¸.·✩·.¸¸.·⍣✩
1 декабря 2025 г., 01:05
Юджин
«Спасибо, что выручаешь, Уэнсдей. Я очень это ценю», — смущённо пробормотал Юджин. Он пожевывал кончик ручки, наблюдая, как старшая подруга устраивается напротив. Она уже доставала стопку книг и привычный набор чёрных письменных принадлежностей.
Математика губительна.
Новый учебный год начинался тяжко: слишком много изменений расписания, завышенные ожидания и катастрофически мало времени между уходом за пчёлами и ежедневным выживанием в сутолоке Невермора. Две новые пчелиные семьи поступили под опеку и, что хуже, он проболел почти неделю, пропустив два урока и все сопутствующие конспекты.
Теперь он совершенно потерялся, треморно вырисовывая грифонажи на полях вместо решения уравнений.
«Не стоит благодарности», — безразлично отозвалась Уэнсдей, хотя уголок её рта едва заметно смягчился. Подобное часто случалось рядом с Юджином. В конце концов, он был для неё кем-то вроде младшего брата: невыносимо оптимистичный, неизлечимо искренний, терпимый.
Они расположились в дальнем углу библиотеки, за любимым столом Уэнсдей, расположенным между сановитыми стеллажами по энтомологии и разделом малоизвестных похоронных обрядов. Пространство зарекомендовало себя приглушённым и блаженно безлюдным. Лишь скрип ручек, шорох страниц и недовольное бормотание Юджина нарушали тишину.
«Я не могу понять формулу», — пожаловался он, хмурясь на записи так, словно те лично его предали.
Уэнсдей вздохнула, не отрываясь от реферата по биологии.
«Снова забываешь инвертировать коэффициент».
«Точно-точно. Ненавижу математику».
«Чувства взаимны». Невзирая на тон, Уэнсдей протянула руку, ткнула правильный шаг в блокноте, терпеливо разъяснила его и, не проронив больше ни слова, вернулась к своей кипе.
Юджин поправил очки на переносице. От указания вектора в глазах вспыхнула искорка уверенности.
Озарение длилось недолго.
Снова запнувшись спустя два шага, его плечи поникли. Он неловко заёрзал на стуле.
«Эм… могу ли я одолжить твои конспекты? Кажется, я пропустил эту часть на уроке».
Уэнсдей кивнула. «Вторая тетрадь в стопке».
Юджин благодарно потянулся, пальцы коснулись потрёпанной кожаной текстуры. Он ожидал увидеть безупречно организованные и аннотированные записи, — в фирменном стиле Уэнсдей.
Возможно, ей не требовалось записывать всё, ведь она наверняка помнила половину учебника наизусть. Но конспекты всегда разбирали формулы педантично. Юджин любил пользоваться ими.
Но когда он открыл тетрадь.. перед ним предстали не математические заметки. По крайней мере, не искомые.
Записи, безусловно, наличествовали, но не формулы, диаграммы или скрупулёзные решения. Это был личный дневник. Нацарапанные от руки напоминания на полях: визиты к доктору, планирование ужина, подчёркивание под «приобрести Пагсли автобиографию Теда Банди». Лаконичный перечень, включающий «вернуть библиотечные кости» (что бы это ни значило).
Следом — стикеры. Разноцветные, усыпанные блёстками, очевидно, не принадлежащие Уэнсдей.
Один бережно вложен меж страниц: аметистовый, в форме маленького привидения. Почерк Энид — закруглённые буквы и перламутровые чернила — напоминал Уэнсдей соблюдать водный баланс, слал аффирмации и заботливую угрозу: «Если забудешь отобедать, устрою тебе пикник из чувства вины».
Под ними проступали эскизы — не стохастические. Детализированные рисунки тушью, изображающие Уэнсдей, абстрагированной или отвернувшейся, явно выполненные филигранной рукой Энид. Они аккуратно вкладывались в страницы, будто гербарные образцы.
Юджин моргнул. Работы были великолепны, прямо-таки галерейного уровня. Он и не догадывался, что Энид настолько искусна.
А затем... взгляд наткнулся на стихотворение.
Написанное решительным почерком Уэнсдей, оно сползало по странице заклинанием в процессе кастования:
Вижу тебя во сне в тишине —
зубы у моего горла,
рука на моём бедре,
мир замер, как замерло имя на моих губах.
Я не произнесу его вслух.
Не здесь. Не сейчас.
Но буду выводить, пока чернила не иссякнут.
Юджин издал тихий вздох.
И тут же вскрикнул, когда пальцы, выкрашенные ониксовым лаком и унизанные соответствующими кольцами, обрушились на страницу с неумолимостью гильотины.
Он замер.
Лик Уэнсдей оставался восковой маской — арктической и инертной — за исключением еле заметного, но весьма изобличающего румянца, поднимающегося к кончикам ушей и заливающего веснушчатые щёки.
«Не та тетрадь» — нейтрально изрекла она.
«Я… не хотел… я просто…» — Он арестантски поднял руки. — «... думал, это математические записи. Не хотел шпионить, правда…» Он умолк пристыженным, способным лишь выпучить глаза.
Уэнсдей не отвела взгляда. Просто передвинула тетрадь к своей стороне стола, закрыла её, и потянулась за более тонким блокнотом на спирали (классическим, тривиальным, блаженно лишённым блёсток), открыла, нашла надлежащую страницу и положила перед ним.
«Страница семь», — подсказала она, словно прошедшие две минуты никогда не случались.
Юджин кивнул так резво, что очки соскользнули. «Страница семь. Ага. Понял. Спасибо».
Уэнсдей, ничего больше не произнеся, вернулась к работе.
Тетрадь оставалась до окончания занятия оберегаемым гримуаром, который Юджин отважился открыть без разрешения.
Он больше не косился на неё. Но думал о ней.
Позже под покровом ночи мальчик сидел на кровати, скрестив ноги. Блокнот с рисунками насекомых лежал на коленях. Он долго размышлял, прежде чем робко изложить: «Сегодня я увидел нечто особенное. Мне не следовало. И я никому не разболтаю». Он сделал паузу, затем подчеркнул написанное. «Некоторые вещи должны оставаться в тайне. Я защищу это».
После заверения он закрыл тетрадь, убедившись, что страница надежно прижата.
Бьянка
Фехтовальный поединок завершился результатом, под стать большинству их дуэлей — реактивно, с таким минимальным разрывом, что Бьянка недоумевала, кто формально одержал победу.
Это была не официальная тренировка, а индивидуальная сессия вне командных часов. Комната пустовала, а правила становились гибкими. Уэнсдей никогда не ликовала, набирая очки. Бьянка тоже. Они атаковали друг друга яростно, вплоть до синяков и ссадин. Резиновыми наконечниками не пользовались. Какой прок, если никто не истекает кровью? Обе знали, релевантен факт: скопленное напряжение остаётся на дорожке.
В женской уютной раздевалке, они синхронно снимали снаряжение. Звуки пряжек/липучек и всё ещё сбившееся после боя дыхание отдавались эхом в кафельном помещении.
Бьянка почти сняла нагрудник, когда заметила едва уловимое изменение в отточенных движениях Уэнсдей. Вздрагивание.
Её брови сошлись. «Ты в порядке?» — спросила она вполоборота.
Уэнсдей не ответила сразу, сосредоточившись на расстёгивании задней пластины. Движения были чересчур ригидны, чтобы оставаться незамеченными.
«Ты сейчас подозрительно дёрнулась. Я ударила хлеще, чем задумывалось?»
«Я в порядке, Бьянка».
Бьянка не выглядела убеждённой. Она подошла ближе и заметила край чего-то тёмного, расцветающего на рёбрах, прямо под рубашкой Уэнсдей. Фиолетово-красное. Неестественной формы.
Гематома?
Сердце Бьянки ёкнуло.
«Чёрт возьми. Это от последнего выпада?»
Уэнсдей сузила глаза. «Ничего критического».
Но Бьянка уже очутилась рядом, осторожно протягивая руку. Она была прекрасно осведомлена, насколько сумасбродная подруга строптива, склонна скрывать любую боль.
И тут же осеклась. Покачала головой.
Не гематома.
Укус.
Бьянка отшатнулась, наклонив голову. След неоднократен. Теперь, при ближайшей инспекции, прослеживались: тусклый полумесяц; несколько более глубоких меток; один след обретал форму заострённых клыков, другой превратился в отпечаток поцелуя под ключицей. Уэнсдей не удосужилась "заретушировать" их своевременно.
Брови взлетели вверх. «О, ничего себе».
Уэнсдей напряглась. «Не смей».
Бьянка ухмыльнулась. «Ты не ранена. Ты растерзана!».
«Я не…»
«Синклер действительно сказала ‘моя’ и оставила чек», — пробормотала Бьянка, отступая со свистом. — «А я-то думала, что странная гематома — моя вина».
«Это не твоё дело, Барклай».
«След буквально на твоей фехтовальной руке, Аддамс - это моя юрисдикция».
Уэнсдей одарила её самым суровым взглядом, который только могла выдавить, что было значительно менее устрашающе, когда сопровождалось порозовевшими щеками, прежде чем закатить глаза.
Бьянка выгнула бровь. «Сколько их, собственно? Стоит ли мне вообще знать?»
Уэнсдей пробормотала что-то невнятное, наверняка означающее «не твоё дело», но приглушенное смехом Бьянки.
«Должна сказать, — продолжила она, доставая толстовку из шкафчика, — для того, кто однажды сказал, что публичные проявления привязанности — чума общества, ты шествуешь так, словно боролась с оборотнем в номере для новобрачных».
Уэнсдей одарила её взглядом, способным иссушить урожай.
Бьянка подняла руки в знак капитуляции. «Знаю, знаю — не моё дело».
Последовала пауза. Обе девушки вернулись к
переодеванию. В раздевалке повисла тишина, если не учитывать шорохов тканей и позвякивания молний.
Когда Уэнсдей собралась уходить, Бьянка окликнула, на сей раз тише — ровно настолько, чтобы привлечь внимание.
«Счастье тебе к лицу, Аддамс».
Уэнсдей не ответила.
Но снисходительно улыбнулась, открывая дверь.
Бьянка поймала отражение в зеркале и усмехнулась про себя.
Она знала, что Синклер обладала художественным талантом — но это? О, боги.
Йоко
«Я умру», — объявила Йоко Танака, и пусть бессмертие будет проклято.
Она лежала на бин-бэге Энид вверх тормашками, каким-то чудом утрамбовав туда высокую фигуру. Волосы водопадом рассыпались по полу; фантики от лакомств устилали пространство вокруг ленивым конфетти. Йоко развернула очередную — с виноградным вкусом, завёрнутую в шуршащую обёртку омикудзи, и закинула в рот.
Сладость была одной из последних ежемесячных посылок отца из Японии, и резервы опасно истощались.
«На вкус как фиолетовый и детская травма, — протянула она, жуя. — Десять из десяти».
Энид прыснула со своей кровати, держа флакон аметистового лака и обозревая хаос, оставляемый подругой.
«Эй, убедись, что заберёшь весь мусор с собой, ладно?»
Йоко, изобразив уязвлённую честь, выпрямилась, и демонстративно указала пальцем:
«Прошу прощения? Только пришла, а меня уже прогоняют? Ты что, пропустила заявление о скорой кончине мимо ушей?»
Энид закатила глаза, но улыбка, тронувшая губы, выдавала расположение.
«О нет, какая трагедия, — притворно ахнула Энид. — Как же мир обойдётся без драматических монологов и угощений Йоко Танаки»
Йоко фыркнула, погрузившись в мешок. «Жестоко. Я пришла сюда за эмоциональной поддержкой, а не дерзостью».
«Ты пришла, потому что сцепилась с Дивиной из-за.. чего на этот раз? Кто дольше красуется перед зеркалом?» — подтрунила Энид, откручивая колпачок лака.
Йоко села ровно настолько, чтобы бросить сердитый взгляд. «Она сказала, что я всегда свожу всё к шутке, — пожаловалась вампирша. — Что, типа, грубо. Очевидно, я использую юмор, чтобы совладать с триггерными ситуациями».
Энид наклонила голову. «Ладно, но ты пошутила, пока она пыталась поведать тебе что-то серьёзное?»
«… Возможно».
«Йоко».
«Я запаниковала! — взвизгнула Йоко. —Её голос стал таким серьезным и искренним. Я не знала, куда деться, поэтому выпалила каламбур о проблемах обязательств. Действительно удачный каламбур».
Энид прикрыла рот, скрывая фырканье. «О нет».
«Она заявила, что я никогда не воспринимаю её чувства всерьёз, — продолжила Йоко, разводя руками в знак поражения. — Что неправда. Я искренне переживаю, просто топорно это выражаю».
Энид вздохнула и похлопала по кровати пальцами, обведёнными свежим лаком, стараясь не размазать покрытие. «Приземляйся, эмо-королева. Похандри рядом со мной».
Йоко поднялась так, словно движения причиняли физическую боль, и рухнула рядом с Энид со вздохом, достаточно тяжёлым, чтобы задребезжали витражи.
Энид отложила лак и одарила лучшую подругу непреклонным взглядом. «Ладно, без обиняков. Она не ошибается, но и не была бы так расстроена, если бы сказанное не имело значения. Это просто ваша маленькая любовная спираль».
Йоко уставилась в потолок. «Ненавижу спирали. Почему мы не можем быть зрелыми лесбиянками, которые общаются доходчиво и носят одинаковые блейзеры или что-то в этом роде?»
«Ты и Дивина? Парная одежда? Вы бы самовоспламенились».
«… Справедливо».
Энид сделала глоток газировки. «Тебе нужно это урегулировать, Йокс. Серьёзно поговорить и всё такое. Вы обе слишком хороши друг для друга, чтобы позволять ерунде вас разрушать».
На мгновение повисла тишина. Йоко взвешивала совет, затем издала обнадёженный вздох.
«Да, — согласилась она, кивнув. — Ты права. Я поговорю с ней. Сегодня же всё исправлю».
Они некоторое время сидели в приятной тишине. Непринуждённость дружбы смягчала напряжение. Йоко взирала на потолок, словно тот хранил все ответы, а Энид вернулась к покраске ногтей, высунув кончик языка от сосредоточения.
«Подожди-ка, — внезапно отметила Йоко, прищурившись. — Ты что, вывесила наши новые фотографии?»
Энид отвлеклась, прослеживая траекторию взгляда подруги, направленного на стену над двумя бесцеремонно сдвинутыми кроватями. Зона, ставшая алтарём Энид. Витальный коллаж моментов и ретроспектив, пополняющийся каждую неделю.
«О, да, — прощебетала Энид, откладывая лак и указывая пальцем. — Добавила их прошлой ночью. Те, что из совместной поездки на озеро, и чёрно-белые, нащёлканные, пока Уэнсдей не смотрела».
Йоко усмехнулась и наклонила голову. «Поведение сталкера».
«Художественная фиксация», — парировала Энид, ухмыляясь. Она потянулась и убрала выбившуюся прядь со щеки. — «К тому же, мне дозволено».
Стена над спальным местом представляла собой лоскутное одеяло преданности: эскизы Энид и графические зарисовки Уэнсдей. Здесь наличествовали разрозненные полароидные снимки с друзьями, и случайные, распечатанные Энид, поздравительная, декорированная пауками открытка от Бьянки, засушенный цветок от Юджина. Каракули, передаваемые на лекциях, и шквал любовных излияний. Некоторые — энигматичные, другие — достаточно елейные (и конфиденциальные), заставляющие сердце Энид изнывать, поэтому они прятались в укромных местах. Также мелькали аффирмации Энид, выведенные курсивом, признания а-ля «Я люблю тебя», изредка глянцевые стикеры-сердечки.
Йоко прищурилась на одну из них и перевернулась на живот, чтобы прочесть. «Так по-гейски, — прошептала она. — Никогда не замечала этих посланий».
Йоко вскочила и приблизилась к стене, глаза сканировали коллаж с восторженным любопытством. «Это что, скрижали готичной девичьей преданности?»
Щёки Энид залились румянцем, но она не вздрогнула. Улыбка была полна острых зубов и ласковой гордости. «Можешь взглянуть, ладно? Только… не наседай».
«Я? — Никогда!», — заверила Йоко, рыская, как падальщик, охотящийся за проклятым сокровищем.
Вампирша наклонилась и прищурилась на клочок лавандовой бумаги, голос опустился до манерной почтительности, когда она прочитала вслух:
Твоё имя лучше всего высечь / на камне, рядом с моим — / Я планирую заранее. — У.А.
«... Чёрт подери».
Энид небрежно подула на ногти, блеснула клыкастая улыбка. «Ага. Моя фаворитка».
Йоко обернулась, возмущенная. «Это не поэзия, а эпитафия! Если бы Дивина когда-нибудь написала мне нечто подобное, я бы вытатуировала это на рёбрах».
Энид беспомощно рассмеялась. «Ладно, хватит пялиться».
«Подожди — а это?» — Йоко наклонила голову и прочитала другую, нацарапанную на чём-то сродни обратной стороне библиотечного штрафного квитка:
Ты улыбаешься, и призраки моей грудной клетки устраивают парад.
Я, право, пыталась заставить их замолчать.
Но Они всегда поют лишь для тебя.
Йоко схватилась за сердце и отшатнулась.
«Энид».
«Йоко…»
«Да погоди ты!»
Она скользнула к следующей записке, будто исследовала усыпанные глиттером катакомбы. Сама записка, казалась вырванной, написанной впопыхах.
Я знала, что обречена с того первого раза,
когда ты прикоснулась ко мне,
словно я была чем-то мягким и сакральным,
и ни единая частичка меня не воспротивилась.
Йоко застыла изваянием. Затем повернулась, вытаращившись. «Ладно, но эта… откровенно скандальная».
Улыбка Энид была остра и невозмутима.
«Если такое вывешено на всеобщее обозрение, то что находится в том ящике?» Она указала на "ящик Пандоры". «Пикантные секреты? Запретные метафоры?»
«Они личные, Йокс. Уэнсдей пишет их для меня», — деликатно отрезала Энид .
«Значит… они непристойные!»
Энид рассмеялась, недоверчиво покачивая головой.
Йоко усмехнулась, скрестив руки. «Посмотри мне в глаза и скажи, что там нет никаких метафор об эксгумации при участии твоих бёдер».
«ЙОКО!»
Вампирша злобно расхохоталась и рухнула обратно на кровать, вторгнувшись в пространство Энид, словно одержимая.
«Можно почитать?»
Энид изогнула бровь, издав позабавленный смешок. «Ни за что».
Йоко вздохнула.
Ну что ж, по крайней мере, она пыталась.
Они
В комнате общежития царила тишина, окутанная полумраком после полуночи. Учебники Энид лежали забытыми — один всё ещё открыт, страница подчёркнута наполовину; маркер брошен у изножья кровати, рискованно незакрытым.
Энид лежала плашмя, вальяжно болтая ногами в воздухе. Оверсайз майка соскользнула с плеча. Волосы собрались в неаккуратный пучок; несколько локонов обрамляли лицо, пока она озорно напевала, склонившись над коленями Уэнсдей.
Уэнсдей, сидевшая скрестив ноги и изо всех сил старавшаяся выглядеть непроницаемой, держала на колене томик «Ритуальной истории культов смерти Восточной Европы» в сафьяновом переплёте. Она прочитала один и тот же абзац трижды.
Глиттерная ручка Энид — разумеется, розовая, — медленно выводила серпантинные линии по всей длине предплечья Уэнсдей.
«Думалось мне, это учебная сессия», — пробормотала Уэнсдей, не поднимая головы, хотя голос выдавал лёгкое напряжение. Кончик ручки невероятно щекотал.
«Так и есть, — вкрадчиво произнесла Энид, переключаясь на золотой цвет и украшая бицепс плеядами. — Изучение анатомии Аддамс. Во имя чистой науки».
«Я прокляну каждую блёсточную ручку».
Энид рассмеялась тихо и задорно над пустой угрозой. «Ты такая забавная, детка».
Бровь Уэнсдей дёрнулась — почти незаметно — румянец пополз по затылку от ласкового обращения. Она не ответила, но рука, обхватившая талию Энид, сжалась чуть сильнее. Собственнически.
Блондинка прижалась ближе.
Забралась к провидице на колени — без приглашения, но с полным на то правом — и начала вырисовывать дальше. Теперь тело готессы покрывал красочный орнамент, начинающийся с шаблонного смайлика на запястье. За ним последовали сердечко, летучая мышь, а затем слепящий, улыбающийся череп прямо на предплечье.
Она нарисовала очередное сердечко прямо под подбородком Уэнсдей и наклонилась, прижимаясь к нему поцелуем. Дыхание согревало кожу, испачканную чернилами.
Энид торжественно ухмыльнулась ей в плечо.
Уэнсдей медленно выдохнула через нос, свободная рука рефлекторно обхватила талию девушки, чтобы прижать её к себе.
«Ты делаешь это нарочно».
«Что именно? — невинно спросила Энид, старательно выводящая петлю на горле, сопровождая содеянное мягкими поцелуями. — Отвлекаю женскими чарами, пока ты пытаешься читать о погребальных обрядах? - Никогда».
Уэнсдей захлопнула книгу со смиренной окончательностью.
Энид моргнула. «Ой-ой».
Она едва успела засуетиться, прежде чем Уэнсдей перевернула её, стремительно и бесшумно, с хищнической грацией устраиваясь на бёдрах. Глиттерные ручки конфисковывались из рук блондинки и отбрасывались через всё помещение, как бесполезное оружие.
«О нет, — сказала Энид, наполовину смеясь, наполовину задыхаясь. — Их поиск займёт вечность!»
Уэнсдей не ответила. Вместо этого потянулась к ящику тумбочки. Когда повернулась обратно, чёрная перьевая ручка блеснула в руке, подобно стилету.
Улыбка Энид померкла. Дыхание перехватило.
«Уэнс...», — прошептала она, — «... что ты делаешь?»
Уэнсдей наклонилась и коснулась губами челюсти Энид.
«Если уж смеешь пачкать меня, — пробормотала она, — могу ответить взаимностью».
Энид не шелохнулась. Даже когда Уэнсдей задрала её майку выше, обнажая шелковистую линию талии и впадину бедра.
Ручка коснулась кожи — и Энид ахнула.
Уэнсдей выводила методично. Осторожно. С благоговейным нажимом и прецизионностью художника. Почерк — безапелляционный, чистый, бесспорно уникальный — развернулся по коже Энид инкантацией.
Энид не знала, что там написано. Лишь чувствовала, как скользили чернила. Как свободная рука Уэнсдей легла на её обнажённый живот, удерживая на месте.
«Я размажу это», — прошептала она, запыхавшись.
«Надеюсь, так и поступишь, — сказала Уэнсдей. — Чернила на тебе — это подлинное искусство».
Она продолжала, дыхание отдавалось теплом на рёбрах Энид, а губы следовали за строками томными поцелуями. Закончив последнее слово, готесса запечатала его поцелуем.
Энид издала звук — нечто среднее между вздохом и стоном — и сжала пальцы на простынях.
«Скажи мне, что там начертано», — прошептала она.
Уэнсдей взяла паузу.
«"Ты моя. Навеки. Прекрасная. Катастрофическая. И я твоя, столь же губительная"»
Энид повернула голову и улыбнулась — пунцовая, запыхавшаяся, влюблённая.
«Господи. Звучит как угроза и любовное письмо одновременно».
«Так и есть, — сказала Уэнсдей. — Я складно выполняю несколько задач фатальной важности кряду».
Энид рассмеялась — затем прытко и с шальной улыбкой перевернула их обеих, чтобы зацеловать Уэнсдей до гипервентиляции и, возможно, под сурдинку похитить ручку (спойлер: она её похитила).
¸.·✩·.¸¸.·⍣✩
Я знала, что обречена с того первого раза, когда ты прикоснулась ко мне, будто я была чем-то мягким и сакральным, и ни единая частичка меня не воспротивилась. Ты не спрашивала. Просто знала, куда надавить. Где задержаться. Где я сдамся. И я бы позволила — Позволила бы поклоняться мне, как ты это делаешь в своём творчестве. Позволила бы отметить меня, как свою. Позволила бы брать и опустошать меня, пока я не позабыла бы собственное имя, запечатлевши лишь твоё.
