Свет среди тьмы

Праздник был в самом разгаре. Музыканты выбивали всё более быстрый ритм, пары кружились в вихре огней и тканей, смех и звон кубков сливались в единый гул веселья. А на небольшом возвышении, в тени колонны, сидели они двое. Островок тишины в бушующем море праздника. — Ты не ошиблась, — тихо говорил Балдуин, играя своим бокалом. Его лицо, освещённое снизу пламенем свечи, казалось высеченным из мрамора, но в глазах была живая, глубокая усталость. — Он был раковой опухолью этого королевства. Его смерть... дала мне воздух. Впервые за долгие годы. — Я не раскаиваюсь, — так же тихо ответила Анастасия, глядя на танцующих. — Но я боюсь, что это было слишком... легко. Как будто я не до конца просчитала последствия. — Последствия я беру на себя, — отрезал он, и в его голосе зазвучала та самая сталь, что держала на плаву целое королевство. — Ты была инструментом. Моей волей. Моей... — он запнулся, ища слово, — моей самой решительной рукой. Они могли бы так сидеть вечность — два заговорщика, два уцелевших в шторме, наблюдая за чужим весельем, которое они сами и устроили. Их уединение нарушила Сибилла. Она подплыла к ним, как яркий корабль в брызгах вина и смеха, её платье переливалось всеми цветами. — Ну что, мои любимые затворники, — звонко произнесла она, останавливаясь перед ними. — Весь зал в вихре, а вы тут мрачнее монахов в пост. — Её карие глаза, блестящие от азарта, скользнули с Балдуина на Анастасию. — Анастасия, не соизволите ли пригласить вас на танец? Она сказала это с лёгкой, вызывающей ухмылкой, нарочито церемонно протянув руку. И её взгляд, брошенный на брата, был ясен как день: «Посмотрим, осмелится ли он, твой чудо-король, отобрать у тебя танцора. Способен ли он на такое простое, живое веселье? Или он навсегда остался там, в своей маске и своей боли?» Это был вызов. Лёгкий, почти шутливый, но укол в самое уязвимое место — в их только что обретённую, хрупкую нормальность. Анастасия замерла, чувствуя, как напряглось плечо Балдуина рядом с ней. Она видела тень в его глазах — не гнев, а что-то глубже: память о годах изоляции, о том, как тело отказывалось слушаться, о взглядах, полных жалости или страха. Она уже собиралась вежливо отказаться, чтобы не ставить его в неловкое положение, как он сам поднял голову. И в его взгляде не было ни смущения, ни гнева. Была спокойная, холодная уверенность. Он медленно поднялся. Не как больной, а как человек, уверенный в каждом движении. Его рука легла поверх руки сестры, мягко, но неоспоримо отводя её в сторону. — Прости, сестра, — произнёс он голосом, который вдруг приобрёл лёгкие, почти музыкальные обертона. — Но первая партия с нашей общей спасительницей по праву принадлежит мне. И, не отпуская руки Анастасии, он повернулся к ней. В его глазах горел не просто вызов Сибилле, а личный, глубокий вызов самому себе, своей прошлой жизни. — Мадемуазель Анастасия, — сказал он громко, так, чтобы слышали ближайшие гости, — осмелюсь ли я пригласить вас? Сибилла отступила на шаг, её ухмылка сменилась искренним, неподдельным изумлением и восторгом. Она не проиграла. Она выиграла зрелище, о котором даже не мечтала. Анастасия, сердце которой колотилось где-то в горле, положила свою руку на его протянутую ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг её, тёплые и твёрдые. — Осмелитесь, Ваше Величество, — прошептала она в ответ только ему. И он повёл её на танцевальный круг. Музыка, казалось, на миг смолкла, когда все увидели, как король Балдуин IV, без маски, с лицом, на котором играла лёгкая улыбка, встал в позицию для танца. Потом музыканты, будто опомнившись, взяли новый, более плавный и торжественный мотив. Их первый танец был не быстрым или страстным. Он был медленным, полным достоинства и немого разговора взглядов. Каждый его шаг, каждый поворот был свидетельством победы — не только над болезнью, но и над тенью прошлого. Он танцевал не как виртуоз, а как человек, заново открывающий радость движения. И в этом была сила, перед которой померкла любая техничная ловкость. Сибилла, наблюдая за ними, прикусила губу, чтобы не засмеяться от счастья и гордости. Агнесса, стоявшая поодаль, смотрела на сына с тем же ледяным, но теперь уже без тени сомнения, расчётом. А Анастасия, следуя за его ведущей рукой, забыла о заговорах, убийствах и страхах. Было только здесь и сейчас. Музыка. Свет сотен свечей. И его руки, крепко держащие её, будто говорящие без слов: «Смотри. Я жив. И всё благодаря тебе». Сибилла, заворожённо наблюдая за братом и Анастасией, не заметила тихих шагов за своей спиной. Голос прозвучал рядом, негромкий, но твёрдый, без придворной слащавости: — Госпожа Сибилла, разрешите пригласить вас на танец? Она вздрогнула, почти невольно, и обернулась. Перед ней стоял Балиан. Не в доспехах, а в хорошем, но простом тёмно-зелёном дублете, без вычурных украшений. Его лицо, обычно серьёзное и замкнутое, сейчас было обращено к ней с открытым, почти неуверенным вопросом. В его глазах не было расчёта или лести, лишь простая, человеческая просьба и тень того уважения, которое он испытывал к ней как к правительнице, а теперь, возможно, и как к женщине. Сибилла на мгновение опешила. После Ги, чьи ухаживания всегда были показными и политическими, эта прямая, почти грубоватая искренность была как глоток свежего воздуха после удушья. Ирония и маска светской львицы на миг дрогнули. Она медленно подняла подбородок, и в её глазах зажглись знакомые искорки, но теперь смешанные с искренним любопытством. — Лорд д'Ибелин, — протянула она, делая паузу для драматического эффекта. — Вы застали меня врасплох. Я так увлеклась наблюдением за... историческим моментом. — Она кивнула в сторону танцующей пары. — Но, полагаю, один исторический момент в вечер — это скудно. Давайте создадим второй. И она положила кончики своих пальцев на его протянутую руку. Её прикосновение было лёгким, как у птицы, но в нём чувствовалась готовность к полёту. Балиан не улыбнулся, но его взгляд смягчился. Он не стал вести её с показной галантностью, а просто уверенно повёл на свободное место в танцевальном кругу, в стороне от центральных взглядов, но достаточно близко, чтобы видеть и быть видимыми. Их танец был полной противоположностью тому, что исполняли Балдуин и Анастасия. Если те танцевали медленно, словно боясь расплескать хрупкое чудо, то танец Сибиллы и Балиана был сдержанно-энергичным. Сибилла, привыкшая вести, на сей раз позволила вести себя — и обнаружила, что твёрдая, уверенная рука Балиана даёт не меньшее чувство контроля, только иного рода. Не интриги, а надёжности. — Вы не часто появляетесь на подобных празднествах, лорд д'Ибелин, — заметила она, ловко следуя за его шагом. — Не часто, госпожа. Но сегодня... сегодня казалось правильным быть здесь, — ответил он просто, его взгляд на мгновение скользнул по лицу её брата, а затем вернулся к ней. — И правильно ли я понимаю, что вы пригласили меня не из долга перед короной? — спросила она, испытывая его. Балиан на миг замешкался, будто выбирая слова. — Нет, госпожа. Не из долга. Больше он ничего не добавил, но в этих немногих словах и в том, как он смотрел на неё, было больше честности, чем во всех сладких речах её прошлого. Сибилла чувствовала, как старая, привычная маска веселья и кокетства даёт трещину, обнажая под ней усталую, одинокую женщину, которая вдруг обнаружила рядом кого-то настоящего. Хотя бы на время одного танца. А на другом конце зала, сделав паузу в танце, Балдуин и Анастасия тоже заметили новую пару. Балдуин тихо фыркнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Кажется, моя сестра наконец-то нашла человека, с которым не нужно играть в шахматы каждую минуту, — прошептал он Анастасии. Та смотрела на Сибиллу, на её лицо, с которого на миг спала привычная маска, и улыбнулась. — Может, в этом замке сегодня лечатся не только тела, но и души. И под звуки музыки, в сиянии новогодних свечей, две пары кружились в танце, каждая переживая своё маленькое, тихое чудо посреди большого, шумного праздника. Балдуин, улыбаясь, наклонился к ней, и его губы почти коснулись её уха, чтобы слова потонули в музыке. — Не волнуйся, мой строгий лекарь, — его голос звучал тёплым, сокровенным шёпотом. — Я не забыл. Каждый вдох без боли, каждый шаг без усилия — это твой урок, который я учу наизусть. — Он слегка отвёл её в более плавный поворот, его рука на её талии стала чуть увереннее. — Но сегодня… сегодня позволь мне быть просто человеком на празднике. Человеком, который танцует с самой удивительной женщиной на свете. Анастасия почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Его слова, его близость, его взгляд, полный не только благодарности, но и того, о чём они до сих пор лишь молчаливо догадывались, — всё это было опаснее любого яда Ги. И слаще. — Ради чего мы боролись… — медленно повторил он её же слова, и его глаза стали серьёзными, пронзительными даже в полумраке зала. — Ты уверена, что готова к этому? К тому, что будет, когда я стану «полностью исцелён»? Когда маска не понадобится вовсе? Когда… — он сделал паузу, давая ей понять смысл, — когда у меня не будет причин звать тебя в свои покои каждую ночь под предлогом осмотра? Он не отводил взгляда, держа её в ловушке своего внимания. Музыка, смех, весь праздник — всё это отступило на второй план. — Это не будет концом, Балдуин, — выдохнула она, и её собственный голос прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Это будет… другим началом. Ты станешь сильным королём. А я… — она запнулась, подбирая слова. — Я не знаю, кем я буду. Но я знаю, что хочу быть там, где ты. Он не ответил словами. Ответом был его взгляд, в котором вспыхнуло что-то дикое, радостное и властное одновременно, и лёгкое давление его руки на её спине, притягивающее её ещё ближе в такт музыке. Он снова заставил её кружиться, и в этом движении был уже не просто танец, а обещание. — Тогда давай закончим лечение, — прошептал он ей на ухо, и его губы на миг коснулись её кожи, оставив после себя жгучее пятно. — И начнём всё остальное. И в этот момент, под взглядами всего двора, они перестали быть королём и лекарем. Они были просто мужчиной и женщиной, танцующими на краю новой жизни, которую сами же и создали. И ради этого нового начала стоило бороться. С болезнью, с врагами, с целым миром. Танцы отгремели последними, уставшими аккордами. За окнами дворца давно стемнело, сменив дневной зимний свет на глубокую синеву ночи, подёрнутую редкими огнями Иерусалима. Гости, уставшие и довольные, с шумом и смехом начали расходиться. Сибилла, с лёгким, едва заметным румянцем на щеках, скользнула в сторону своих покоев, и тень Балиана, высокая и прямая, последовала за ней, растворяясь в полумраке боковой галереи. Их уход не остался незамеченным, но после сегодняшних событий мало что могло удивить двор. Анастасия почувствовала, как рука Балдуина на её талии немного ослабла. Он смотрел на расходящихся гостей, и в его освобождённом от маски лице читалась не усталость, а глубокая, сосредоточенная задумчивость. — Ну что ж, — тихо сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней. — Шоу окончено. Пора снимать грим. Он повернулся к ней, и в его глазах вновь появился тот самый знакомый, острый блеск — блеск соратника по тайному делу. — Пойдём. Пора вводить последнюю дозу. — Он сделал небольшую паузу. — Или ту, что мы считаем последней. Они поднялись по лестнице в его покои тем же путём, что и всегда, но на сей раз всё было иначе. Стража почтительно отсалютовала, глядя на своего короля с новым, почти благоговейным уважением. В воздухе витало чувство завершённости одной эпохи и трепетного начала другой. Войдя в его кабинет, Балдуин сбросил лёгкий праздничный плащ и прошёл к столику, где уже стоял знакомый Анастасии набор: чистые бинты, свечи и небольшая дубовая шкатулка с её инструментами и флаконами. Он сел в кресло, откинув голову на спинку, и закрыл глаза. Его лицо при свете одной-единственной высокой свечи казалось усталым, но умиротворённым. Анастасия молча вымыла руки в тазу с розмариновой водой, достала последний стеклянный флакон. Жидкость внутри была прозрачной, с едва уловимым золотистым отливом — концентрат долгих месяцев труда, смесь знаний её времени и трав этого мира. — Последняя, — тихо проговорила она, больше для порядка, набирая жидкость в тонкий стеклянный шприц её собственного изготовления. — Теоретически, после этого цикл будет завершён. Активная фаза болезни подавлена. Но… — Но нужны наблюдения, — закончил он за неё, не открывая глаз. — Я знаю. Никто не отменял хронический характер. Рецидивы возможны. И бдительность нужна всегда. — Именно, — она кивнула, подойдя к нему. — Сейчас это будет почти формальность. Но важная. Она обработала участок кожи на его предплечье, где не осталось ни следа от прежних язв. Кожа была ровной, чуть бледной, но живой. Игла вошла почти безболезненно. Она медленно нажала на поршень, вводя лекарство. — И что дальше, Анастасия? — тихо спросил он, глядя в потолок. — Когда формальности будут завершены? Когда ты перестанешь приходить ко мне по ночам с иглой и бинтами? Что будет с нами… с этим? — Он сделал широкий жест рукой, будто охватывая и комнату, и весь прошедший вечер, и все их общие тайны. Анастасия вынула иглу, прижала к месту укола чистую вату. — Дальше — жизнь, Балдуин. Обычная, сложная, королевская жизнь. Ты будешь править. А я… — она запнулась, глядя на каплю крови, впитывающуюся в белую вату. — Я буду наблюдать. Но уже не как врач за пациентом. А как… — она не нашла слова. Он открыл глаза и взял её руку, ту самую, что только что держала шприц. Отложил вату в сторону и крепко сжал её пальцы. — Как человек, который останется рядом. При любом титуле. При любом диагнозе. Так? Она встретила его взгляд и увидела в нём ту самую волю, которая победила проказу, Ги и отчаяние. И впервые за долгое время позволила себе улыбнуться без тени профессиональной дистанции. — Так. При любом диагнозе. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Последняя доза была введена. Лечение, казалось, завершено. Но их общая история, их странный, немыслимый союз, только начинался. И наблюдения за этим «новым случаем» предстояли самые долгие и самые важные. Анастасия вышла из покоев Балдуина с непривычным чувством. Не с тяжестью ответственности или тревогой, а с тихим, тёплым ощущением маленькой победы. Всё получилось. Он исцелён. Они… что-то начали. В своих покоях она скинула тяжёлое, праздничное платье, смыла с себя духоту бального зала и облачилась в лёгкую шёлковую тунику и самодельные «шорты» — предмет гордости и комфорта в этом мире неудобных одежд. Устроившись на кровати, она пыталась удержать в мыслях это хрупкое чувство покоя. Но сон не шёл. Как только она расслабилась, на смену хорошим мыслям приползли другие, тяжёлые и неотступные. Война. Она же не закончилась. Саладин. Ещё утром в лазарете солдаты шептались о новых стычках на границах. А Рено де Шатильон… её передёрнуло от одной мысли. Этот бешеный пёск только и ждал повода вцепиться сарацинам в глотку, провоцируя их снова и снова. Королю, погружённому в лечение и дворцовые интриги, могли и не доложить всей остроты ситуации. А ей — донесли. Как самому осведомлённому о его состоянии человеку. Она тяжко выдохнула, глядя в темноту потолка. «Чёрт. Только всё наладилось…» И в этот момент в дверь её покоев буквально влетел запыхавшийся паж. Его лицо было бледным от пыли дороги и страха. — Госпожа Анастасия! Простите, что так поздно… но вести не ждали! — он задыхался, кланяясь. — От наших лазутчиков на восточной дороге… Саладин! Он собирает войска. Большие. И двигается… в сторону Керака! Я… я не решился сказать королю первому. Его Величество только недавно… — паж умолк, но его испуганный взгляд говорил всё: «…только недавно встал с постели. Вдруг ему станет хуже от этой вести?» Сердце Анастасии упало. Керак. Не просто крепость. Гигантский, неприступный замок, высеченный в скале, — но и главный раздражитель, язва на пути Саладина, благодаря бесчинствам Рено. Если Саладин идёт туда, это не разведка. Это начало большой войны. Или мести. Она резко поднялась с кровати. — Ты правильно сделал, что пришёл ко мне, — сказала она твёрдо, хотя внутри всё холодело. — Где донесение? Паж протянул ей грязный, туго свёрнутый кожаный свиток. Анастасия развернула его, быстро пробежала глазами по лаконичному, ужасному тексту. Цифры, направления, имена эмиров в авангарде… Это была правда. И это было очень, очень серьёзно. — Подожди здесь, — приказала она пажу и, накинув поверх туники тёмный плащ, вышла. Она не побежала. Она шла быстро, чётко ступая по холодному камню. Не к покоям Балдуина. Сначала — к Сибилле. Её свет покоился на другом конце крыла. Анастасия постучала, и, услышав сонное «Кто там?», вошла. Сибилла уже была в ночной рубашке, её волосы были распущены. Увидев лицо Анастасии, она мгновенно проснулась. — Что случилось? С Балдуином? — Пока нет. Но скоро может случиться со всеми нами, — без предисловий сказала Анастасия, протягивая свиток. — Саладин. Идёт на Керак. Большими силами. Сибилла схватила донесение, её глаза расширились по мере чтения. Вся праздничная расслабленность с неё слетела в мгновение, сменившись холодной, расчётливой яростью правительницы. — Этот идиот Рено… Он добился своего. — Она отбросила свиток. — Нужно будить Балдуина. Сейчас же. Он должен знать. — Я знаю, — кивнула Анастасия. — Но я пришла сначала к тебе. Чтобы мы шли вместе. Чтобы… чтобы он видел, что мы едины. И что у него есть поддержка. А не просто грустная весть в три часа ночи. Сибилла посмотрела на неё с новым уважением, затем резко кивнула. — Дай мне минуту одеться. И… спасибо. Через пять минут они вдвоём шли по спящему дворцу к покоям короля. Две женщины — одна в тёмном плаще, другая в наброшенном на плечи роскошном халате, — чтобы сообщить человеку, который только что обрёл надежду на жизнь, что сама эта жизнь снова висит на волоске. И что ему, исцелившемуся королю, предстоит самое тяжёлое испытание — не против болезни, а против величайшего полководца своего времени. Стража у дверей покоев Балдуина привыкла ко многим странностям последних месяцев, но вид двух женщин, ворвавшихся в королевские апартаменты глубокой ночью, заставил их на миг опешить. Мечи были наполовину выхвачены из ножен, пока они не узнали принцессу Сибиллу и мадемуазель Анастасию. Их лица тут же стали каменными, и они молча отступили, пропуская их внутрь. Языки не развязались бы даже под пыткой — все знали, какое место эти двое занимали рядом с королём. Балдуин спал. Не тем тяжёлым, болезненным сном, что был ему привычен, а глубоким, спокойным, впервые за много лет сном человека, чье тело не мучала постоянная боль. Он лежал на спине, его белокурые волосы растрепались по подушке, лицо, очищенное от болезни, казалось удивительно молодым и беззащитным. Но он проснулся мгновенно. Не от скрипа двери, а от звука шагов. От их ритма, который он узнал бы среди тысячи других. Его глаза открылись, и в них не было сонной мути — лишь мгновенная, хищная ясность. Он приподнялся на локте, взгляд скользнул с сестры на Анастасию, задержался на её лице, и всё в нём напряглось. — Это не обычный визит, — констатировал он голосом, густым от сна, но уже полным власти. Он не спрашивал. Он знал. Сибилла шагнула вперёд, её лицо в свете единственной ночной лампады было суровым. — Нет, брат. Это война. — Она бросила на его одеяло кожаный свиток. — Саладин ведёт армию к Кераку. Большую. Наши лазутчики не могли ошибиться в масштабах. Балдуин не вздрогнул. Не застонал. Он медленно сел на кровати, взял свиток и развернул его. Он читал молча, и лишь лёгкая дрожь в мышце его скулы выдавала внутреннее напряжение. Когда он поднял глаза, в них уже не было ни усталости, ни мягкости праздничного вечера. В них был холодный, безжалостный расчёт полководца и тяжесть невыносимого бремени, которое снова легло на его плечи. — Рено, — произнёс он одно-единственное слово, и в нём звучала такая ненависть и презрение, что в воздухе похолодало. — Он наконец выманил льва из логова. И подставил под его когти нашу самую неприступную крепость. Идиот. Фанатичный, кровожадный идиот. Он отбросил свиток и повернулся к Анастасии. — Ты принесла это? Почему ты? Где гонец? — Я приказала ему ждать в моих покоях. Он побоялся потревожить вас, — коротко ответила она. — И я решила, что лучше, если вы узнаете это не в одиночку. Балдуин кивнул, в его взгляде на секунду мелькнула благодарность. Затем он резко встал, накинул на плечи тёмный халат. Его движения были уверенными, быстрыми — движениями человека, чье тело наконец слушалось. — Сибилла, собери Тайный совет. Не всех. Раймунда Триполийского, если он в городе, магистра ордена госпитальеров. Без тамплиеров, они и так в восторге от авантюр Рено. Тише, но быстро. В малой тронной зале через час. — Будет сделано, — Сибилла кивнула и, бросив на брата последний взгляд — смесь тревоги и гордости, — выскользнула из комнаты. Балдуин подошёл к окну, распахнул ставни. Ночной воздух ворвался в комнату, ледяной и чистый. Он стоял, глядя на тёмные очертания спящего Иерусалима, его спину было видно Анастасии: прямая, но будто снова несущая невидимый, тяжёлый груз. — Ты только что ввела мне последнюю дозу, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Праздник закончился, и теперь я снова должен вести людей на смерть. Или послать их на смерть. Какая разница? Он обернулся. Его лицо было бледным в лунном свете. — Ты дала мне жизнь, Анастасия. А теперь я должен её снова рисковать. Не на поле боя с проказой. На настоящем поле боя. И просить других рисковать своими. Она подошла к нему. — Ты не «должен». Ты — король. Ты — их надежда. Ты — единственный, кто может остановить Рено и дать отпор Саладину так, чтобы не утопить в крови всё королевство. — Она положила руку ему на рукав. — Ты будешь не один. Мы с Сибиллой… мы с тобой. Он посмотрел на её руку, затем встретился с ней взглядом. В его глазах бушевала буря: ярость, отчаяние, решимость. — Керак — скала. Его можно оборонять годами. Но если Саладин решил его взять… он возьмёт. Ценой, которую мы не можем себе позволить заплатить. — Он схватился за раму окна. — Значит, мне нужно быть там. Чтобы принять решение. Рискнуть или отступить. Спасти людей или крепость. Он оторвался от окна и стал одеваться с лихорадочной скоростью, уже не больной правитель, а воин-король, каким его знали раньше. — Ты поедешь со мной, — заявил он, не как просьбу, а как приказ. — Мне нужен мой врач. И мне нужен ты. Надеюсь, ты не забыла, как держать скальпель и в седле сидеть. Он посмотрел на неё, и в его взгляде была не просьба, а вызов. Вызов разделить с ним не только победу, но и самую тяжёлую часть его пути. — Ну что, готова снова на войну, мой личный эксперт по выживанию? Анастасия лишь кивнула в ответ на его вызов. Сухо, по-деловому. — Мне нужно отлучиться на день, — сказала она, уже поворачиваясь к двери. — Тренировки. Нельзя забывать, как держать меч. Балдуин смотрел ей вслед с тенью недоверия в глазах. Если она и вправду отвыкла… Но он отпустил её. У него и без того дел было по горло. На самом же деле она пошла не на тренировочный двор. Она двинулась прямиком в конюшни. Её ждал Дарк — чёрный, как ночь, статный жеребец с умными глазами и нервным, гордым темпераментом. Он признавал только её. Там же, в потайном отсеке седла, она хранила свою «особую» экипировку. Не парадные доспехи, а лёгкий, почти чёрный кожаный доспех, не стесняющий движений. Тот самый, в котором она ездила в Керак в прошлый раз. Быстро переодевшись, она проверила оружие: короткий, надежный меч, пару метательных ножей за голенищем и, конечно, свой хирургический набор в компактной сумке через плечо. Никаких тренировок. Это была миссия. Выехав из ворот Иерусалима на рассвете верхом на Дарке, она направилась по дороге на Керак. Это было чистейшее безрассудство. Одна женщина, без свиты, в сторону возможной войны. Но внутри сидело глухое, необъяснимое чувство — ей нужно было туда ехать. Сейчас. Пока Балдуин собирает совет, пока армия только строится в ряды. Путь лежал через выжженные солнцем холмы. И вскоре Дарк, почуяв неладное, захрапел и насторожил уши. Анастасия увидела то, от чего у неё сжалось сердце. Небольшая деревня. Вернее, то, что от неё осталось. Дымящиеся развалины, тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон. И повсюду — трупы. Мирных жителей. Сарацин. Она спешилась, привязала нервничающего Дарка к уцелевшему столбу. Смерть была недавней, насильственной. И способ… она его знала. Безжалостный, жестокий, не оставляющий шансов. Рено де Шатильон. Это было делом его рук. Его «крестового похода» на местное население. Её охватила тошнота от гнева и беспомощности. Она уже повернулась к лошади, чтобы ускакать прочь от этого ада, как её взгляд уловил движение. Не ворона. Слабый, едва заметный вздрагивающий комок чёрной ткани в тени разрушенной стены. Анастасия подошла ближе, осторожно раздвинув обломки. Перед ней лежала женщина в чёрном одеянии, её лицо было скрыто вуалью, оставлявшей открытыми лишь глаза — закрытые. На шее, чуть ниже вуали, зиял глубокий, страшный порез. Кровь запеклась тёмным пятном на ткани. Женщина выглядела мёртвой. Но что-то заставило Анастасию прикоснуться к её запястью. И под кожей, едва-едва, пульсировала слабая, нитевидная пульсация. Жизнь. Угасающая, но ещё цепляющаяся. И тогда Анастасия заметила детали. Качество ткани, тонкость вышивки на краю вуали, изящную форму бледных, не рабочих рук. И странный, едва уловимый запах дорогих благовоний, смешанный с пылью и кровью. Её мозг, аналитический и холодный даже в ужасе, сложил факты. Знатная сарацинка. В глухой деревне. Во время рейда Рено. Сестра Саладина. Слухи о её добрых делах и частых визитах в бедные поселения ходили даже среди франкских лекарей. «Безрассудство на безрассудстве», — пронеслось в голове. Но её руки уже действовали автоматически. Она опустилась на колени, сбросила с плеча свою проходную аптечку и расстегнула её. Внутри — не просто травы. Были хирургические иглы из лучшей стали, тончайшие нити из овечьих кишок, спирт, гемостатическая пудра её собственного изготовления. — Держись, — прошептала она, не зная, понимает ли та хоть слово. — Держись. Я врач. Я помогу. Она откинула вуаль, открыв бледное, прекрасное лицо с резкими, благородными чертами. Жизнь из женщины утекала буквально через рану на шее. Рено или его головорез промахнулись на пару миллиметров, не задев сонную артерию полностью, но рассекли всё остальное. Работа предстояла ювелирная, сложная, почти невозможная в полевых условиях. Но другой возможности не было. Спасти сестру Саладина здесь и сейчас — это был не просто врачебный долг. Это был ход. Отчаянный, безумный, но потенциально меняющий всё. Анастасия сделала глубокий вдох, протерла руки и инструменты спиртом, и её мир сузился до раны, нити и тонкого пульса под своими пальцами. Всё остальное — война, Керак, Балдуин — перестало существовать. Анастасия не знала, сколько времени прошло. Её мир сузился до ритма дыхания, стука собственного сердца и тончайших движений иглы. Шитьё живой плоти под открытым небом, в пыли и пепле, было адской работой. Она очищала рану, останавливала мелкие кровотечения, соединяла края разрезанных мышц и, наконец, кожу. Всё это под тревожное фырканье Дарка, который чутко улавливал запах крови и опасности. Последний узелок был завязан. Рассвет уже заливал восток бледно-розовым светом, окрашивая руины в призрачные тона. Анастасия вытерла пот со лба тыльной стороной запястья и приложила пальцы к шее женщины. Пульс был слабым, но уже не нитевидным, а более уверенным. Она выдохнула с облегчением, которого не чувствовала с момента начала этой безумной поездки. И в этот момент тёмные ресницы женщины дрогнули. Она медленно, с огромным усилием, открыла глаза. Глаза были тёмными, глубокими, как ночное небо, полными боли, страха и… изумления. Её взгляд сфокусировался на лице Анастасии, склонившемся над ней. Губы женщины шевельнулись, и из них вырвался хриплый, едва слышный поток слов на красивом, певучем арабском. Анастасия не понимала смысла, но тон был явно вопросительным и благодарным. Потом женщина напряглась, собрав все силы, и произнесла с сильным, но понятным акцентом на общем для Иерусалимского королевства языке: — Спасибо… тебе… добрая крестьянка. «Крестьянка». В своём потрёпанном, простом дорожном облике, запачканном пылью и кровью, Анастасия действительно выглядела как простая путница, а не как личный лекарь короля. И это было к лучшему. — Не двигайся, — тихо, но чётко сказала Анастасия на том же языке, стараясь говорить максимально просто. — Рана на шее. Очень опасная. Швы. Держи голову прямо. Она показала жестом, положив свою руку ей на плечо, чтобы та не поворачивалась. Женщина-сарацинка широко открыла глаза, явно удивлённая не только тем, что её спасли, но и профессионализму и командам этой «крестьянки». — Кто… ты? — с трудом выдавила она. — Врач, — коротко ответила Анастасия, уже собирая свои инструменты и снова смачивая чистую тряпицу в воде из своей фляги, чтобы промокнуть лоб пациентке. — Тебе повезло. Ещё немного, и… — она не стала договаривать. Она огляделась. Рассвет полностью вступил в свои права. Оставаться здесь было смертельно опасно. Отряды Рено могли вернуться, или появятся мстительные родственники погибших из соседних деревень. Да и сам Саладин, двигаясь с армией, мог выслать разведку. — Меня зовут Анастасия, — сказала она, решаясь на полуправду. — Я следую в Керак. Мне нужно двигаться. Но я не могу оставить тебя здесь. Женщина медленно кивнула, понимая опасность. Её глаза изучали Анастасию с новым интересом. — Сестра… моего брата… тоже врач, — прошептала она, и в её взгляде мелькнула тень чего-то большего — может, признания, может, проверки. — Но не… как ты. Анастасия проигнорировала намёк. Вопрос был в том, как транспортировать раненую с травмой шеи. Она осмотрела развалины и нашла то, что искала — часть разбитой телеги с относительно целой доской. С помощью верёвок из своей сумки она соорудила подобие жёстких носилок, которые можно было привязать к седлу Дарка. — Это будет неудобно и больно, — предупредила она, помогая женщине перелечь на доску и фиксируя её голову импровизированным валиком из свёрнутой ткани. — Но это лучше, чем остаться. — Я… Ситта, — наконец сказала женщина, прежде чем Анастасия успела её спросить. Имя, которое ничего не говорило постороннему, но для Анастасии стало окончательным подтверждением. Сестра Саладина. Спасенная. Анастасия кивнула, не проявляя внешних эмоций. — Держись, Ситта. Дорога будет долгой. Она привязала носилки к седлу Дарка, который ворчливо, но покорно принял необычный груз. Сама Анастасия повела его под уздцы. Идти пешком, вести лошадь с бесценным, хрупким грузом навстречу наступающей армии Саладина и к безумцу Рено в Кераке. Это было новое, ещё более сумасшедшее звено в цепи её безрассудств. Но теперь у неё на руках был не просто пациент. Это был живой, дышащий козырь. Или смертный приговор. Всё зависело от того, кто их встретит первым. Она шла долго. Солнце поднялось высоко и беспощадно палило, заставляя пыль на дороге колоться в глазах. Дарк шёл покорно, но тяжело — вес носилок и непривычная нагрузка давали о себе знать. Анастасия шагала рядом, ведя его под уздцы, её ноги горели, а спина ныла от напряжения. Каждый час она останавливалась, чтобы проверить пульс Ситты, сменить тряпку на ране, смочить её губы водой. Женщина то теряла сознание, то приходила в себя, её тёмные глаза с немым вопросом и всё крепнущей благодарностью находили Анастасию. Они почти не разговаривали, берегу силы раненой. Мысли Анастасии мрачно крутились вокруг одного: Балдуин не догадывается. Он думает, что она на тренировочном дворе, оттачивает удар. А она ведёт через пустыню сестру его злейшего врага. Если бы он знал… Его холодный гнев, его разочарование были бы страшнее любой армии Саладина. Она рисковала всем. Доверием, которое они с таким трудом построили. Возможно, даже своей жизнью в его глазах. Но отступать было поздно. Дело было сделано. И вот, наконец, на горизонте, как грозное наваждение, вырос силуэт. Гигантский замок, словно выросший из самой скалы. Керак. А вокруг него, подобно муравейнику, кипела жизнь — но не мирная. Это была армия. Знамена с крестами развевались на стенах и в лагере у подножия. Она узнала алые и чёрные цвета — люди Рено де Шатильона. Иерусалимское войско Балдуина ещё не подошло. Значит, она опередила его. Но ненадолго. — Времени мало, — прошептала она себе под нос, останавливаясь на краю холма, чтобы осмотреться. Нужно было решить, куда идти. Ворваться в лагерь Рено с полумёртвой сарацинкой — верная смерть для них обеих. Попытаться обойти замок и выйти к возможному пути следования Балдуина? Но где его искать? Он мог пойти другим путём. Ситта, словно почувствовав её замешательство, слабо пошевелилась. — Брат… — выдохнула она. — Он… близко. Чувствую. Анастасия сжала губы. «Близко» могло означать что угодно — от разведотряда до всей армии. И если разведчики Саладина наткнутся на франкскую женщину с его сестрой… это тоже конец. Нужно было укрытие. И быстро. Её взгляд упал на скалистый выступ неподалёку, у подножия которого виднелся тёмный провал — возможно, пещера или расщелина. Туда. — Держись крепче, — сказала она Ситте и, собрав последние силы, повела Дарка в сторону скал, стараясь держаться в складках местности, вне прямой видимости со стен замка. Пещера оказалась небольшой, но глубокой и сухой. Это было спасение. Анастасия втащила носилки внутрь, уложила Ситту на ровное место, отвязала Дарка и отвела его вглубь, где было больше тени. Потом, дрожащими от усталости руками, снова достала аптечку. Нужно было оценить состояние раны после дороги и ждать. Ждать, когда появится Балдуин. Или когда их найдут другие. Это была игра в слепую, ставка в которой была непомерно высока. Но иной выбор она сделала много часов назад, опустившись на колени в пепелище деревни. Теперь оставалось только надеяться, что её безумие окажется не самоубийством, а гениальным, пусть и отчаянным, ходом. Анастасия произнесла эти слова тихо, но чётко, наблюдая за лицом Ситты. Она не спрашивала. Она констатировала факт, проверяя реакцию. Ситта медленно открыла глаза. Боль и слабость в них на мгновение отступили, уступив место острой, ясной мысли. Она смотрела на Анастасию не как на безграмотную крестьянку, а как на равную. — Я знала, что он… двинется, — её голос был слабым, но без тени колебаний. — Рыцарь в замке… Рено. Он не человек. Он дьявол. Он режет детей на глазах у матерей и глумится над нашей верой. Мой брат… Юсуф… — она использовала настоящее имя Саладина, — он терпелив. Он мудр. Но даже его терпение имеет пределы. — Она перевела дух, и её взгляд стал тяжёлым. — Он идёт не для войны за землю сейчас. Он идёт для мести. Чтобы стереть с лица земли это гнездо скорпионов и того, кто в нём сидит. Чтобы показать, что за невинную кровь платят кровью. Даже если это кровь из камня. Анастасия слушала, и холодный ужас сковал её изнутри. Это было не стратегическое наступление. Это был джихад, вызванный личной яростью и жаждой возмездия. Такую армию не остановить переговорами о перемирии. Такую ярость не унять обычными уступками. — Если он возьмёт Керак, — тихо сказала Анастасия, — он не остановится. Рено будет лишь предлогом. Он разобьёт ворота и пойдёт дальше. На Иерусалим. Ситта закрыла глаза, будто от боли. — Возможно. Гнев… ослепляет даже мудрейших. Но он не хочет разрушать Святой Город. Он уважает его. Он ненавидит вас. Ваших князей, которые попирают всё святое. Особенно его. — Она снова посмотрела на Анастасию. — Ты… не похожа на них. Ты спасла меня. Врага. Зачем? Вопрос висел в воздухе пещеры. Анастасия отложила тряпицу. — Потому что я врач. И потому что убийство беззащитных — будь то в деревне или в замке — это не война. Это безумие. И оно погубит всех. И ваших, и наших. — Она сделала паузу. — Мой король… он другой. Он не Рено. Он ищет мира. — Я слышала о короле-прокажённом, — сказала Ситта. — Говорят, он мудр и благороден. Но он слаб. Телом и волей. Он позволяет таким, как Рено, творить зло его именем. — Он не слаб, — резко, почти защищаясь, возразила Анастасия. — И он не позволяет. Он… он был болен. Сейчас… сейчас всё иначе. И если он успеет сюда, он остановит Рено. Он попытается говорить с твоим братом. Ситта долго смотрела на неё, будто взвешивая правдивость её слов. — Тогда твой король должен спешить. Потому что мой брат, когда его ярость закипит, слушает только меч. И если он увидит меня мёртвой… — она не договорила, но последствия были ясны. Анастасия кивнула. Время истекало с катастрофической скоростью. Её план, который минуту назад казался отчаянной авантюрой, теперь обрёл чёткие, пугающие очертания. Она должна была доставить Ситту живой и способной говорить не просто к Балдуину. Она должна была успеть сделать это до того, как армия Саладина сомкнётся вокруг Керака и начнёт штурм. И до того, как Рено совершит очередное безумие, которое сделает любые переговоры невозможными. Она вышла из пещеры, оставив Ситту отдыхать, и прикрыла глаза, вглядываясь в пыльную дорогу. Где же ты, Балдуин? Твоя лекарка, нарушив все приказы, может, только что нашла единственный шанс спасти твоё королевство от резни. Но ей нужна твоя сила. И она нужна сейчас. Анастасия вошла в пещеру. Лицо её было бледным, но решимость в глазах горела холодным, неоспоримым огнём. Она опустилась на колени рядом с Ситтой. — Ждать подмоги — смерть, — сказала она просто, без эмоций, как констатируя диагноз. — Рено в замке. Твой брат у ворот. Любой из них может найти нас первым. Или они сцепятся в битве, и тогда крови будет столько, что наша правда потонет в ней. Ситта слабо кивнула, её умные глаза понимали всё без лишних слов. — Я направлюсь к Кераку, — продолжила Анастасия, её голос был твёрдым, как сталь её скальпеля. — Попробую найти твоего брата. Или его людей. Если мне поверят… если я успею до первой стрелы… есть шанс. Она сделала паузу, глядя прямо в тёмные глаза сарацинки. — Если я вернусь — хорошо. Если нет… — Анастасия вытащила из-под своего доспеха маленький, простой железный крестик на кожаной нитке — не украшение, а что-то вроде опознавательного знака. Она протянула его Ситте. — Возьми. Если тебя найдут раньше люди твоего брата, покажи это. Скажи, что франкская женщина-врач, которая спасла тебя, пошла к Саладину, чтобы остановить бойню. Скажи ему… — она замолчала, подбирая слова, которые могли бы пробиться сквозь ярость. — Скажи, что не все франки — звери. Что есть те, кто помнит долг врача и честь человека. И что король Балдуин не хочет этой войны. Пусть выслушает. Хотя бы выслушает. Ситта с трудом подняла руку и взяла крестик, сжав его в ладони. Её пальцы были холодными. — Это безумие, — прошептала она. — Они убьют тебя, не спросив имени. — Возможно, — согласилась Анастасия, поднимаясь. — Но сидеть здесь и смотреть, как всё горит, — большее безумие. У меня есть Дарк. Я буду быстрой. Она быстро проверила рану Ситты в последний раз, оставила рядом флягу с водой и немного еды из своего скудного запаса. — Не двигайся. Не выходи. Молись своим богам, если веришь. Я… попробую договориться с твоим. Она вышла из пещеры, не оглядываясь. Подошла к Дарку, который встревоженно бил копытом, чуя напряжение. Она прижалась лбом к его горячей шее. — Ну что, друг, — прошептала она. — Ещё одна безумная гонка. На этот раз навстречу целой армии. Она вскочила в седло, не чувствуя усталости — её гнал вперёд только адреналин отчаяния и странной, непоколебимой веры в то, что это нужно сделать. Она выбрала не прямой путь к лагерю Саладина — это было бы чистым самоубийством. Вместо этого она поскакала вдоль линии холмов, надеясь выйти к флангам или тылам мусульманского войска, где могли быть разведчики или лазутчики, с которыми можно было бы хоть как-то заговорить, прежде чем тебя зарубят. Ветер свистел в ушах, пыль слепила глаза. Она мчалась навстречу либо спасению, либо краху всего, что пыталась построить. Но это был её выбор. Выбор врача, который видел приближающуюся эпидемию смерти и решил броситься в её эпицентр с единственным лекарством — правдой, которая могла уже никого не интересовать. Дарк, чуткий к её командам, замедлил бег, перейдя на осторожную рысь. Анастасия выбрала позицию на небольшом скалистом выступе, с которого был виден тыл армии Саладина — не сплошная масса, а сеть лагерей, путей снабжения, мест для коней. И тут её взгляд выхватил знакомую фигуру. Мужчина средних лет, в хорошем, но не вычурном доспехе, с умным, внимательным лицом. Он отдавал приказы группе всадников, и те слушались его безоговорочно. Она видела его однажды — давно, ещё до всей этой истории, когда сопровождала Балдуина на одно из ранних, неудачных перемирий. Он был эмиром, одним из доверенных командиров Саладина, известным своей рассудительностью и честью даже среди франков. Его звали Фарис ибн Камиль. Человек, который выслушает, прежде чем рубить. Она спустилась с Дарка, привязала его в укрытии и, пользуясь складками местности и сумеречным светом, подкралась почти вплотную. Он стоял, изучая карту на кожаном свитке, когда её рука легла ему на плечо. Реакция была молниеносной. Его рука рванулась к эфесу кривой сабли, тело развернулось для удара. Но в последнее мгновение его взгляд встретился с её лицом, и в его глазах мелькнуло изумление, а затем — припоминание. Он не опустил руку, но и не выхватил оружие. — Ты… лекарша короля-прокажённого, — произнёс он на ломаном, но понятном латинском, голос его был низким и настороженным. — Что ты делаешь здесь? Это смерть. — Ищу смерти, эмир, или способа её избежать для тысяч, — ответила Анастасия на том же языке, её голос звучал ровно, несмотря на бешеный стук сердца. — Мне нужно говорить с твоим повелителем. Сейчас. Фарис нахмурился. — Султан не говорит с франкскими шпионами. Особенно с женщинами. Уходи, пока я не передумал и не велел схватить тебя. — Это не о шпионаже, — она сделала шаг вперёд, не отступая под его тяжёлым взглядом. — Это о его сестре. О Ситте. Имя подействовало как удар. Вся настороженная холодность на лице Фариса сменилась мгновенной, острой тревогой. — Что о ней? Говори быстро! — Она жива, — выпалила Анастасия. — Но едва. Я нашла её в разрушенной деревне на дороге сюда. Рено. У неё рана на шее. Я её зашила. Сейчас она в укрытии, в пещере в двух милях отсюда. — Она показала направление. — Она просила передать брату… но я понимаю, что он мне не поверит. Поэтому я пришла к тебе. Фарис схватил её за руку, его пальцы сжались, как тиски. — Если ты лжёшь… — Отведи меня к ней! — перебила она, не пытаясь вырваться. — Увидишь сам. Или пошли своих людей с моим проводником. Но времени нет. Если твой султан узнает о её смерти от кого-то другого… или если она умрёт без помощи… что он сделает с этим замком? Со всеми, кто в нём? Эмир смотрел на неё, и в его глазах шла борьба между долгом, недоверием и страхом за жизнь женщины своего повелителя. Наконец, он резко кивнул. — Ты поведешь меня. Один на один. Никаких трюков. Если это ловушка, ты умрёшь первой. — Если бы это была ловушка, я бы не пришла одна, — парировала Анастасия. Она подала знак, и из-за скал вышел Дарк. Фарис, не отрывая от неё взгляда, свистнул, и к нему подвели его собственного скакуна. Они поехали, держась на расстоянии вытянутой сабли друг от друга. По пути Анастасия говорила, коротко и ясно, описывая состояние Ситты, свою работу, слова раненой о брате и его гневе. Фарис молчал, но слушал с предельным вниманием. Когда они въехали в пещеру, и факел осветил бледное лицо Ситты, а она, услышав шаги, слабо открыла глаза и прошептала: «Фарис…», напряжение в плечах эмира спало. Он опустился на колени рядом с ней, быстро, но бережно осмотрел аккуратные швы на её шее, прислушался к её тихому рассказу. Потом он поднялся и повернулся к Анастасии. Его лицо было непроницаемым. — Ты спасла ей жизнь. Этим ты спасла, возможно, жизни тысяч в том замке. На время. — Он сделал паузу. — Султан должен знать. Но он в палатке совета, и его ярость… её нельзя предсказать. Я возьму Ситту к нашим лекарям. А ты… — он посмотрел на неё. — Ты должна вернуться к своему королю. Скажи ему всё. Пусть он знает, что гнев моего повелителя теперь направлен не на Иерусалим, а на одного человека в Кераке. И что у него есть очень мало времени, чтобы выдать этого человека, прежде чем мы сами достанем его из.за каменных стен. Это был не пропуск к Саладину, но это был шанс. Мост, хрупкий, как паутина, но реальный. Анастасия кивнула. — Я скажу ему. И постараюсь, чтобы он успел. Фарис уже бережно поднимал Ситту, чтобы переложить её на носилки. — И, лекарша… — он обернулся. — Твоя храбрость… она достойна уважения. Да хранит тебя твой Бог в том аду, что сейчас начнётся у этих стен. Анастасия ничего не ответила. Она просто села на Дарка и поскакала прочь, в сторону, где, как она надеялась, уже должен был появиться штандарт с гербом Иерусалима. Ей нужно было найти Балдуина. И рассказать ему, что его лекарка не только нарушила приказ, но и, возможно, только что отсрочила полномасштабную войну, ввязавшись в дипломатию с самим дьяволом. Или его ангелом-хранителем. Всё зависело от того, с какой стороны посмотреть. Анастасия скакала так, будто за ней гнались джинны всего Аравийского полуострова. Усталость была сметена адреналином и острой необходимостью. И вот, на гребне следующего холма, она увидела их. Знамя Иерусалима, золотой крест на белом поле, развевающееся над стройными рядами копий и шлемов. И во главе, на величественном боевом коне, в доспехах, но без шлема — он. Балдуин. Его лицо, ещё не привыкшее к открытому солнцу и ветру, было напряжённым, как тетива лука. Она направила Дарка прямо к нему, пронесясь мимо изумлённых солдат, не обращая внимания на окрики офицеров. Она осадила коня прямо перед ним, пыль облаком взметнулась в воздух. Балдуин взглянул на неё, и в его глазах не было ни гнева, ни удивления от её внезапного появления. Была лишь тяжёлая, ледяная ярость и беспредельная усталость. — Анастасия. Хорошо, что ты здесь. Слушай и не перебивай, — его голос звучал резко, как удар хлыста. — От Саладина только что пришёл гонец. Безумие Рено достигло апогея. Он напал на деревню, где была сестра Саладина. Гонец говорит, она мертва. Саладин требует вернуть её тело для достойного погребения. Иначе… — Балдуин сжал поводья так, что кость затрещала. — Иначе он поклялся стереть Керак с лица земли, а потом двинется на Иерусалим. У него теперь не война, а джихат мести. Он не примет никаких переговоров, кроме одного: тело его сестры. И у нас его нет. Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы произнести следующий, самый страшный приказ, вероятно — о начале атаки на Керак, чтобы силой вырвать Рено и попытаться хоть как-то умилостивить Саладина. Но Анастасия не дала ему договорить. Она резко осадила Дарка ещё на шаг ближе, её глаза горели. — Она жива, Балдуин. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже ветер, казалось, затих. Балдуин замер, его широко открытые глаза смотрели на неё, не веря. — Что? — Ситта, сестра Саладина, жива, — повторила Анастасия, выговаривая каждое слово чётко и быстро. — Я нашла её в той деревне. У неё была резаная рана на шее. Я зашила её. Сейчас она с одним из его эмиров, Фарисом. Я только что от них. Саладин ещё не знает, что она жива. Его гонец шёл от Рено, который, конечно, солгал, что убил её. Балдуин продолжал смотреть на неё, будто видел призрак. Потом его взгляд стал острым, аналитическим. — Ты… ты поехала не на тренировки. Ты поехала туда. Одна. — В его голосе не было ещё гнева, только потрясение от масштаба её своеволия. — Да. И это единственная причина, почему у нас сейчас ещё есть шанс, — не отступая, парировала она. — Фарис слушал. Он видел её. Он поверил. Он сказал, что гнев Саладина теперь направлен только на Рено. Но времени мало. Они готовятся к штурму не для захвата, а для уничтожения. Чтобы вытащить его и растерзать. Она наклонилась в седле ближе, понизив голос так, чтобы слышал только он. — Ты должен войти в Керак. Сейчас. До того, как начнётся штурм. Ты должен вытащить оттуда Рено. Силой или хитростью. И выдать его Саладину. Как единственную цену за прекращение кровопролития. Пока ещё есть эта нить — его сестра жива. Пока мы можем говорить. Балдуин медленно выдохнул. Весь его гнев, вся ярость, казалось, ушли в эту тишину. Перед ним был не бунт подчинённого. Это был стратегический ход такой смелости и такого риска, что у него перехватило дыхание. Его лекарка, его Анастасия, в одиночку перевернула всю ситуацию, изменив безвыходную войну на отчаянные, но возможные переговоры. — Ты понимаешь, что это значит? — тихо спросил он. — Выдать христианского барона мусульманам на растерзание… — Я понимаю, что это значит спасти всех остальных в замке и, возможно, отсрочить падение Иерусалима, — жёстко ответила она. — Рено сам подписал себе приговор. Он не воин. Он мясник. И он сжёг последний мост. Выбирай, Балдуин. Верность одному безумцу — или жизнь тысяч и будущее твоего королевства. Он смотрел на неё, и в его глазах боролись король, рыцарь и человек, который только что получил невероятный шанс из рук той, кому доверял больше всех на свете. Наконец, он кивнул. Один раз. Решительно. — Так и будет. — Он обернулся к своему знаменосцу. — Белый флаг! Мы идём к воротам Керака. Не для осады. Для переговоров с их командиром. И… готовь отряд лучших людей. Тихих и быстрых. У нас будет особое задание внутри. — Он снова посмотрел на Анастасию. — А ты… ты поедешь со мной. Ты начала это. Ты и закончишь. Надеюсь, твои нервы крепки не только для операций. Анастасия кивнула, её взгляд был твёрдым. Она не ждала приказа. Резко развернув Дарка, она вонзила шпоры в его бока и рванула вперёд, обгоняя королевскую свиту и знаменосца с белым флагом. Это было неслыханное нарушение этикета, явное пренебрежение к титулу — мчать впереди короля. Но Балдуин, наблюдая, как её тёмная фигура на чёрном коне устремляется к грозным стенам, не кричал ей вслед. Он лишь стиснул зубы и поднял руку, удерживая своих людей. Он понимал. Она была его авангардом. Его самым неожиданным и непредсказуемым оружием. Анастасия подскакала к самым воротам Керака, осадив Дарка так резко, что он встал на дыбы, осыпая пылью огромные, окованные железом створы. Она была одна, маленькая тёмная фигурка на фоне гигантской скалы и мрачных башен. А за её спиной, на равнине, уже сгущалась, как грозовая туча, армия Саладина. Ряды копий сверкали на солнце, были слышны отдалённые команды, ржание коней. Зловещий гул надвигающейся бури витал в воздухе. Стражники на стенах, увидев одинокую всадницу, нацелили арбалеты. — Стой! Кто идёт? — раздался окрик. — Врач короля Балдуина! Анастасия! — крикнула она в ответ, её голос, усиленный напряжением, прозвучал удивительно громко и чётко. — Откройте! Король идёт за мной с белым флагом! Для переговоров с лордом де Шатильоном! На стенах зашумели. Имя короля и белый флаг — это было серьёзно. Но ворота не открывались. — Какие ещё переговоры?! — проревел откуда-то сверху хриплый, знакомый ей голос. На парапете показалась массивная фигура в доспехах. Рено де Шатильон. Его лицо, красное от ярости и, вероятно, выпитого вина, исказила злобная усмешка. — Король, что ли, прискакал выпрашивать пощады у этого сарацинского пса? Пусть просит! А ты, лекарка, проваливай, пока цела! Или тебе тоже хочется посмотреть, как мы будем резать этих неверных? Анастасия не отступила ни на шаг. Она подняла голову и смотрела на него снизу вверх, её взгляд был холоднее зимнего ветра. — Саладин идёт не за тобой, Рено. Он идёт за своей сестрой. Которую ты, как трус, попытался убить, напав на беззащитную деревню. Рено побледнел, затем снова покраснел. — Врёшь, ведьма! Она мертва! Я сам… — Она жива, — перебила его Анастасия, и её слова прозвучали как приговор. — Я её спасла. И сейчас она уже с её братом. Саладин знает правду. И его ярость теперь направлена только на тебя. Он поклялся стереть этот замок в порошок, лишь бы достать тебя. Король пришёл не просить пощады. Он пришёл спасти тех, кто ещё не сошёл с ума. Открой ворота, Рено. Или умри здесь в одиночку, как крыса в каменной ловушке, утянув за собой на тот свет всех своих людей. Её слова, произнесённые с леденящей уверенностью, повисли в воздухе. На стенах воцарилась мёртвая тишина. Солдаты Рено переглядывались. Имя Саладина и мысль о том, что их господин навлёк на них личную месть величайшего воина ислама из-за убийства женщины, действовали сильнее любой угрозы. В этот момент сзади, на гребне холма, показался Балдуин. Он ехал медленно, под белым знаменем, его фигура в доспехах была прямой и властной. Один. Без армии. Но его появление было красноречивее любых слов. Рено увидел его. Увидел белый флаг. Увидел лица своих собственных людей. И в его свирепых глазах впервые мелькнуло нечто, похожее на страх. Не перед врагом, а перед безвыходностью. Он был в ловушке, которую построил себе сам. — Чёрт… — прошипел он. — Чёрт возьми! — Он рванулся было к лестнице, вероятно, чтобы спуститься и устроить скандал, но в этот момент тяжёлые ворота с грохотом и скрипом начали медленно расходиться. Не по его приказу. Кто-то из его же офицеров, оценив ситуацию, принял решение. Анастасия не стала ждать. Она въехала в тёмный проём ворот первой, Дарк нервно перебирал ногами по каменному полу. Она обернулась, чтобы убедиться, что Балдуин следует за ней. Их глаза встретились на секунду. В его взгляде не было упрёка за её самоуправство. Было лишь твёрдое: «Продолжай. Я с тобой». Она въехала во внутренний двор, где уже столпились испуганные солдаты и горожане, и осадила коня прямо перед спускающимся с лестницы багровым от ярости Рено. Игра в кошки-мышки подходила к концу. И мышь, загнанная в угол, была очень, очень опасна. Анастасия соскочила с Дарка, и её рука инстинктивно легла на рукоять меча. Она не сводила глаз с Рено, который, спускаясь с лестницы, напоминал разъярённого быка. Ярость и страх делали его непредсказуемым. — Ты… ты всё испортила, стерва! — зарычал он, уже в нескольких шагах от неё, его рука потянулась к огромному двуручному мечу за спиной. — Я тебе глотку… Он не договорил. Анастасия не стала ждать, пока он выхватит оружие. Её движение было не фехтовальным приёмом, а точным, хирургическим ударом, рассчитанным на отключение. Она не стала целиться в корпус или голову — его доспехи были слишком хороши. Она сделала короткий, резкий выпад вперёд и со всей силы, плашмя, ударила тяжёлой металлической гардой своего меча ему по внешней стороне бедра, чуть выше колена. Раздался глухой, кошмарный звук — не звон стали, а хруст ломающейся кости. Большеберцовая кость не выдержала. Рено издал нечеловеческий, захлёбывающийся вопль и рухнул на одно колено, схватившись за ногу. Его лицо исказила гримаса невероятной боли. Анастасия стояла над ним, её дыхание было ровным, а взгляд — ледяным. Она наклонилась так, чтобы слышали только он и ближайшие солдаты. — Барон де Шатильон, тебя ждёт смертная казнь. Но не от наших рук. — Она подняла голос, чтобы слышали все в замке, отшатнувшиеся от этой сцены в ужасе. — Ты сам подписал себе приговор, напав на беззащитных и обагрив свои руки кровью сестры Саладина! Твоя война окончена! Расплата придёт от тех, кого ты назвал «неверными»! Пусть они свершат правосудие, которого ты так жаждал для других! Затем она выпрямилась и, обернувшись к ошеломлённым солдатам и офицерам Рено, произнесла громовым, не терпящим возражений тоном, который заставил содрогнуться даже видавших виды ветеранов: — СВЯЗАТЬ ЕГО! Немедленно! И передать под стражу короля! Это приказ во имя спасения Керака и всех, кто в нём! Её голос, полный абсолютной, неоспоримой власти, раскатился по двору. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь хриплыми стонами Рено. Потом несколько человек в доспехах с гербами Иерусалима — те самые «тихие и быстрые», что следовали за Балдуином, — шагнули вперёд без промедления. Но к ним присоединились и двое из людей Рено, их лица были бледны от осознания того, что их господин обрёк их всех на гибель. Они набросились на корчащегося от боли барона, вырвали у него оружие и грубо скрутили руки за спиной толстыми верёвками. В этот момент в распахнутые ворота, под белым знаменем, въехал Балдуин. Он видел финал сцены. Его взгляд скользнул по скрученному Рено, по Анастасии, стоящей над ним как ангел возмездия, и по лицам своих солдат, взявших ситуацию под контроль. Он медленно спешился и подошёл. Вся власть, вся тяжесть короны вернулась к нему в это мгновение. Он не смотрел на Рено. Он смотрел на своих людей и на людей Рено. — Лорд де Шатильон, — произнёс Балдуин громко и ясно, — обвиняется в нарушении приказа короля, в разжигании войны, в убийстве мирных жителей и в действиях, поставивших под угрозу всё Иерусалимское королевство. Он будет передан для свершения правосудия той стороне, чьи законы он нарушил. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание всех присутствующих. — Остальным приказываю: сложить оружие. Ключи от замка — коменданту. Мы не сдаёмся. Мы прекращаем бессмысленное кровопролитие, которое начал один человек. Ваша жизнь и жизнь этого замка теперь зависит от вашего повиновения. Выбор за вами. Это был не вопрос. Это был ультиматум, произнесённый спокойным, но стальным тоном. И после того, что только что сделала Анастасия, после вида сломанного, связанного барона, сопротивляться не решился никто. Один за другим солдаты начали опускать оружие. Звон падающих мечей и копий наполнил двор. Анастасия, наконец, отступила на шаг, чувствуя, как дрожь от напряжения начинает пробиваться сквозь ледяное спокойствие. Она сделала это. Они сделали это. Теперь оставалось самое страшное — вынести связанного Рено за ворота и предложить его в качестве кровавой дани армии, чья ярость кипела у самых стен. И надеяться, что сестра Саладина жива, и её слово окажется сильнее жажды мести её брата. Анастасия кивнула Балдуину — короткий, уверенный кивок, говоривший: «Дальше — моя часть». Она грубо схватила скрюченного от боли Рено за скрученные за спиной руки и рывком подняла его на ноги. Он застонал, пытаясь опереться на здоровую ногу, но она, не церемонясь, резко пнула его в уже сломанное бедро. Рено взвыл, и всё его тело обмякло, но её железная хватка не позволила ему упасть. Она держала его почти на весу, как мешок с тряпьем. — Закрыть ворота! — бросила она через плечо чёткую команду людям Балдуина на стенах. — Никому не выходить! Балдуин сделал порывистое движение вперёд, его рука инстинктивно сжала эфес меча. Он не мог отпустить её одну. Но её взгляд, брошенный через плечо, был подобен стальному щиту. В нём не было просьбы. Была непоколебимая уверенность и приказ: «Не лезь. Это мой путь». Он замер, стиснув зубы до боли, чувствуя, как каждый нерв в теле требует броситься за ней. Тяжёлые ворота Керака с грохотом захлопнулись, отделив её и её пленника от всего христианского мира. Перед ней расстилалась равнина, заполненная безмолвной, грозной массой мусульманского войска. И навстречу ей, отделившись от этого моря, скакал один всадник. Саладин. Он ехал на великолепном белом арабском скакуне, без шлема, в простом, но безупречном белом бурнусе и лёгких доспехах. Его лицо, с умными, пронзительными глазами и аккуратной бородкой, было подобно высеченному из камня — непроницаемым и страшным в своём спокойствии. Он поднял руку, и вся его огромная армия, уже занёсшая копья для атаки, замерла на месте. Тишина, наступившая над полем, была громче любого боевого клича. Анастасия не двигалась с места. Она стояла, держа полубессознательного Рено, как живое знамя. Её тёмная, покрытая пылью и кровью фигура резко контрастировала с белизной одежд и коня Саладина. Он подскакал на расстояние десяти шагов и осадил коня. Его взгляд, тяжёлый, как свинец, скользнул по её лицу, затем медленно, с леденящей ненавистью, перешёл на искажённое болью лицо Рено. Ничего не было сказано, но в воздухе застыла вся ярость, всё горе и вся жажда возмездия. Анастасия первая нарушила тишину. Её голос, хриплый от усталости и напряжения, но твёрдый, прозвучал в мёртвой тишине: — Султан Юсуф ибн Айюб. Я принесла тебе того, кто поднял руку на твою кровь. Она с силой толкнула Рено вперёд. Он, хромая и рыча от боли, сделал несколько неуклюжих шагов и рухнул на колени в пыль, прямо между ними. Саладин не спускал глаз с Рено. Казалось, он видит не человека, а воплощение всего зла, которое принесли франки на его землю. Потом его взгляд медленно вернулся к Анастасии. — Ты та, что спасла мою сестру, — произнёс он на чистом, лишь с лёгким акцентом, латинском. Его голос был низким, ровным, но в нём слышалось напряжение натянутой тетивы. — Фарис сказал мне. Почему? — Потому что я врач, — ответила она просто. — И потому что он, — она кивнула на Рено, — не имеет права называть себя воином или человеком. Он — болезнь. А болезни нужно лечить. Или… удалять. Саладин медленно кивнул, его взгляд стал чуть менее ледяным, но не менее пронзительным. — И ты принесла его мне. Как лекарство. — Он слез с коня и подошёл ближе. Теперь они стояли втроём: он, она и корчащийся в пыли Рено. — Что ты хочешь взамен? Золота? Свободы? Милости для этого замка? Анастасия покачала головой. — Я хочу, чтобы ты выслушал моего короля. Не сейчас. Когда твой гнев… остынет. Он не такой, как этот. Он ищет мира. А не резни. — Она сделала шаг назад, отдавая Рено в полное владение Саладину. Её миссия была выполнена. — Он твой. Верши над ним свой суд. А я возвращаюсь к своим. Она повернулась и пошла обратно к воротам Керака, не оборачиваясь, чувствуя на спине тяжесть взгляда одного из величайших полководцев в истории. Она не просила гарантий. Она сделала то, что считала единственно правильным, и поставила всё на его честь и его любовь к сестре. Саладин не остановил её. Он смотрел, как она уходит, а потом его взгляд упал на Рено. В его глазах не было торжества. Было только холодное, безжалостное правосудие. Он махнул рукой, и двое его мамлюков подошли и подняли бывшего барона с земли. Ворота Керака приоткрылись ровно настолько, чтобы впустить одну хрупкую, но несгибаемую женщину. Балдуин ждал её за ними, его лицо было бледным от пережитого напряжения. Она вошла, и ворота снова захлопнулись, оставляя снаружи развязку одной истории и неопределённое начало другой. Снаружи не послышалось ни кликов, ни криков мести. Лишь тяжёлая, зловещая тишина, которая была страшнее любого шума. Правосудие Саладина было быстрым, безжалостным и, вероятно, без публичного зрелища. Но все в Кераке знали — кошмар, нависший над их головами, благодаря безумной смелости одной женщины, только что рассеялся. Цена была уплачена. И мир, хрупкий и кровавый, снова стал возможен.