжала её, несмотря на латы. — Вы дали мне надежду. Не на ваше королевство. На вас. Как на человека, который может жить. Я не позволю вам просто так разменять эту надежду на красивый, но бессмысленный жест. Я буду там. Чтобы вколоть вам лекарство, когда боль станет невыносимой. Чтобы перевязать рану, если… — она запнулась, — если она будет. Чтобы напомнить вам, что вы должны вернуться. Не как символ. Как пациент, у которого начался курс лечения. Они стояли так — он в ослепительно-белом сиянии обречённого героя, она — в поглощающем свет чёрном одеянии его назойливого ангела-хранителя. Шум за дверьми нарастал, зовя его. — Вы самая упрямая и невыносимая женщина в моей жизни, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала не злоба, а какая-то странная, усталая нежность. — И, возможно, единственная, кто видит не короля, а… просто человека. Что ж. — Он глубоко вздохнул, и доспехи тихо звякнули. — Если уж вы решили стать моей тенью… то постарайтесь не отставать. И не попадаться на глаза. Мои командиры не одобрят. — Он отпустил её руку и повернулся к двери. — И… Анастасия? — Милорд? —Если вы погибнете из-за этой своей… заботы… я никогда себе этого не прощу. Умрёте вы или я. Она кивнула, не находя слов. Он был прав. Это была их общая авантюра. Их общая вина, если что-то пойдёт не так. — Тогда постараемся оба выжить, — выдохнула она. — Ради науки. Ради королевства. И ради того, чтобы я могла продолжать ставить вам мат в шахматы. На его бледном лице мелькнула тень улыбки. Последняя перед тем, как надеть шлем с забралом и превратиться окончательно в того сияющего короля, что нужен был его людям. — Договорились, — сказал он и, не оглядываясь, вышел в грохочущий коридор, в свет утра, навстречу своей судьбе. Анастасия, его чёрная тень, сделала глубокий вдох и, сжав кулаки, шагнула следом, растворяясь в суматохе, но не теряя его сияющую фигуру из виду.

***

Король скрылся в водовороте командиров и стражников, и Анастасия уже собиралась незаметно просочиться в хвост собирающегося войска, как её чуть не сбил с ног запыхавшийся подросток-посыльный. Он был бледен от волнения и бега. — Госпожа Анастасия! — выпалил он, с трудом выговаривая её непривычное для местных имя. — Ваши… ваши доспехи и наряд! Готовы! Портной Жерар просит вас пройти в свои покои и одеться немедля! Он говорит, всё как вы велели! Сердце ёкнуло. Чёрные доспехи. Готовы. Раньше, чем она ожидала. Она кивнула мальчишке и, сдерживая порыв побежать, быстро, но не привлекая внимания, направилась обратно. В своих покоях её ждало зрелище, от которого перехватило дыхание. На столе, аккуратно разложенные, лежали не просто одежда и железо. Лежало воплощение её воли. Доспехи были именно такими, как она заказывала: лёгкий кирассный набор из тёмной, матовой стали. Не блестело ни единое ребро. Цвет был глухим, поглощающим свет, как уголь. Нагрудник и спинная пластина, наплечники, защищающие ключицы. Всё — на чёрной, мягкой кожаной подкладке. Ни украшений, ни гравировок. Только функциональность и смертоносная элегантность. Рядом лежал костюм: чёрные, плотные штаны и рубаха из тонкой, но прочной шерсти, длинный чёрный плащ с глубоким капюшоном, и… вуаль. Не плотная, а лёгкая, полупрозрачная, из чёрного газа, почти дымчатая. Идеально для того, чтобы скрыть черты лица в тени капюшона, не ограничивая обзор. Она действовала быстро. Сбросила простую чёрную тунику, надела костюм. Он сидел идеально, не сковывая движений. Затем — доспехи. Она затягивала ремни сама, чувствуя, как холодный, знакомый по тренировкам вес ложится на плечи и грудь. Это был не груз. Это была защита. Лёгкая, но надёжная. Она надела плащ, накинула капюшон на голову и, наконец, прикрепила вуаль к нижнему краю шлема (простая, плоская стальная шапочка, скрываемая капюшоном) так, чтобы ткань закрывала нижнюю часть лица. В тусклом зеркале на неё смотрел призрак. Бесформенная, андрогинная тень в чёрном. Ни намёка на женственность, на индивидуальность. Только намерение. Она была в восторге. Это была её настоящая форма для того, что предстояло. Затем она подошла к кровати, отодвинула соломенную подстилку и из тайника под половицей достала свой меч в простых, чёрных ножнах. Пристегнула его к поясу. Проверила в маленьком, скрытом кармане плаща запасные пузырьки с лекарством, бинты. Всё на месте. Теперь — ожидание. Самый тягостный этап. Она не могла выдвигаться сразу за королём. Его свита, его командиры заметили бы. Нужно было дать армии тронуться, растянуться в колонну на дороге. Затем — незаметно влиться в обоз, среди возчиков, слуг, маркитантов. Стать ещё одной безликой фигурой в пыли. Она стояла у узкого окна, не выглядывая, а лишь прислушиваясь. Шум за стенами цитадели менялся: от хаотичной суеты к упорядоченному гулу, затем к рёву труб, отдалённым, но чёткими командам. Потом — тяжёлый, мерный гул сотен копыт и сапог, удаляющийся. Они выступили. Сердце билось ровно, но сильно, как барабан перед атакой. Внутри не было страха. Было холодное, острое нетерпение. И чёткий, как скальпель, план: выйти через ту же хозяйственную калитку. Догнать обоз на быстром, невзрачном иноходце (она договорилась с тем же мальчишкой-посыльным, сунув ему монету и грозный взгляд). Влиться в толпу. Не приближаться к голове колонны, где сиял он. Держаться в середине, среди телег с припасами. Быть тенью. Когда звуки уходящей армии стали достаточно отдалёнными, она натянула капюшон ещё глубже, проверила, не блестит ли где металл, и бесшумно выскользнула из покоев. Её чёрная фигура растворилась в полумраке пустеющей цитадели, как капля чернил в воде, направляясь к своему коню и к дороге, ведущей на юг, к Кераку, к войне, и к нему. Конюшня в этот час была почти пуста — лучших коней забрали в королевский авангард, остались те, что похуже или предназначены для обоза. Но в дальнем углу, в отдельном стойле, её ждал сюрприз. Или точное исполнение её негласного приказа. Она ахнула, застыв на пороге. Конь. Чёрный, как смоль, как её доспехи, как ночь перед боем. Не просто тёмный — угольно-чёрный, без единой отметины. Жеребец, судя по мощному сложению и темпераментному блеску в глазах. Он был массивным, с широкой грудью и сильными ногами, но при этом поджарым, без лишнего веса — созданным для долгих переходов, а не для рыцарских турниров. И уже оседланным простым, но качественным седлом без украшений, с чёрной сбруей. Она осторожно подошла. Конь настороженно фыркнул, но не отшатнулся. Его тёмные, умные глаза изучали её чёрную фигуру. «Под стать… Идеально», — подумала она, ощущая странную связь с этим животным. Оно, как и она, было орудием, лишённым блеска, созданным для цели. Вспомнив яблоко, прихваченное из покоев, она достала кинжал. Острым, точным движением отрезала дольку и протянула её на плоской ладони. Чёрный жеребец осторожно, но без страха, взял угощение, его мягкие губы коснулись её кожи. Он с хрустом с радостью съел лакомство, и в его отношении появилось что-то вроде признания. — Дарк, — тихо произнесла она, глядя ему в глаза. Имя пришло само, просто и неизбежно, как её чёрный наряд. Тьма. Оно идеально подходило. Проверив подпруги, она ловко вскочила в седло. Дарк не взбрыкнул, лишь переступил с ноги на ногу, привыкая к всаднику. Она мягко натянула поводья, и конь послушно вышел из конюшни на пустынный внутренний двор. Навык езды, отточенный во время тех тайных поездок к Лие в овраг, теперь служил ей верой и правдой. Она держалась уверенно, чувствуя каждое движение могучего животного под собой. Она выбрала не главные ворота, а тот же задний выход, что и раньше. Дорога на юг, к Кераку, была уже протоптана тысячью ног и копыт. Пыльная лента змеилась меж холмов. Вдали, на горизонте, ещё виднелась растянувшаяся колонна армии — сверкающее на солнце ядро впереди и длинный, пыльный хвост обоза позади. Анастасия пришпорила Дарка, и тот легко перешёл на быструю рысь. Она не гналась за авангардом. Её цель была середина колонны — самое незаметное место. Спустя полчаса она догнала растянувшийся обоз: тяжёлые повозки с провиантом и снаряжением, мелкий скот, пешие слуги, маркитанты с тележками. Шум, пыль, смесь языков. Она быстро нашла дорогу, вернее, своё место в этом потоке. Влилась в толпу легко, без лишних вопросов. Её чёрный, ничем не примечательный вид, закрытое вуалью лицо, простой конь — всё это делало её одной из многих. Кто-то мог принять за молодого оруженосца из небогатого рода, кого-то — за слугу какого-нибудь капитана. Никто не всматривался. И так она маршевала. Час за часом. Солнце поднималось выше, становясь палящим. Пыль оседала на чёрную ткань её плаща и вуали. Она пила воду из фляги, делилась ею с Дарком, стараясь экономить силы. Её взгляд, скрытый капюшоном, постоянно сканировал горизонт впереди, пытаясь уловить вдалеке то самое сияющее белое пятно — его. Но его не было видно. Он был слишком далеко впереди, за холмами и пылью. Внутри не было паники. Была лишь сосредоточенная ясность. Она сделала это. Она была здесь. В самой гуще войны, которая ещё не началась, но уже витала в горячем воздухе. И где-то там, впереди, был её пациент. Её король. Её причина для всех этих чёрных доспехов, этого тайного пути, этой опасной игры. Дарк шёл ровно и уверенно, будто понимал важность их миссии. Анастасия погладила его мощную шею, чувствуя под ладонью тёплую, влажную от пота кожу. Они были команда. Тень и её конь. Лекарь и её оружие. Направляющиеся в самое пекло, чтобы попытаться изменить ход истории или, по крайней мере, сохранить в ней одну-единственную, очень важную жизнь.

***

Ночь в походном лагере прошла в тревожной дремоте и чутком внимании к каждому шороху. На рассвете трубы протрубили подъём, и колонна снова двинулась в путь. Последний отрезок. Через час перед ними открылась картина, от которой у Анастасии, несмотря на всю её подготовку, обомлело сердце. Керак. Вернее, то, что от него осталось. Величественная крепость на утёсе была полуразрушена, её стены почернели от пожара и покрылись свежими, зияющими пробоинами. А у подножия, на раскалённой солнцем земле, лежали сотни тел. Они были истерзаны так, что уже невозможно было понять, что нанесло больше ран — сталь или клювы стервятников, которые тучами кружили в свинцовом небе, издавая пронзительные, зловещие крики. Воздух гудел от них и был густым, сладковато-приторным запахом разложения и пепла. Лагерь Саладина виднелся вдалеке, на почтительном расстоянии — огромный, упорядоченный, спокойный. Он не атаковал. Он экономил силы, подтягивал резервы, зная, что осада главной крепости де Шатильона уже вымотала защитников, а теперь сюда спешит сам король-прокажённый, который, по слухам, чувствует себя лучше. Саладин не торопился. Он ждал. И он дождался. Когда армия Балдуина начала разворачиваться, готовясь к бою или, что более вероятно, к прорыву к воротам Керака, на одном из флангов возгарилось зарево — не от пожара, а от столкновения. Мамлюки, скрытые в складках местности, ударили по растянувшейся колонне. Анастасия, державшаяся на окраине, увидела, как блестящее белое пятно — он — рвануло вперёд, в самую гущу схватки. Её сердце ушло в пятки. Не думая, она вонзила шпоры в бока Дарка, и чёрный жеребец рванул с места, как демон из преисподней. Она мчалась сквозь хаос. Среди тысячи воинов Балдуина, в своих чёрных, поглощающих свет доспехах, она была как белая ворона. Или, точнее… как чёрная в стае сияющих рыцарей и пестрых ополченцев. Эта мысль, нелепая и горькая, усмехнула её на миг. Она была чужой здесь во всех смыслах. И тут она увидела. Его конь, испуганный или раненый, встал на дыбы. И он, в своих сияющих, но тяжёлых доспехах, не удержался в седле. Он упал. Словно подкошенный, рухнул на землю, и белый плащ мгновенно покрылся пылью и грязью. Время для неё остановилось. Весь мир сузился до этой точки. Она помчалась туда со всех ног, заставляя Дарка прыгать через тела и сбивая с ног замешкавшегося пехотинца. Её рука сама потянулась и взяла меч за рукоять. Сталь с лёгким шипом вышла из ножен. Никто её не замечал. В пылу рукопашной, криков и лязга, её чёрная, низкая фигура на чёрном коне была призраком. Никто не заметил и короля, который пытался подняться на одно колено, его забрало было сорвано ударом, и он, отчаянно отбиваясь коротким мечом, был загнан в кольцо несколькими сарацинами. Один из них, высокий воин с кривой саблей, уже занёс её для решительного удара. Его глаза горели триумфом — он не знал, кто этот упавший рыцарь, но белый плащ говорил сам за себя. Добыча. Клинок пошёл вниз. И в этот миг между ним и королем врезалась чёрная туша коня. Дарк сбил сарацина с ног своим мощным плечом прежде, чем тот успел понять, что происходит. Воин грузно рухнул, сабля вылетела из его рук. Анастасия уже соскочила с седла. Её движения были отточены той ночью в камере — быстрыми, безжалостными, лишёнными колебаний. Пока сарацин пытался вскочить, она не стала фехтовать. Она сбила его с ног ещё одним точным ударом ноги в колено, а когда он упал навзничь, ловко, одним резким, точным движением, лишила его головы с плеч. Удар был не рыцарским взмахом, а хирургическим — под углом, в основание шеи, между шлемом и кольчугой. Тёплая кровь брызнула на её чёрные поножи. Она встала над телом, заслоняя собой Балдуина, её меч, заляпанный кровью, был направлен на остальных нападавших. Те на миг застыли в нерешительности, ошеломлённые внезапностью и жестокостью появления этой чёрной фигуры. Балдуин, опираясь на меч, поднялся на ноги. Он был в ярости, в боли, его дыхание хрипело в груди. Его взгляд, полный ярости и благодарности, упал на своего спасителя. Изначально он не узнал. Под чёрным капюшоном, за запылённой чёрной вуалью, в этих функциональных, чуждых рыцарскому стилю доспехах — он видел лишь незнакомого воина. Может, наёмника. Может, одного из людей Тиберия. Но потом их взгляды встретились. Всего на долю секунды. Сквозь прорезь в её простом шлеме, сквозь дымку вуали. Он увидел её глаза. Те самые. Полные той же дерзкой, безумной решимости, что и у него за советским столом, что и у его постели. Глаза, которые видели его не как символ, а как человека. Глаза его лекаря. И он узнал. Узнал из тысячи, в самом пекле ада, под рёв битвы и крики умирающих. В его измученном, разгорячённом боем лице мелькнуло потрясение, за которым последовало что-то невыразимое — ярость, ужас, и в самой глубине — немое, всепоглощающее облегчение. Она была здесь. Она спасла его. И теперь она стояла с окровавленным мечом, готовая защищать его до конца. Он не сказал ни слова. Не было времени. Он лишь кивнул ей, коротко, по-солдатски, и, собравшись с силами, снова поднял свой меч, готовый продолжать бой. Но теперь у него за спиной была не просто тень. Была её тень. И это меняло всё. Пока Балдуин, хрипя от боли и ярости, пытался подняться, Анастасия не стояла на месте. Её тело, заряженное адреналином и холодной яростью за его падение, действовало рефлекторно. Трое сарацинов, опомнившись, кинулись на них. Она не вступала в долгий поединок. Её движения были экономичными, смертоносными, отточенными в той тюремной камере и на тренировках. Первый получил удар мечом в подколенный сгиб, рухнул, и ей хватило одного резкого тычка в шею под шлемом. Второй, пытаясь замахнуться, открыл подмышку — её клинок скользнул туда, пронзив кольчугу. Третий попытался ударить сбоку — она парировала, сделала короткий шаг вперёд и вогнала кинжал, появившийся в её левой руке как по волшебству, ему в горло через щель между доспехами. На всё ушло меньше минуты. Она даже не запыхалась. Лишь огляделась, оценивая обстановку. Основная схватка смещалась, крики стихали — мамлюки, выполнив задачу по дезорганизации, отступали в порядках, как и их господин. Саладин отступил. В её мыслях, поверх рёва крови в ушах, пронеслось с ледяной ясностью: «Сука. Видимо, заметил, как я спасла короля. Теперь он знает, что у Балдуина есть… щит. Он будет ждать. Долго. И будет готовиться». Она мысленно дала себе затрещину за мат, но это был её внутренний монолог, её крепость. Никто не узнает. Она не стала говорить. Лишь резко кивнула на своего коня, чёрного Дарка, который стоял рядом, храпя, но не убежал. Она помогла Балдуину, тяжело дышавшему и явно страдающему от ушиба (или чего хуже), доплестись до коня и с трудом забраться в седло. Она сама села позади него, одной рукой обхватив его за талию, чтобы он не свалился, другой взяв поводья. Она понеслась как пуля — быстро, прямо, без колебаний, расчищая путь своим видом и решительностью. Но при этом осторожно, обходя кочки и тела, будто везла самый ценный груз в мире. Что, в общем-то, так и было. Когда они ворвались в периметр своего лагеря, поднялась суматоха, но её чёрная, неопознанная фигура и явно раненый король в белом, теперь покрытом грязью и кровью, заставили всех расступиться. Она направилась не к главному шатру, а в сторону, в гущу низкой, колючей растительности, где палатки были попроще и стояли теснее. Её собственный небольшой шатёр, поставленный незаметно ещё ночью, был там. Она помогла ему добраться, почти внеся его на себе, и втолкнула внутрь. В шатре было темно, пахло кожей, травами и пылью. Она сбросила плащ, откинула капюшон и сорвала с лица вуаль. Её короткие волосы были мокрыми от пота, лицо — бледным и грязным. Балдуин, опустившись на походную кровать, смотрел на неё распахнувшимися глазами. В них бушевала буря: боль, унижение от падения, ярость, недоумение и та самая, всё понимающая ясность. —Ты… как ты… что ты здесь делаешь?! Я же приказал… Ты… убила их. Как… Она уже рылась в своей сумке, не слушая. Достала флягу с водой, чистые тряпки, пузырёк со спиртом и, главное — тот самый пузырёк с лекарством и её самодельный шприц. —Потом, — отрезала она, её голос был хриплым, но не терпящим возражений. — Всё потом. Сначала — ваша жизнь, мой милый, безрассудный, идиотский король. Она подошла к нему, и её пальцы с неприличной для обращения с королём быстротой и уверенностью начали расстёгивать ремни его доспехов, снимать нагрудник, ощупывать рёбра, ключицу, позвоночник. —Где болит больше всего? Дыши глубоко. Больно? — она спрашивала отрывисто, по-врачебному, пока её руки искали переломы, смещения, внутренние кровотечения. —Всё болит, чёрт побери, — выдохнул он сквозь зубы, но позволил ей делать своё дело. — Ребра… слева. Конь наступил, кажется. —Конь наступил, — повторила она без эмоций, уже нащупывая место. — Сдвига нет, трещина, возможно. Повезло. Сейчас будет хуже. — Она взяла шприц, наполненный лекарством с усиленной дозой обезболивающего и противовоспалительного. — Это заменит пять кубков самого крепкого вина и даст сил не развалиться завтра. Не дергайтесь. И, не дожидаясь ответа, ввела иглу ему в предплечье. Он лишь стиснул зубы, глядя на её сосредоточенное лицо, на короткие волосы, на которую она отрезала, на её руки, ещё не смывшие кровь, но действующие с хирургической точностью. Это был самый странный и самый обнадёживающий вид в его жизни.

***

Лекарство подействовало быстро. Она видела, как напряжение покидает его тело, как гримаса боли на лице сглаживается, оставляя лишь глубокую усталость. Его дыхание стало ровным и глубоким. А через несколько минут он уснул как младенец — тяжёлым, беспробудным сном истощения и химического облегчения. И уснул прямо у неё на ногах, его голова в беспомощном и доверчивом жесте оказалась у неё на коленях. У Анастасии сердце сжалось. Странным, сложным комком чувств. То ли от понимания, что несколько десятков минут назад он мог быть уже холодным трупом под саблей мамлюка. То ли от того, что этот могущественный, сияющий, невыносимо упрямый король сейчас спал на ней, беззащитный и целиком зависимый от её охраны. Но обе мысли радовали её. Первая — потому что он был жив. Вторая — потому что это была та редкая, немыслимая близость, в которой не было ни короля, ни подданной, только двое израненных войной людей в тёмном шатре. Она не стала двигаться. Боялась его разбудить. Вместо этого, осторожно, почти не дыша, она нежно погладила его белокурые волосы, выбившиеся из-под остатков защитного колпака. Они были мягкими и тонкими. Она прикоснулась ко лбу — жара не было, лишь прохлада пота. И тихо, шепотом, как колыбельную, приговаривала: «Спи. Набирайся сил. Мой король». Она сидела так около полутора часа. В полной темноте, прислушиваясь к его дыханию и далёким звукам лагеря. Её ноги затекли, спина ныла, но она не шелохнулась. Это была её вахта. Самая важная. Он проснулся не резко, а постепенно. Сначала его дыхание изменилось, потом он слабо пошевелился и наконец открыл глаза. Он лежал неподвижно, осознавая, где находится и на ком. Потом медленно поднял голову. В темноте шатра его глаза блеснули, как у кошки. Он не отпрянул. Не вскочил. Он просто смотрел на неё. Анастасия не ушла. Она ждала. Ждала вопросов. Они должны были прозвучать. И она была готова дать ответы. Первое, что он сказал, было тихим и хриплым: —Вода. Она протянула ему флягу. Он сделал несколько жадных глотков, затем откинулся назад, но уже не на её колени, а на подушку, прислонившись к стенке шатра. Они смотрели друг на друга в скупом свете щели у входа. —Итак, — начал он. — Вопрос первый, самый простой: как ты оказалась здесь, в моём лагере, в двух днях пути от Иерусалима, вопреки прямому приказу? —Я ослушалась, — просто сказала она. — Как, впрочем, делаю это с того самого дня, как встретила вас. Я дождалась, пока армия выступит, и присоединилась к обозу. В чёрном, как вы видите. Меня никто не заметил. —Второй вопрос, — его голос стал твёрже. — Откуда у тебя меч? И умение… так эффективно им пользоваться? Ты отсекала головы, Анастасия, не как новичок. Ты убивала. —Меч мне дали. Умению научили. По моей просьбе, — она не стала называть имени Тиберия. — И да, я убивала. Потому что они хотели убить вас. В той каменной камере, где я тренировалась, не было места рыцарским правилам. Только выживание. Я научилась. Чтобы защитить вас. Чтобы выиграть те самые пять секунд, которые нужны, чтобы воткнуть вам в вену иглу со спасительным зельем. —Ты тренировалась… на ком? — в его голосе прозвучало опасное недоумение. —На пленнике из темниц. Приспешнике Саладина. Я объяснила ему, что если он убьёт меня, то убьёт лекаря короля. Его это вдохновило. Он дрался отчаянно. Это был ценный урок. Балдуин закрыл глаза, как будто пытаясь осмыслить эту информацию. Потом открыл. —Боже правый. Ты не просто ослушалась. Ты превратилась в… в какого-то демона-хранителя. Из тёмных легенд. —Я превратилась в то, что необходимо, — парировала она без тени сожаления. — Вы решили идти на войну в сияющих доспехах, чтобы быть символом. Я надела чёрные, чтобы быть вашей тенью. Вашей реальной защитой. Символы вдохновляют, милорд. Но тени — спасают. —Саладин видел, — тихо сказал он. — Видел, как ты появилась. Как спасла меня. Теперь он знает. У меня есть тайное оружие. —Он знает, что у вас есть кто-то, кто не даст вам умереть просто так, — поправила она. — И это заставит его быть осторожнее. Или изощрённее. Но это лучше, чем если бы он считал, что вам остались считанные дни и вы ослабели. Он помолчал, изучая её лицо в полумраке. —Ты отрезала волосы. —Да. Они мешали. Были уязвимостью. —И… этот чёрный конь. Он твой? —Его зовут Дарк. Он под стать. И да, он мой. Пока что. Он снова откинулся, и в его позе появилась не привычная королевская строгость, а глубокая, человеческая усталость и… признание. —Я должен быть в бешенстве, — произнёс он задумчиво. — Должен приказать отправить тебя обратно в цепях. Должен кричать на тебя за неподчинение, за риск, за самоуправство. —Но? —Но, — он взглянул на неё, и в его глазах не было гнева, — я не могу. Потому что сегодня, там, в той пыли, ты была единственной причиной, по которой я ещё дышу. И… потому что я чувствую себя лучше, чем должен был чувствовать после падения с коня и той давки. Значит, твоё зелье работает даже здесь. Значит, ты была права. На всех фронтах. Он протянул руку, не чтобы прикоснуться к ней, а как жест капитуляции перед очевидным. —Ты выиграла эту битву, Анастасия. Не я. Ты. Своим упрямством, своей… чёрной магией медицины и стали. Что я должен с тобой теперь делать? Придворный этикет таких ситуаций не предусматривает. — Оставьте всё как есть, — сказала она мягко. — Я — ваша тень. Ваш личный лекарь в походных условиях. Никто, кроме вас (и, возможно, Тиберия), не должен знать, кто скрывается под этим капюшоном. Для всех остальных я — безмолвный слуга или наёмник. Вы получаете лечение и защиту. Я получаю возможность выполнять свою работу. Нашу работу. Он смотрел на неё долго, и на его лице впервые за эту беседу появилась тень улыбки — той самой, горькой и ироничной. —«Нашу работу», — повторил он. — Король и его тень. Сияющий символ и… чёрный ангел возмездия с иглой и скальпелем. Это звучит как начало очень плохой, или очень хорошей, баллады. —Лишь бы она не закончилась трагически, — заметила она, начиная собирать разбросанные инструменты. —С тобой рядом, — сказал Балдуин, его голос притих, — у меня впервые за долгое время есть ощущение, что конец может быть иным. Не славным, не красивым, но… иным. Спасибо. За неподчинение. За чёрного коня. За отрезанные волосы. И за то, что позволила мне уснуть на твоих коленях. Это был… самый спокойный сон за многие годы. Анастасия кивнула, чувствуя, как неожиданный комок подкатывает к горлу. Она быстро вышла из шатра, оставив его одного с его мыслями, с его болью, которая теперь была терпимой, и с новой, странной уверенностью, что в этой войне у него появился самый неожиданный и самый преданный союзник. Чёрный, как ночь, и столь же неуловимый.